Мои родители расходились медленно, как континентальные плиты Африки и Южной Америки под действием могучих подземных сил. Казалось, что силой, растаскивавшей их в разные стороны, была Олли. Мама твердила, что Олли совсем от рук отбилась: та регулярно пропускала занятия в школе, а дома за ней тянулся стойкий запах травки. Она взывала к папе о помощи, но тот недооценивал проблему, считая, что Олли вырастет из этого состояния, как дети вырастают из старой обуви.

Когда Олли исполнилось шестнадцать лет, она сдала на права. Мама сказала, что о собственной машине Олли не может быть и речи; но вскоре на нашей подъездной дорожке появился желтый «Фольксваген жук». Папа объяснил, что маме будет проще, если дочь будет ездить в школу и на тренировки самостоятельно. Олли обняла папу, прыгнула на водительское сиденье и умчалась на своей новой машине.

– Почему плохим полицейским всегда должна быть я? – возмутилась мама, стоя на подъездной дорожке.

– Ну, не в этом же дело… – оправдывался папа.

– А ты у нас все время добренький!

– Лоррейн…

– Девчонку совершенно некому приструнить.

Через пару месяцев Олли попала в аварию, и мама хотела отобрать у нее ключи, но папа вступился за дочь: «Это по неопытности, она научится». Хотя даже я знала, что Олли хранит в бардачке запас травки, папиросной бумаги и капель для глаз. Потом она начала пропускать тренировки. Сначала тренер смотрел на это сквозь пальцы и разрешал ей участвовать в соревнованиях; бегала-то она хорошо и приносила победу своей команде. Но однажды на турнире от нее так несло травой, что чьи-то родители пожаловались, и тренеру пришлось ее выгнать. Он объяснил папе, что у него не было выбора.

У Бена были длинные волосы; он водил фургон и работал в зоомагазине. У него была жизненная цель – открыть магазин серфинга и скейтбординга на Род-Айленде, где его семья проводила лето. Он окончил школу на два года раньше Олли и был потрясающе привлекательным. Он носил тяжелые ботинки и фланелевые рубашки, а когда поднимал руки вверх или подпрыгивал, чтобы поймать диск фрисби, можно было заметить ручеек темных волос, тянувшийся от пупка в джинсы. Олли любила ходить в зоомагазин после закрытия; Бен выпускал всех щенков из клеток, и они лазили у нее по всему телу. Олли как-то сказала, что это лучше, чем секс, и я с умным видом кивнула, хотя в то время еще не вполне постигла механику полового акта. (Слово «проникновение» приводило меня в ужас.)

Когда Олли сказала, что хочет позаниматься серфингом, Бен собрался в поездку: набил холодильник пивом и лимонадом, купил вяленого мяса и чипсов и записал кассету с их любимыми песнями. Мама напомнила Олли, что в эти выходные проводится тест для поступления в вузы. Олли сказала, что ей все равно.

– Это твое будущее, юная леди!

– Это твое будущее, – парировала Олли.

Вечером сестра предложила мне сто долларов, если я сдам за нее тест. Мне хотелось ей помочь, и я бы с радостью сделала это бесплатно, но побоялась, что меня разоблачат. Олли расценила мой отказ как предательство.

Мама отвезла сестру в школу на тест сама. Через полчаса ей позвонили оттуда и сообщили, что Олли исчезла: весь класс сидит, склонившись над своими работами, а ее парта пуста. Она ушла, оставив незаполненными странички с бледными продолговатыми окошками для ответов.

Папа все еще хранил спокойствие. Хотя Бен, по мнению нашей мамы, не был «подходящим парнем», было заметно, что он оказывает на Олли успокаивающее воздействие. С ним она переставала быть сердитой бунтаркой, иногда была даже ласковой.

– Раз она с ним, ничего страшного, – предположил папа.

– С чего ты взял? – фыркнула мама.

Тогда папа вызвался поехать на Род-Айленд поискать Олли.

