Жука стояла словно чугунная статуя, выточенная в лучших традициях архитектуры тоталитарных цивилизаций. Лицо её застыло в выражении настолько равнодушного презрения, что у Валентины закралась мысль: возможно, где—то на планете Кляпы проводятся ежегодные олимпиады по презрительному молчанию, и Жука многократно брала там золото. Холодные, вымытые начисто от эмоций глаза смотрели на них так, будто перед ней стояли две неодушевлённые консервные банки, позорно не дотянувшие до норм выработки.

Комната на мгновение застыла вместе с ними: только занавеска на окне, качнувшись под порывом ветра, бессмысленно зашевелилась, словно махая им на прощание. Павел первым очнулся из оцепенения – каким—то трогательно комичным движением схватил край одеяла и стал тщетно натягивать его на Валентину.

Одеяло сопротивлялось, застревало где—то на уровне её коленей, Павел мял его руками, дёргал, тряс, словно пытался затолкать обратно в матку давно рожденного ребёнка. Всё происходило с таким комическим отчаянием, что Валя даже вцепилась в край кровати, чтобы не зафыркать в голос, хоть и понимала, что сейчас не самое подходящее время для истеричного смеха.

Жука не шелохнулась. Если бы кто—то тогда зашёл в комнату, он бы решил, что это выставка восковых фигур: суровая надсмотрщица, застенчивая беглянка и её неловкий спаситель, вооружённый одеялом. Всё это происходило в атмосфере сгущающегося абсурда, где между страхом и фарсом уже не существовало границы.

Пока Павел сражался с тканью, Жука, не меняя положения головы, разомкнула губы. Голос её прозвучал чётко, сухо и бездушно, словно автоматическое объявление в аэропорту о переносе рейса по причине всеобщего апокалипсиса. Текст был произнесён без единого колебания, без тени сомнения, будто в сто первый раз на день:

– Валентина Проскурина, субъект биологической арендной программы «Кляпа—37/А» – признана провалившей миссию. А также объект внедрения «Кляпа—Стартер—Плюс» признан утратившим полезность. Согласно протоколу №183, вы подлежите немедленной утилизации.

Она не повысила голос, не изменила интонацию – было в её речи что—то столь будничное, что Валя почувствовала себя не то что преступником, даже не пациентом дурдома, а списанным инвентарём, вроде старого дырявого ведра, которому теперь полагается тихо уйти в небытие.

Павел прекратил мучить одеяло. Его взгляд лихорадочно метнулся по комнате, точно у старого лабрадора, осознавшего, что его ведут не на прогулку, а к ветеринару. Он, должно быть, надеялся найти какое—то оружие – монтировку, дубинку, меч, лазерную пушку, в крайнем случае – сломанную табуретку. Его глаза скользнули по облезлой тумбочке, на секунду задержались на пыльной вазочке с засохшей геранью, нырнули под кровать – и, наконец, с безысходностью обречённого наткнулись на единственное, что могло бы хоть как—то пригодиться в борьбе за жизнь: одинокий тапок.

Тапок лежал посреди пола, повернувшись носком к Валентине, как упрёк всему их бытию. Синий, с протёртым краем и лохматой подошвой, он больше походил на печальный символ ухода человеческого достоинства, чем на оружие против космической исполнительницы приговоров.

Павел замер. Выражение его лица напоминало безмолвный крик человека, которому только что сообщили, что вся его армия вооружена водяными пистолетами против танковой дивизии. Валентина вцепилась в край матраса так, что пальцы побелели. Где—то глубоко внутри неё, между животом и лёгкими, роились мелкие панические пузырьки, готовые взорваться самым неподходящим образом.

Жука, между тем, не сводила с них глаз, словно сканировала их внутренности на предмет остаточной полезности. Её безжалостный взгляд прошивал комнату насквозь, разносил по углам и без того хилую надежду. Даже старая люстра, повисшая на проводах в углу, словно почувствовала весь масштаб катастрофы и жалобно качнулась.

