Дома пахло картошкой и тоской. Где—то на кухне старенький холодильник гудел с таким отчаянием, будто тоже страдал от несчастной любви. Валентина сидела на диване по—турецки, в старом, чуть растянутом свитере и смешных носках с надписью "No Drama". Рядом валялась чашка с недопитым чаем, который за пятнадцать минут успел остыть и обидеться.

Лицо у Вали было то красным, то бледным, как будто по щекам её бегали не мысли, а мелкие противные черти. Она вспоминала, как ещё утром собиралась на родительское собрание младшей сестры, ворчала под нос, натягивала джинсы, чистила зубы так яростно, что зубная щётка чуть не сдохла от перегрузки. Никаких планов на революции в личной жизни у неё тогда и в помине не было. Максимум – поспать после собрания и снова строить из себя приличную женщину.

А потом появился он. Павел Игоревич. Какой—никакой, а настоящий мужчина. И всё – конец Валиным принципам, уставам и инструкциям по эксплуатации.

– Мда-а-а-а, – растянуто, с ехидцей протянула Кляпа у неё в голове, будто облизывая каждую букву, – вот и открыли учебный год по курсу «Как трахнуть себе мозги за одно родительское собрание»!

Валя, не в силах сопротивляться внутреннему голосу, уткнулась лицом в подушку и что—то бессвязное забормотала. По ощущениям, она теперь была не человеком, а ходячим комком вины, счастья, ужаса и чего—то ещё липкого и тёплого, чему стыдно было признаваться даже себе.

– Никогда раньше не думала, что ты способна на такое, – не унималась Кляпа, весело чмокая губами, как старуха с рынка. – Обычно при виде мужика ты только внутреннюю проверку устраивала: «Чист ли карман? Имеет ли паспорт? Вакцинирован ли от похоти?» А тут – бац! – сразу на практическую часть перескочила! Без теории, без зачеток, без правил дорожного движения!

Валя простонала, ткнувшись лбом в колени. Хотелось то ли рвануть на улицу в одних трусах и босиком, то ли заползти под кровать и выть до Рождества. Пульс стучал где—то в пятках. Ноги подгибались даже от мысли о том, что это было не сон.

Всё было настоящее. Реальное. С запахами, звуками, сбивчивым дыханием и теплом, которое до сих пор будто висело на коже.

– Да у тебя, Валюша, на него уже не красная ручка, а красная точка между ног загорелась! – хохотнула Кляпа, катаясь от удовольствия по всем извилинам её мозга. – Теперь при слове «домашка» ты не тетрадки тискать будешь, а бельё своё рвать на британский флаг!

Валя зажмурилась. Её лицо горело так, будто кто—то незаметно подложил туда печку.

– Ещё не зачёт, но уже уважаю, – снисходительно подытожила Кляпа, словно главная судья на конкурсе первых сексуальных провалов. – А знаешь, чего тебе не хватает, Валюша? Погладить резюме на Павла Игоревича: «Опыт работы – с одной ученицей; квалификация – вставить пятёрку там, где раньше была двойка!»

Валя затряслась от смеха и ужаса вперемешку. Её трясло, как котёнка, случайно свалившегося в ведро с краской. Она сидела в своей душной комнате, среди плюшевых подушек, серых стен и запаха вчерашней жареной курицы, и вдруг с какой—то обречённой ясностью поняла: всё, пути назад нет. Ни один медитативный марафон по саморазвитию не вытравит из неё тот момент, когда Павел Игоревич улыбнулся – и она, Валентина Всепорицательная, развалилась на части, как карточный домик под напором весеннего ветра.

Кляпа, почуяв момент слабости, только сильнее запрыгала по мозгам:

– Валюша, ты глянь на себя! Лицо, как после трёх попыток завести вибратор без инструкции! Волосы дыбом, глаза стеклянные, губы дрожат… Только надпись на лбу не хватает: «Ищу работу в сфере оральных услуг – рекомендательные письма приложу лично!»

Валя взвизгнула, запихнула лицо в подушку и захрипела от неловкого смеха.