– Думаю, это бессмысленно. – Мама обессиленно рухнула на кухонный стул, так, что ее теннисная юбка задралась, обнажив кружевное нижнее белье. Обратив взор на меня, она изрекла: – И как это ты получилась такой хорошей?

Похвала прозвучала как упрек.

Когда в воскресенье Олли не вернулась, мы вдруг обнаружили, что даже не знаем фамилию Бена. Мать начала обзванивать друзей Олли, тренера и девушек из команды по легкой атлетике. Отец хотел расклеить по всему городу объявления с фотографией, но мама отвергла это предложение: «Она не кошка какая-нибудь». Наутро мы с папой пошли в зоомагазин. Оказалось, он закрыт по понедельникам; за стеклом слышались только приглушенные повизгивания щенков.

Отец отвез меня домой к маме – ждать – а сам поехал искать Олли на заправках и в торговых центрах по всем окрестностям. В какой-то момент он остановился у школьного стадиона и залез под трибуны. Он увидел, что из кучи гниющих листьев торчит что-то белое и гладкое, и на миг вообразил, что это может быть голова Олли – что безжизненное тело его дочки валяется в мусоре под трибунами. Когда он подошел ближе, колени его подогнулись, а сердце судорожно сжалось. Умоляя богов, управляющих судьбами пропавших детей, пощадить его дочь, отец стал разгребать руками влажные листья. Там оказалась бутылка из-под отбеливателя.

Наконец, родители сдались и позвонили в полицию. Там ответили, что это частая история, через два-три дня подростки обычно являются домой, но так и быть, Олли поищут. Папа предложил нам всем успокоиться и отдохнуть, хотя это было невозможно. Вопросы, которые никто не осмеливался задать вслух, витали в воздухе. Может, Олли ловила попутку и остановила не ту машину? Может, она сейчас заперта в подвале у психопата? Может, Бен сам психопат?

Олли, как ни в чем не бывало, появилась на пороге два дня спустя. Папа был вне себя от радости, мать – вне себя от ярости. Она потребовала объяснений: Олли должна хотя бы отчитаться, где была и чем занималась.

– Ты хоть представляешь, как мы за тебя переживали?

Олли продолжала стоять молча; волосы и одежда у нее были грязными.

– Ты слышишь меня? Оливия! – повысила голос мама. – Отвечай!

– Ты закончила? – закатила глаза Олли.

– Я – закончила? Милая моя, я еще даже не начинала! – От гнева мама вся напряглась, вытянувшись как штык. Олли протиснулась мимо нее и направилась в свой подвал. Мама повернулась к отцу: – Сделай что-нибудь!

– Давай остынем, – ответил тот. – Оставим ее в покое.

– Как ты можешь вставать на ее сторону!

– Родная, я не встаю на ее сторону, но допросом ты ничего не добьешься.

После ужина папа положил на тарелку свиных отбивных, кукурузы и салата, подошел к двери Олли и тихонько постучал.

– Олли?

Ответа не было.

– Олли-олли-оксен-фри…[7]

Молчание.

До сих пор не понимаю, что себе думал папа о поведении Олли, почему он вступался за нее тогда, да и на протяжении всей жизни. Все мы в глубине души признавали, что боимся ее, хоть и не говорили об этом вслух. Причины для опасения имелись: в ответ на любой вызов Олли впадала в одно из двух состояний – ярость или апатию. Когда папа вернулся с ужином Олли на кухню, мама хмуро загружала тарелки в посудомоечную машину. Забрав у него тарелку, она не стала заворачивать ее в фольгу, а вывалила содержимое в мусорное ведро.

– Я не собираюсь так жить, – произнесла она.

– Что ты такое говоришь?

– Пора подумать о школе-интернате.

– Она же еще ребенок, – сказал папа.

– Ты сам-то понимаешь, что несешь?

Я вышла с кухни, не дожидаясь, что ответит отец.

Мне было страшновато спускаться в подвал, но еще больше стыдно перед сестрой, что я не сдала за нее тест, и я решила узнать, злится ли она на меня еще или нет.