Комната наполнилась вязкой, душной тишиной, прилипавшей к коже, к горлу, к глазам. В этой тишине тапок на полу казался последним бастионом сопротивления, последней линией обороны между ними и бездушной машиной под именем Жука.

И в этой неподвижную, абсурдную сцену хотелось закричать: «Занавес!» – но никто не торопился спасать их из этой комической трагедии.

Павел вдруг шагнул вперёд – неуверенно, но с каким—то странным, обречённым достоинством, как бухгалтер, решивший признаться в подмене годового отчёта. В тот же миг его тело окуталось мягким голубоватым свечением, будто в нём открыли миниатюрную резиденцию северного сияния. Свет заплясал по облупленным стенам, лениво облизал облезлый шкаф, тронул старую люстру, заставив ту закачаться ещё сильнее, словно и она в шоке от происходящего.

Сам Павел выглядел при этом так, словно его нарядили ёлкой и забыли повесить гирлянды: свет исходил отовсюду, придавая его фигуре очертания чего—то одновременно торжественного и до обидного нелепого. Валентина, не в силах отвести глаз, подумала, что вот так, наверное, и выглядел бы Спаситель, если бы родился не в Вифлееме, а в подсобке у завхоза.

Жука, до того стоявшая как вбитая в бетон тумба, впервые за всё время проявила признаки жизни. Её брови, напоминавшие два тщательно отполированных моста через реку Скуки, взлетели вверх с такой стремительностью, будто собирались отправиться в самостоятельное кругосветное путешествие. Более того, она сделала крошечный шаг назад – жест отчаянного уважения к неизвестной угрозе, которое позволяли себе даже контролёры с планеты Кляпы.

Павел между тем остановился в центре комнаты, источая сияние и величие с тем видом, будто собирался вручать грамоты за особые успехи в области бытового идиотизма. Голос его, спокойный и торжественный, прокатился по прокуренной комнате, словно гул трубы в полуразрушенном кафедральном соборе:

– Внимание. Идентификация. Код доступа: Колониальная Администрация Сектор—12. Я – Кляп. Старший брат объекта внедрения Кляпа—Стартер—Плюс. Глава колониальной администрации планеты Кляпы.

Валентина застыла на месте, ошарашенно хлопая ресницами, как пыльная кукла на витрине забытого магазина. В голове звенела пустота, с лёгким оттенком паники, абсурда и чего—то ещё – может быть, надежды, что она всё—таки спит. Одеяло, на которое Павел так старательно напяливал её секунду назад, соскользнуло вниз, медленно и лениво, как подкошенный от жары школьник на последнем уроке физики.

Внутри, где обычно гнездились страхи, сомнения и план побега в Тулу, неожиданно и очень громко завизжала Кляпа. Причём визг был настолько радостным, что Валентина едва не подпрыгнула на месте:

– Валюшка, спасение пришло! Спасение! Брателло нашёлся! Брателло в теле, Валюша!

И прежде, чем Валентина успела как следует испугаться собственного безумия, её рот сам собой раскрылся и громогласно, с каким—то неприличным воодушевлением выкрикнул в сторону светящегося Павла:

– Брателло, где ты так долго пропадал?! Ждал, когда меня в утиль спишут?!

Эта фраза, вылетевшая неожиданно даже для самой Валентины, повисла в комнате, как праздничный транспарант на похоронах.

Павел—Кляп, не моргнув глазом, кивнул с таким величием, словно именно этого вопроса ожидал всю вечность, а затем, излучая неподдельное братское ликование, с ленцой, достойной богов вселенской пошлости, протянул в ответ:

– Да ждал я, конечно, Кляпа! Ждал, когда тебя доведут до кондиции, чтобы можно было забрать не просто испуганный пакет нервов, а полноценную горячую штучку с умением визжать на весь сектор! Теперь хоть в парад по планете вези – будешь самой звонкой бабой колонии, а я с тобой на руках как старший брат, гордый до соплей и похабства!

Жука замерла, как испорченный андроид на последней стадии системного сбоя. В её взгляде смешались недоверие, административный ужас и что—то очень отдалённо похожее на искреннее потрясение.