Холодный воздух из приоткрытого окна тронул её распалённую кожу, а где—то за стенкой в квартире у соседей кто—то тихонько включил телевизор. Начались новости. Вале было плевать. В её личных новостях уже случился катаклизм, ураган и землетрясение.

Причём эпицентр был ровно между ног.

Она встала и начала метаться по комнате, хватаясь то за подушку, то за плед, то за плюшевого медведя, подаренного самой себе в тринадцать лет. Медведь смотрел на неё с осуждением, будто тоже был на родительском собрании и всё видел.

– Эге—гей! – протянула Кляпа, явно не собираясь оставлять Валю в покое. – Валюша, ты так мечешься, будто под тобой кровать загорелась от непотребных фантазий! Давай уже, укладывайся куда—нибудь, а лучше сразу на все четыре стороны – чтобы наверняка!

Валя упала обратно на диван, натянула на себя плед, словно дурацкий щит, и уставилась в потолок. Потолок ответил ей жёлтым пятном от старого потопа. Всё, что раньше казалось унылым бытом, теперь будто издевалось над ней: вот тебе, Валентина, реальность. Вот тебе взрослые отношения. С плесенью на потолке, с пятнами на скатерти и с головой, набитой такими фантазиями, что впору вызывать экзорциста.

Внутри всё бурлило, взрывалось, клокотало, как кастрюля борща, забытая на плите. Сердце било тревогу: дыньк—дыньк—дыньк, как бракованный дверной звонок.

– Ой, глянь на себя! – хохотала Кляпа. – Жопа на взводе, мысли набекрень, грудь прыгает сама по себе! Вот это я понимаю – подготовка к контрольной по горизонтальному положению!

Валя застонала, закутавшись в плед до самых глаз. Как же это всё могло случиться? Как так вышло, что её, Валентину Порядочную, Валентину Правильную, Валентину «мама мной гордится», разворотило на первом же в жизни родительском собрании?

– Потому что, Валюша, – важно проговорила Кляпа, с шутовским придыханием, – природу не обманешь! Сколько бы ты ни носила свои серые пиджачки, сколько бы ни красила губы бежевыми помадами и ни прятала косичку в тугой хвостик – глубоко внутри всегда сидела маленькая развратница с дипломом отличницы! И вот она вылезла – с песнями, плясками и чётким запросом: «Хочу секса с класруком младших классов!»

Сердце Валентины стучало где—то в глотке, мешая нормально дышать. В голове вертелись обрывки воспоминаний: Павел Игоревич поправляет галстук, Павел Игоревич щурится от солнца, Павел Игоревич говорит ей: «Вы, Валентина, очень ответственная…»

И как только он сказал это слово – «ответственная» – её мозг коротнуло, а тело само пошло вперёд, словно кто—то незримо подтолкнул её в спину.

– Ага, ага, ответственная! – кивала Кляпа, фыркая от смеха. – Ответственная за собственный оргазм! Молодец, горжусь! Диплом в студию!

Валя всхлипнула и закусила губу. Её трясло от внутренней бури, и единственное, что она могла сейчас делать, – это сидеть, кутаясь в плед, как в последнюю иллюзию безопасности.

– Ой, вижу, кто—то теперь при слове «домашка» тискает не тетрадки, а белье на себе! – торжественно подытожила Кляпа, сделав паузу, как будто ждала аплодисментов. – Ещё не зачёт, но уже уважаю!

Валя мечтательно разглядывала фотографии Павла Игоревича в его профиле ВКонтакте и, как водится у влюблённых дураков, проваливалась в каждую пиксельную ямку с головой и попой. Пальцем листала, взглядом цеплялась, фантазией подрисовывала усы, плащ и себе – кольцо на безымянном. В воображении уже шла школьная линейка, где он, Павел Игоревич, вместо речи для родителей вдруг наклонялся к ней и шептал нечто совершенно несообразное – что—то между «вы молодец» и «раздевайся». А вместо букета – протягивал ключ от своей квартиры.