Я осторожно постучала.

– Олли?

– Что?

– Можно войти?

Она успела помыться и, завернувшись в полотенце, слушала свой любимый с недавних пор альбом «Dark Side of the Moon» группы «Пинк Флойд». На обложке была изображена треугольная призма, преломлявшая луч света в радугу.

– Ты на меня еще сердишься?

На полу стояла коробка с солеными ирисками. Олли подтолкнула ее ко мне ногой.

Директор школы вызвал родителей и сообщил им, что из-за плохих оценок и пропусков занятий Олли придется остаться на второй год; а еще он настоятельно рекомендовал отправить ее на психиатрическое обследование. Узнав, что она не закончит школу вместе со своим классом, Олли взорвалась:

– Да хер там!

В ее речи теперь нередко проскальзывали бранные слова.

– Это уже не тебе решать, – ответила мама.

– Никто меня не сможет заставить!

– Оливия, у тебя нет выбора.

– Ну, хотя бы Бен меня любит…

– Родная, мы тебя любим, – сказал папа.

– Тогда зачем вы так со мной поступаете? – воскликнула Олли, хватая ключи. Это был ее классический трюк: заставить других чувствовать себя виноватыми в том, что она сама натворила.

В тот вечер я на автопилоте накрыла стол на четверых, хотя ужинали мы теперь чаще всего втроем.

– Они просто делают ее крайней, чтобы другим неповадно было, – произнес отец, отодвигая тарелку, словно в знак того, как трудно ему переварить происходящее.

– А из команды тоже ни за что выгнали? – напомнила мама, знавшая, как сильно его задел тот случай.

– Угу, хорошо им теперь? – Без Олли команда опустилась в самый конец турнирной таблицы. – Надеюсь, они довольны.

– Не в этом дело. Она вела себя неправильно.

– Можно было просто отстранить разок от соревнований, вот и все.

– И к чему ты клонишь? Что должна думать Эми? Что принимать наркотики – это нормально? – вопрошала мать, используя меня как аргумент, молчаливый и даже глухой.

– Лоррейн, это всего лишь травка…

– Это наркотик!

Мать вскочила из-за стола, метнула тарелку, как диск фрисби, в раковину и бросилась вон из кухни.

– Ну, успокойся, пожалуйста. – Папа поймал ее за руку.

– А ты, я смотрю, спокоен и счастлив, да?

– Да нет, же, родная, но ты слишком разнервничалась.

– Твою дочь выперли из школы! Она принимает наркотики!

– Она не первый ребенок, который попробовал покурить…

Мать сердито посмотрела на него, потом перевела взгляд на меня.

– Хорошенький разговор при ребенке!

* * *

Зная, что Олли никогда не согласится пойти к психиатру по доброй воле, мама вытащила ее из дома под каким-то надуманным предлогом. Мне было совестно, что я не предупредила сестру.

– Не смей трогать мои шмотки! – крикнула Олли, когда они выезжали из гаража.

Едва машина скрылась из виду, я приготовила все необходимое для одной из моих любимых игр – «Сапожник». У папы была электрическая машинка для чистки обуви – такая капсула, похожая на пушистую гусеницу; касаясь щетиной ботинка, она жужжала, как циркулярная пила. Она меня просто завораживала. Отец говорил, что эта машинка разок чуть не оторвала ему палец, и велел не трогать ее. В отличие от Олли, мне этого было достаточно. Я не из тех детей, кто норовит потрогать горячую плиту или постоять на карнизе. Я надела старый фартук, разложила кремы для обуви, выстроила в рядок папину обувь и принялась «чистить» ее, хотя больше изображала усердие, конечно. Да, в четырнадцать лет поздновато предаваться таким фантазиям, но знакомые маленькие миры, которыми я управляла, меня успокаивали.