Валентина стиснула зубы, чувствуя, как внутри поднимается истерический смех, который угрожает сорваться с губ и превратить всё это официальное безумие в нечто настолько нелепое, что даже занавеска у окна, казалось, шевельнулась от смеха.

Павел—Кляп, поймав паузу после своего торжественного признания и братского приветствия, важно вскинул голову и, не сбавляя абсурдного пафоса, произнёс тоном человека, ведущего экскурсию по самым мрачным уголкам собственного жизненного пути:

– Поясняю для особо впечатлительных. Павел Игоревич, классный руководитель младшей сестры Валентины, трагически погиб под колёсами маршрутки, совершая героическую попытку спасти упавший дневник с двойкой. Событие печальное, скорбное и крайне неудобное для школьного расписания. Не теряя ни секунды, я, как ответственный колониальный сотрудник, провёл экстренное вселение в освободившееся тело. Без согласования, но с соблюдением всех внутренних протоколов нашего департамента.

Он произнёс это так буднично, словно рассказывал о покупке дешёвых огурцов на распродаже: быстро, ловко и без возврата товара.

Жука слегка дёрнулась, как робомониторинг на заводе после удара гаечным ключом. Её металлический взгляд блуждал между Павлом и Валентиной, будто система, отвечающая за логическое мышление, начала дымиться и просить об отключении.

Павел—Кляп, не обращая внимания на её перегрев, шагнул ближе, всё ещё сияя, как добросовестный люминесцентный покемон.

– Следил за тобой давно, Валюшка, – сообщил он с такой нежной интонацией, что даже облупленные стены вокруг них будто смущённо покраснели. – Все твои отчаянные попытки жить по—человечески, все твои метания между фикусами, офисными кошмарами и твоим фееричным побегом из санатория – всё это транслировалось у нас в прямом эфире.

Он вдохновенно взмахнул рукой, как дирижёр, собирающий оркестр абсурда в финальный аккорд.

– Межгалактические соцсети валялись у твоих ног, Валюша! Мемы с твоим лицом приносили нам такие рейтинги, что планета Кляпы наконец поднялась с двадцать третьего места до двадцатого в списке самых весёлых планет сектора!

Валентина, застывшая посреди комнаты в положении застенчивого гнома, хлопала ресницами так часто, что в воздухе создавались лёгкие завихрения. В голове не умещалось: где она – и где межгалактический хит—парад. Но Павел—Кляп, судя по его сияющему лицу, считал это самым романтичным признанием за всю историю Вселенной.

Он на мгновение замер, словно собираясь с мыслями, а потом, потупив взгляд куда—то в пол, вдруг неожиданно для всех – а главное, для себя – заговорил совсем другим голосом, тёплым, живым, чуть дрожащим:

– Я… я тогда и влюбился, Валюша. Не как положено по нашим инструкциям, не как колониальный куратор в объект мониторинга, а совсем по—земному. По—глупому, но по—настоящему. Я смотрел, как ты бьёшься в этой чёртовой жизни, как ты изо всех сил цепляешься за нормальность в мире, где нормальности уже не осталось, и понял – всё, пропал. Безнадёжно. Ты для меня стала чем—то вроде маяка в этом бесконечном идиотизме Вселенной. Не идеальной. Не отфотошопленной. Настоящей. Такой, какой я всю жизнь мечтал кого—то полюбить. Со всеми твоими страхами, глупостями, прыжками в шкаф и руганью на кофемашины.

Павел улыбнулся как—то действительно глупо, по—щенячьи, и добавил:

– Так что, Валюшка, если уж суждено было вселиться в кого—то ради великого чувства, то только в того, кто мог бы потом стоять перед тобой вот так, светясь, как новогодний идиот, и рассказывать тебе об этом без капли стыда.

Он наклонился ближе, почти шёпотом, но так, чтобы даже мёртвая герань в вазочке могла всё услышать:

– А сегодня, Валюшка… Сегодня наконец настал день великого торжества. Миссия, над которой корпели лучшие умы планеты Кляпы, завершилась. Сегодня ты… – он сделал многозначительную паузу, отчего старая люстра сдавленно вздохнула в пыльной истерике, – зачала потомка!