Оставшись дома одна, я сделала то, чего никогда не делала: щелкнула манившим меня серебристым выключателем. Машинка зажужжала, щетинки быстро завертелись. Я еще раз нажала выключатель, и щетка с приятным щелчком затихла, постепенно замедлив вращение до полной остановки. Сделав так еще несколько раз, я приложила крутящиеся щетинки к одному из отцовских ботинок: тусклая кожа на нем засверкала. Довольная результатом, я нагнулась за кремом для обуви, и машинка внезапно ухватила клок моих волос. С нахлынувшей тошнотой я почувствовала, как от моей головы отрывается кожа. Из глаз брызнули слезы, я попыталась вырваться. Потом машинка издала визг, похожий на звук скользящих по асфальту шин, и чудесным образом отключилась. В нос ударил тошнотворный сернистый запах горящих волос, и меня чуть не вырвало.

Волосы туго накрутились на ось, как шнур на катушку, и освободиться можно было только срезав их. Изогнувшись, я дотянулась до ящичка отцовской тумбочки и принялась шарить там вслепую, надеясь отыскать какие-нибудь ножницы. Мне попались щипчики для ногтей на ногах; я лихорадочно кромсала ими волосы, пока не освободилась. Если бы Олли это видела, она бы смеялась до упаду. В каком-то мультфильме я видела такой забавный эпизод с волосами. А теперь держала в руке клочок собственного скальпа. Кровавое пятнышко на голове, бывшее поначалу размером с маленькую монетку, растеклось до размера серебряного доллара.

Паника стихала, а боль усиливалась. Я быстро убрала всю обувь, кремы и щетки, отчаянно пытаясь скрыть все улики, как будто заметала следы на месте преступления. Я распутала тот клок волос, который намотался на ось машинки, завернула его в салфетку и зарыла в мусорном баке на улице. Проверяя пределы собственного терпения, я потрогала больное место на голове и хладнокровно взглянула на оставшуюся на пальцах жидкую кровь. Потом я раздвинула волосы, рассмотрела рану в мамином увеличивающем зеркальце и промокнула кровь ватным тампоном. Увидев, как быстро пропитываются волокна, я чуть не потеряла сознание.

Боясь упасть, я опустилась на пол ванной. Не знаю, сколько я там просидела, но когда встала, на коврике осталось пятно крови, поэтому я скатала его и спрятала под кровать. Чтобы скрыть проплешину, я зачесала волосы набок и закрепила их заколкой, которую нашла в старой спальне Олли. С тех пор, как она перебазировалась в подвал, никто в этой комнате почти ничего не трогал. Оставленные на столе ножницы так и лежали раскрытыми, как девочка с раскинутыми ногами.

Наши с сестрой комнаты, с общей ванной посередине, были очень похожи: обои одинакового цвета и мебель с такой же отделкой, одинаковые покрывала и наволочки. У кровати Олли был старомодный балдахин, который мне очень нравился, а ей больше нравилась моя кровать в виде саней. Она прыгала в этот воображаемый экипаж, хватала воображаемые вожжи и удирала от погони, ограбив банк и убив кассира. В детстве мы носились из одной комнаты в другую; во всех играх Олли всегда брала на себя доминирующую роль. Только позже я осознала, сколько садизма было в наших развлечениях: я играла Любопытного Джорджа, а Олли была Человеком в Желтой Шляпе[8]. Она загоняла меня под корзину и сидела на ней, а я вопила, чтобы меня выпустили. А еще Олли играла убийцу Билла Сайкса из «Оливера и компании» и гонялась за мной по всему дому с кухонным ножом. Я запиралась от нее в ванной, а она грозила мне, просунув лезвие под дверь. Но я продолжала с ней в это играть.

Вернувшись домой после визита к психиатру, Олли ураганом пролетела по дому, сунула в рюкзачок какую-то одежду и умчалась к Бену.

– Все прошло хорошо, – сообщила мать без своего обычного сарказма.

Стоя у шкафа в прихожей, она бросила на меня через плечо такой взгляд, каким на дороге проверяют, не приближается ли сбоку машина.

– Что-то изменилось? – Теперь она окинула меня с головы до ног тем пронзительным взглядом, с которым проверяла, помыла ли я за ушами и почистила ли зубы.