Валентина широко распахнула глаза, в которых одновременно поселились ужас, обида и такое безысходное непонимание, что любой преподаватель биологии расплакался бы, бросив свой журнал в мусорную корзину.

Дрожащей рукой она вцепилась в свой живот, словно тот мог немедленно выдать ей справку о состоянии текущего абсурда. Глаза метались в поисках хоть какого—то доказательства происходящего, хоть какой—то щелочки нормальности, через которую можно было бы сбежать обратно в унылую реальность.

Губы Валентины дрожали, дыхание перехватывало от слов, которые так и не решались сложиться в вопросы. Наконец, она, с той осторожностью, с какой глухарь пробует на язык подозрительную ягоду, шёпотом, на грани слышимости, выдохнула:

– Как… это вообще возможно?.

Внутри головы, где до этого только изредка попискивала Кляпа, раздался долгий, смачный виртуальный вздох. И следом – тяжёлый, театральный стон, полный той обречённой усталости, какой обычно дышат преподаватели вечерней школы:

– Ну ты и темнота, Валя! Честное кляповское слово, с тобой надо начинать не с объяснений, а с фундаментального курса «Биология для самых тупеньких». С картинками. И шутками. И видеоинструкцией.

Валентина только сильнее вцепилась в край ночной рубашки, не решаясь спросить, что за «видеоинструкцию» имела в виду Кляпа.

А Павел—Кляп, сияющий, вдохновенный, смотрел на неё так, будто прямо сейчас собирался вручить медаль «За доблестную зачатию в особо тяжёлых условиях».

Но вдруг он, на секунду позволив себе нежную улыбку в сторону Валентины, тут же сменил выражение лица на суровое и безапелляционное, будто только что вспомнил, что он тут, между прочим, большая шишка с межпланетными полномочиями. Его лицо вытянулось, осанка стала безупречной, в голосе появился тот самый интонационный металл, которым на родных планетах обычно объявляют начало масштабной чистки кадров.

– Согласно пункту девять тысяч семьдесят шесть Кодекса межпланетного кураторства, – начал он тоном заведующего отделом взысканий, наизусть знающего все регламенты, – за систематическое нарушение протоколов эмпатии, за превышение служебных полномочий, за бесчеловечное обращение с объектом и особенно – за крайнее проявление административной тупости, ты, Жука, немедленно освобождаешь занимаемую должность.

Говорил он спокойно, размеренно, с той особой хищной вежливостью, за которой стояла безжалостная радость хищника, уже вонзившего зубы в добычу.

Жука, до этого державшаяся как бронетранспортёр на параде, вдруг жалобно дёрнулась. Лицо, ещё минуту назад напоминавшее неприступную гранитную стену, пошло трещинами. В её глазах впервые за всё это время мелькнуло что—то живое – паника, искренняя, густая, размазывающая её каменную невозмутимость в тонкую жалкую кашу.

– Прошу… – выдавила она, ломая слова, как пластмассовые ложки в школьной столовой. – Прошу учесть стаж! Более пятидесяти лет без единого внепланового выгорания! Все проверки проходила! У меня ипотечный модуль! Его ещё восемнадцать земных лет выплачивать! И… и пенсионный возраст подходит, можно же дослужить без модернизации…

Валентина, которой ещё недавно хотелось спрятаться под кровать, чтобы переждать всё это безумие, вдруг ощутила, как внутри неё распустился какой—то странный, тёплый цветок. Она переглянулась с Павлом, и в их взгляде, абсолютно синхронно, вспыхнуло первое за весь этот фееричный кошмар настоящее злорадство.

Да, подумала Валя, может, это и не слишком благородно – радоваться чужой беде. Но, с другой стороны, когда тебя несколько месяцев пинали морально, эмоционально и физически, радоваться маленькой справедливости – это почти священный долг.

Павел—Кляп молча кивнул ей, как будто подтверждая этот немой союз.

Потом, с видом бюрократа, который за день подписал сто двенадцать приказов об увольнении и собирается подписать сто тринадцатый, он величественно взмахнул рукой. Жест был таким ленивым, таким небрежным, будто он отмахивался от комара на корпоративном банкете, но в этой ленивости сквозила судьбоносность, сравнимая разве что с падением метеорита на вымирающий зоопарк.

Жука дёрнулась ещё раз, словно в неё попала молния. Из её тела с влажным, почти слышимым всхлипом вылетела тень – злобная, уродливая, похожая на жирную многоножку, только с мелкими зубками и крошечными, трясущимися кулачками. Существо какое—то время беспомощно повисело в воздухе, судорожно дрыгая коротенькими конечностями, а потом, издевательски визгнув, исчезло в пространственном вихре, оставляя после себя лёгкий запах пережаренной картошки и морального фиаско.

Тело Жуки, опустевшее и обмякшее, стояло посреди комнаты, как случайно брошенный на сцену костюм.

Павел—Кляп поправил невидимую мантию начальственного величия и, не сбавляя торжественного тона, объявил:

– На вакантную должность руководителя миссии, согласно экстренному распоряжению №456—К/22, назначается… – он нарочно выдержал театральную паузу, оглядев в этот момент полузасыпавшуюся Валю и полупрозрачный отблеск бывшей Жуки, – Кляпа.

Из груди Павла вырвался звук, напоминавший салют в честь закрытия планетарной ярмарки идиотов. Он гордо взмахнул руками, будто вручал победный кубок на межзвёздных играх абсурдистов.

– Поздравляю с повышением, Кляпа! Ваша новая должность предполагает переселение в более презентабельную оболочку. Тело… – он ткнул пальцем в сторону неподвижной Жуки—Собчак, – предоставляется в пользование.

В этот момент из Валентины с тихим, но отчётливо злорадным звуком вылетело нечто синеватое, похожее на ленивую мартышку с облезлым хвостом и выражением глубокой философской неудовлетворённости на морде. Мартышка повисела в воздухе, лениво покрутившись вокруг собственной оси, и потом одним грациозным прыжком шмыгнула в освобождённое тело.

Глаза Жуки—Собчак открылись. В них заплясал такой весёлый, наглый огонь, что Валя едва удержалась от рефлекторного отступления за ближайшую мебель.

Кляпа, в новом теле, сделала два энергичных шага, разминая суставы, как человек, который после долгого сидения на кассе вдруг получил свободу и премию в один день.

– Ну ты, брателло, конечно, красавец, – протянула она голосом, в котором звенела ехидная радость, – мог бы, между прочим, и сразу сказать, кто ты такой, а не устраивать мне месяцы трясок в трусах и марш—бросков по мужикам.

Павел—Кляп только развёл руками в театральном жесте вселенского невиновника, мол, «ну извини, служебная необходимость».

А Валентина, у которой на лбу уже пульсировала маленькая, но упорная венка, подумала, что в этой компании она будет выглядеть самой нормальной. Что, если вдуматься, страшно радовало.

Она вдруг почувствовала внутри странную пустоту – как будто кто—то невидимой рукой открыл форточку в её голове и основательно проветрил всю галерею тараканов. Пространство между ушами стало лёгким, прозрачным, почти звонким, как стеклянный стакан после мойки в посудомоечной машине.

На этом фоне в реальности, где люди обычно говорят ртом, а не голосом в голове, раздался бодрый, ликующий вопль, который, кажется, заставил дрогнуть даже старую раму на окне. Эхо этого вопля прокатилось по комнате, как мяч по пустому спортивному залу, задевая потрескавшуюся штукатурку и сдувая пыль с подоконника.

– Боже, какое просторное тело! – восторженно протянула Кляпа.

Пауза после её слов растянулась, как резинка на старых трусах: гулкая, неловкая, но почему—то торжественная. В эту паузу в голову Валентины влезла совершенно идиотская мысль о том, что, наверное, тела измеряют в квадратных метрах при аренде, а у Кляпы наконец—то попался люкс с балконом и встроенной гардеробной.

Голос Кляпы звучал теперь снаружи – из той самой обновлённой Жуки—Собчак, которая стояла посреди комнаты, пританцовывала на месте, шевеля плечами, крутя бёдрами и то и дело вскидывая руки, как дирижёр на генеральной репетиции безумного оркестра.