Я ужасно боялась, что она разглядит пятно под волосами, но мама была слишком раздражена после поездки.

– Не знаю, Эми, сдаюсь! – сердито произнесла она, хоть я и не предлагала ей угадать. – Мне сейчас некогда.

Вообще-то, я любила задавать родителям вопросы-загадки: сколько оленей живет на нашей планете (примерно двадцать пять миллионов); как звали шимпанзе, которого отправили на орбиту (Хэм); сколько спиц в колесе велосипеда (в среднем тридцать две).

– Я зачесала пробор по-другому, – тихо сказала я.

Мать еще раз внимательно посмотрела на мою голову и произнесла без всякого выражения:

– Это-то я вижу.

Излишне энергично гремя вешалками, она повесила пальто в шкаф и сообщила, что собирается вздремнуть.

– Просто потрясающе! – Папа выставил большой палец и прищурился, словно собирался меня нарисовать.

У меня из глаз потекли слезы.

– Правда! Мне нравится! – Папа потискал меня за плечи. – Что с тобой, Зайка?

Я ничего не ответила. Алая монета жгла голову. Отец попытался поцеловать меня в макушку, но я увернулась – боялась, что выскочит заколка. На следующий день, когда я была в школе, мама нашла под кроватью окровавленный коврик и обрадовалась, решив, что у меня наконец-то начались месячные. «Милая, тут нечего скрывать!» У меня не хватило смелости признаться, что это кровь из головы.

В апреле того же года наши родители сделали последнюю попытку поддержать видимость полноценной семьи: решили сообща съездить в столицу. Олли отказывалась ехать. К тому времени мама с папой успели понять, что заставлять ее бесполезно, поэтому подкупили, предложив отдельную комнату в мотеле – то есть мне предстояло спать на складной кровати в номере родителей. Даже после этого Олли продолжала ныть до самого отъезда. В машине она сидела отстраненно, погрузившись в свои мысли. Странно было уже то, что она отказалась от предложенных конфеток ассорти. Обычно она выхватывала у меня весь пакетик и опрокидывала себе в рот.

Центральным пунктом поездки была выставка в Смитсоновском институте «Стейбен: семьдесят лет американского стеклоделия», которую хотела посмотреть мама. Впервые она увидела стекло этой фирмы еще в детстве, когда на Всемирной выставке 1939 года, по ее словам, попала в настоящий хрустальный лес. В моем списке первым пунктом шел Национальный зоопарк; хотелось увидеть недавно прибывших из Китая гигантских панд Лин-Лин и Син-Син. Для полноты ощущений отец запланировал поездку так, чтобы она выпала на сезон цветения сакуры. Он назвал нашу поездку паломничеством, и я ждала ее с волнением, хотя старалась не показывать Олли своего нетерпения.

«Добро пожаловать в Делавэр». Мы остановились пообедать на придорожной площадке для пикников. Олли первой подошла к столикам.

– Да тут везде птичье дерьмо! – Она перебегала от столика к столику и шлепала ладонью по каждому, словно играла в «утка-утка-гусь»: – Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Столы были не такими грязными, какими их выставила Олли, но когда отец попытался убрать птичий помет носовым платком, он только размазал белую пасту, и стало еще хуже.

– Фу, гадость!

Мама села за один из столиков и, открыв термос с кофе, объявила, что это вполне преодолимые трудности. Пока мы разворачивали сэндвичи, Олли продолжала бродить вокруг. Я приступила к своему ритуалу снятия хлебной корки единым куском. Это было одно из моих небольших, но важных удовольствий: снять кожуру с апельсина целиком или заточить карандаш так, чтобы стружка не сломалась. Олли терпеть не могла моей обстоятельности и любимых кропотливых занятий: долгие вечера я проводила, собирая карточные домики, пазлы или цепочку из оберток от жвачек. Дело было не в недостатке терпения; просто ее ум работал быстрее и лихорадочнее моего. Иногда она начинала стучать под столом ногой, как отбойным молотком, или хрустеть суставами пальцев, словно сбрасывала излишек энергии.