Её движения были настолько самозабвенными, что казалось, она собирается либо улететь, размахивая руками, либо устроить мастер—класс по управлению своей новой, прекрасно экипированной оболочкой. Каждое её верчение сопровождалось довольным подвыванием, будто маленький ребёнок наконец получил в подарок самый огромный в мире набор сладостей и теперь не знал, с чего начать: с карамелек или с шоколадных батончиков. Обувь на ногах предательски поскрипывала, словно пыталась успеть за радостным вихрем Кляпы, но безнадёжно отставала.

Тело бывшей надсмотрщицы блестело на свету всеми доступными способами: широкие плечи, крутые бёдра, внушительная грудь, крепкая шея, мощные икры и даже, прости господи, изящные пальчики на ногах – всё это хозяйство Кляпа обводила руками с такой искренней радостью, что Валентина заподозрила, будто её внутренняя попутчица наконец обрела идеальную оболочку мечты.

Каждую линию, каждый изгиб, каждый сантиметр Кляпа изучала с восторгом первооткрывателя, который неожиданно нашёл затерянный город золотых обезьян. Она трогала плечи, покручивала бёдрами, с явным удовольствием щупала грудь, периодически подхихикивая так звонко, что даже облупленная штукатурка начинала сыпаться от смущения. Валя поняла: ещё немного, и Кляпа действительно запрыгнет на ближайший стол и устроит показательную демонстрацию новых возможностей под аплодисменты возмущённого фикуса и охреневшей люстры.

Кляпа с восторженным причмокиванием хлопнула себя по бокам, затем по бёдрам, потом, не выдержав, три раза повернулась перед облупленным зеркалом, которое уныло висело на стене, будто единственный свидетель происходящего балагана.

– Ну наконец—то! – воскликнула она с таким энтузиазмом, словно только что победила в конкурсе "Лучший ремонт женского тела за 5 минут". Её голос звенел так звонко, что старая люстра на потолке, казалось, попыталась присесть от радости:

– Теперь я оторвусь по полной! Буду ходить, качать эти бёдра, махать этой роскошной грудью, словно праздничными флагами на планетарном параде! Буду щипать официантов за ягодицы, заказывать коктейли литрами и устраивать танцы на столах! Да я тут устрою революцию веселья, Валюша! Теперь всё это – моё, и мне плевать на все уставы галактики! Пусть готовят золотые медали за лучшие бедренные вращения года!

Жестами Кляпа походила на школьницу, получившую на Новый год празднично упакованную шоколадку – руками махала так активно, что воздух в комнате загудел, плечами трясла с таким энтузиазмом, будто собиралась сбить гипотетический снег с потолка, а бёдрами вертела, словно репетировала новый стиль танца для дискотеки межпланетного масштаба. Она то подпрыгивала на месте, пытаясь вжать свои новые формы в воображаемые узкие джинсы, то кружилась на одном месте, изображая звезду мыльной оперы в сцене великого воссоединения с давно потерянной семьёй. Каждое движение Кляпы излучало такую неистовую радость существования, что даже старый облезлый фикус, казалось, на миг ожил и приободрился, вскинув пару жалких листочков в знак солидарности.

Валентина, у которой от происходящего слегка дрожали коленки, потому что такого накала маразма не выдержала бы даже трижды прокалённая армейская сковорода, робко подалась вперёд. В её взгляде читалась та самая неуверенность, с какой отбывающие срок заключённые интересуются у охраны, будут ли им письма с воли.

– А мы… – выдохнула она, проклиная себя за эту странную привязанность к голосу, который столько месяцев сводил её с ума, – мы останемся друзьями?

Кляпа, в теле Жуки—Собчак, выдала размашистый, царственный жест – мол, подруга, да кто бы сомневался! – и махнула рукой так небрежно, что чуть не сбила с подставки увядающий фикус.

– Конечно, Валюша! – зазвенел голос Кляпы с такой лёгкой, лукавой насмешкой, что даже люстра чуть подрагивающим светом подмигнула Валентине. – Мы ещё пойдём в клуб, оторвёмся как следует! Только дай мне пару часов освоиться с этим… – она выразительно хлопнула себя ладонями по весьма выдающимся формам, – роскошным агрегатом.

Валентина сглотнула и криво улыбнулась, ощущая, как в её голове окончательно разворачивается гигантская ярмарка безумия с каруселями, гудками и фейерверками нелепости. Она чувствовала, что её жизнь с этого момента окончательно сорвалась в бездну – но не в страшную и холодную, как казалось раньше, а в какую—то странно тёплую, весёлую пропасть, где каждый новый виток обещал не погибель, а очередную порцию абсурдных приключений.

Всё происходящее больше не вызывало в ней паники: только смутное, щекочущее возбуждение, как будто она тайком подсмотрела за генеральной репетицией межгалактического цирка. И где—то в глубине души Валентина уже готовилась покупать билет на первый ряд, чтобы не пропустить ни секунды этого феерического кошмара.

Кляпа, ещё пару раз хлопнув себя по роскошным бёдрам и окончательно утвердившись в мысли, что этот новый «аппарат» заслуживает вселенского турне, гордо расправила плечи, выпятила грудь вперёд с таким азартом, будто собиралась маршировать на параде на Красной площади, и, не оборачиваясь, устремилась к выходу.

Её походка напоминала одновременно марширующего капитана и манекенщицу на показе мод для сумасшедших. Волны радости и самодовольства шли от неё такой плотной волной, что старая дверь, через которую она прошла, жалобно скрипнула, словно пыталась выразить свои эмоции, но не нашла нужных слов.

Валентина и Павел остались стоять в комнате, словно два персонажа из мультика, которым только что выдали повестку на обязательную службу в армии цирковых уродов. Оба молчали, переглядываясь с видом людей, которые случайно купили билеты на фестиваль сатаны и теперь вяло раздумывают, не пора ли сделать вид, что ошиблись адресом.

Из коридора донёсся весёлый гомон шагов и задорный, звенящий голос Кляпы, наполненный такой энергией, что даже обшарпанные стены санатория, казалось, начали вибрировать от избытка веселья:

– Ну что, красавчик! Идём, проверим мой новый агрегат в деле? Мне срочно надо тест—драйв устроить, а ты подходишь идеально: широкий лоб, узкие бёдра, минимум мозга – всё, как по стандарту!

Валентина, услышав это, так густо покраснела, что любой нормальный градусник, сунь его ей под мышку, мигом показал бы «вулкан». Её щеки горели так, что можно было бы заваривать чай на расстоянии вытянутой руки.

Павел, который выглядел так, будто ему только что выдали в руки свёрток с неизвестным радиоактивным содержимым, молча уставился на выбитую табличку с номером комнаты, будто надеясь, что она придумает, что им делать дальше.

Валентина, с трудом сглотнув, повернулась к нему и, неловко теребя край ночной рубашки, шёпотом, полным не столько страха, сколько отчаянной надежды на лучшее, выдохнула:

– Надеюсь… она хоть не сломает беднягу…

Голос её дрожал, словно тонкая паутинка на ветру, и Павел, несмотря на всю абсурдность происходящего, едва удержался от того, чтобы не прыснуть в голос.

За стеной тем временем раздавался заливистый смех Кляпы, перемешанный с куда более испуганными и прерывистыми смешками какого—то местного жителя, явно не готового к такому стремительному повороту в своей унылой санаторной жизни.

Валентина обречённо вздохнула, понимая, что этот день официально побил все её личные рекорды по уровню шизофрении и веселья на квадратный метр.

Павел стоял рядом, словно внезапно прозревший корабельный кочегар, которого неожиданно назначили капитаном. Его лицо, только что сиявшее от пережитого балагана, постепенно смягчилось, вытянулось в ту самую сосредоточенность, которая появляется у людей, готовых признаться в чём—то действительно важном.