Когда я добралась до сложного запекшегося края хлебной корочки, Олли выхватила у меня сэндвич, смяла его в шар и метнула в кусты.

– Выбешиваешь, зануда!

Никто из нас и слова не успел сказать; из кустов тут же взлетела целая туча ворон и набросилась на хлеб. Олли принялась кричать им в ответ:

– Кар! Кар! Кар!

В это время к стоянке подъехала еще одна семья; едва начав расстилать скатерть на загаженном столике, они услышали крик Олли и торопливо отошли подальше. Казалось, раздвинулся некий занавес, и наше семейство вновь оказалось в центре сцены, исполняя спектакль, который мы не хотели никому показывать.

Вороны опустились на землю возле парковки, и Олли кинулась туда. Она захлопала руками и громко каркнула; птицы одновременно поднялись в воздух – словно черный плащ взметнулся. Мать погнала нас к машине, а отец подобрал пакеты и фольгу и выбросил в мусорку. Прежде чем закрыть термос, он попытался напоследок глотнуть кофе, но мама махнула рукой в сторону машины: поехали быстрей. Я ждала, что она отругает Олли, но она просто велела отцу сесть за руль, и он вывел автомобиль на шоссе.

– Ма-ам! – взвыла я.

– Что о нас подумают? – услышала я в ответ.

Закутавшись с головой в свое одеяло, я тихо закипала. А Олли стала тихонько напевать строчку из песни «Пинк Флойд» о людях, проводящих жизнь в тихом отчаянии. Она, конечно, имела в виду нас, точнее меня. Ей нужен был достойный противник, а я слишком легко сдавалась, не вступая в бой, к которому она так стремилась. Но на сей раз, разозлившись на сестру как никогда, я вылезла из-под одеяла, набросилась на Олли сзади, схватила ее за волосы с обеих сторон головы и дернула изо всех сил. Она откинулась назад и взвизгнула так громко, что мой отец резко повернул руль; фургон на соседней полосе вильнул в сторону, чтобы не врезаться в нас, за ним другие: машины уворачивались, водители отчаянно сигналили. Отец потерял контроль над автомобилем, и тот вылетел с дороги. Мать закрыла глаза руками. В это время Олли вдруг вытянула ногу и дважды сильно пнула меня, сначала в живот, потом в бедро. Я согнулась пополам на полу перед задним сиденьем. Отец резко затормозил, и я ударилась головой о дверцу машины.

Мы остановились на обочине. Какой-то парень на грузовике показал нам средний палец и крикнул «мудак», проезжая мимо. Олли тоже показала ему средний палец.

– Оливия! – крикнула мама.

Отец заглушил двигатель и сидел, наклонившись вперед. На какое-то жуткое мгновение мне представилось, что он умер. Потом он выпрямился.

– Лор, ты цела?

Мама взялась за голову руками, словно проверяя, не развалилась ли та, и кивнула.

Я думала, что он спросит и нас, но вместо этого отец, перекинув локоть через спинку сиденья, сердито посмотрел на меня.

– Ты что, хочешь, чтобы мы все убились?

Голос его прозвучал так гневно, что я испугалась и на время забыла о боли и несправедливости всего происходящего. Наш папа, которого было очень нелегко разозлить, теперь был просто в ярости.

– Если вы не перестанете драться, я разворачиваюсь, и мы едем домой. Вы этого хотите?

Маме явно понравился этот ультиматум – редкое пробуждение патриархата. Все это время она ждала, когда же отец проявит инициативу и возьмет власть в свои руки.

– Оливия? Эми? Вы слышите меня?

– Да и пожалуйста, – буркнула Олли себе под нос.

– Что ты сказала?

Оливия сложила руки на груди в идеальном жесте беспечности, равнодушия и отвращения.

– А я с самого начала никуда не хотела ехать.

– Прекрасно, – произнес отец и повернул ключ зажигания. – Едем обратно.