Он медленно протянул руку, легко, почти нерешительно, словно боялся спугнуть последнюю нормальную молекулу в этом разгромленном до основания мире. Валентина стояла перед ним, ещё не до конца веря, что вся эта галлюцинация не кончилась холодным душем или уколом в заднице.

Павел, осторожно, словно прикасается к редкому цветку, обнял её за плечи. Его ладони были тёплыми, уверенными и одновременно такими нежными, что Валя, не сдержавшись, прильнула к нему, как утопающий к спасательному кругу, не задаваясь вопросом, куда этот круг вообще плывёт.

Он медленно склонился к её уху и, стараясь, чтобы каждое слово прозвучало особенно чётко, выдохнул с такой тихой искренностью, что даже потрескавшаяся штукатурка на стенах затаила дыхание:

– Несмотря на всю эту инопланетную чепуху… я… я тебя люблю, Валя. По—настоящему. По—земному. Как обычный идиот, который однажды встретил свою катастрофу… и понял, что без неё жить не может.

Слова опускались на неё, как пушистый плед, пахнущий нестерпимой нежностью и каким—то острым, щемящим счастьем. Валентина почувствовала, как её колени предательски подламываются, как внутри что—то горячее, несуразное и абсолютно беззащитное расползается по груди, заполняя пустоты, оставленные годами одиночества и страха.

Она обняла его в ответ, крепко, как ребёнок обнимает забытого плюшевого мишку после долгих ночных кошмаров. И, уткнувшись носом в его плечо, выдохнула то, что сжигало её изнутри с момента, когда вся эта история приняла такой фантастический оборот:

– То есть… теперь у нас будет ребёнок?

Её голос был тихим, хрупким, как первый весенний лёд на луже. Она сама не знала, боится ли этого больше или уже нет. Вопрос завис в воздухе, натянутый, как канат над пропастью, в которой кишели тысячи сомнений, страхов и абсурдных фантазий.

Павел чуть отстранился, чтобы увидеть её лицо. Его глаза были тёплыми, глубокими, в них не было ни тени насмешки, ни малейшего сомнения. Он медленно, серьёзно кивнул, словно утверждая неоспоримую истину о круглом солнце и мокром дожде:

– Да, Валюша. У нас будет ребёнок. Причём… – он улыбнулся своей самой лукавой, почти мальчишеской улыбкой, – наполовину межгалактический.

Павел сделал паузу, погладил её по волосам так ласково, как будто гладил карту далёких звёздных систем, и добавил с той самой ноткой юмора, без которой, казалось, ему уже было трудно существовать:

– Надеюсь, в школу его всё—таки возьмут. Хотя придётся в графе "национальность" вписывать что—то типа «экспериментальный случай».

Он произнёс это так серьёзно, что Валентина невольно хихикнула. Сначала чуть—чуть, как запертая птичка в клетке собственного шока, а потом громче, заразительнее, пока не почувствовала, как её трясёт от смеха, безумного, освобождающего, как после многолетнего заточения.

Она смеялась, прижимаясь к нему щекой, чувствуя, как уходит из неё вся тяжесть, все страхи, все безнадёжные попытки жить «правильно». Этот смех был чистым, как первый вдох после долгого погружения. Он разрывал на куски страх перед завтрашним днём, перед собой, перед своим телом, перед всей этой головоломкой под названием жизнь.

Павел, обняв её крепче, с какой—то тихой благодарностью в каждом движении, смеялся вместе с ней, тихо, хрипло, ощущая, как этот странный мир, полный безумия, наконец—то принимает их такими, какие они есть: сломанными, смешными, упрямыми и безмерно живыми.

Где—то далеко, в коридоре, всё ещё раздавался счастливый визг Кляпы, перемежающийся хлопаньем дверей и радостными воплями каких—то несчастных мужчин, пойманных в её поле притяжения.

Но здесь, в этой прокуренной комнате с облупленными стенами и провисшей люстрой, в этом небольшом тёплом коконе, который они вдвоём построили из своих объятий, смех был единственным звуком, который имел значение.

И Валентина, впервые за долгие, бесконечные месяцы, почувствовала, что бояться больше нечего. Мир окончательно сошёл с ума – и это, черт возьми, было прекрасно.