– Ну что за инфантилизм, Валюша, – с рыданием и одновременно омерзительным наслаждением простонала Кляпа, – пора уже мечтать не о тетрадках, а о горячих простынях, где твой Павлуша будет ставить не пятёрки, а глубокие зачёты с пересдачей на завтрак!

Экран трепетал под её пальцем. И вдруг – тыдыщ. Прямо в лоб. В глаз. В копчик судьбы. Валя случайно лайкнула его старую фотографию. Старую. Древнюю. 2015 года. Там, где он в дурацкой футболке, с гитарой на коленях, и с таким выражением лица, будто сейчас начнёт петь про метель и твою маму. А теперь – бум! – уведомление полетело ему, и всё, весь мир знает: Валентина официально с ума сошла.

В панике она попыталась отменить лайк. Палец скользил, потел, предательски не попадал. Клавиши телефона прыгали, как крысы на пожаре. Нажала не туда – открылась следующая фотка. Потом видео. Потом семейное. Потом она вообще случайно написала комментарий: «)))». Какой? Зачем? Почему три скобки? Почему без текста? Почему она вообще родилась?!

– Всё, милая, подписалась, – выдала Кляпа с тем удовольствием, с каким пишут доносы в имперских романах. – Открыла пособие по половому воспитанию, да сразу на странице с практикой! Теперь вся школа знает, что ты лайкаешь педагогов! Хочешь – ещё и скинуть ему мем про ручку в пенале?

Валя вскочила. В глазах – туман. В ногах – вата. В голове – пожар, землетрясение и выпускной в аду. Она зашагала по комнате, как курица с дипломом по квантовой физике, но без малейшей идеи, что делать.

– Удали страницу, сожги паспорт, – предложила Кляпа. – Смени планету, – надавила она уверенно.

Валентина остановилась у зеркала и в ужасе встретилась с самой собой. Щёки пунцовые, глаза блестят, волосы растрёпаны, губы приоткрыты, дыхание – как у марафонца на финише, которому по ошибке дали виагру вместо воды.

– Ты посмотри на себя! – вскрикнула Кляпа. – Женщина—печка в режиме «гриль»! Только подложи учебник по биологии – и можно преподавать размножение на практике! Да у тебя между ног уже не бабочка, а целый лекторий!

Валя захлопнула ноутбук, но тут же снова открыла, будто проверяя, не исчезла ли реальность вместе с экраном. Снова захлопнула, тяжело вздохнула, села, тут же вскочила и пошла к холодильнику, где, словно издеваясь, лежал банан – единственный зритель её позора. Она уставилась на фрукт, густо покраснела до самых ушей и поспешно вернулась к ноутбуку.

Быстро открыла его, зашла на страницу Павла, закрыла, снова открыла, и наконец дрожащими руками проверила: лайк не снялся. Но лайк упорно горел на месте, как зловредная метка, и ощущение, что Павел уже всё увидел, вцепилось в неё мертвой хваткой. Казалось, этот проклятый жест был выжжен лазером на её лбу с подписью: «Мне нравится, как ты стоишь с гитарой, о, мой Учитель!», и теперь сиял для всего мира.

– Всё. Это конец, – выдохнула Валя, зажав подушку, как спасательный круг. – Это только начало! – подскочила Кляпа. – Валюшка, ты понимаешь, что сделала? Ты залайкала его до дна, пробила дно, и теперь летишь вниз – прямиком в личную пещеру неприличных фантазий!

Она попыталась лечь. Ноги путались в пледе, волосы лезли в рот, подушка душила. Она швырнула всё к чёрту и села по—турецки. В голове – буря. В сердце – ураган. Внизу живота – эхо Павла Игоревича.

Она представила, как завтра он заглянет в список лайков. Увидит. Узнает. И поймёт. Что она не просто смотрела – она смотрела с намерением. Что в этом клике было не просто «мне нравится», а «возьми меня, преподаватель, прямо у доски, прямо сейчас, пока никто не видит, но все догадываются».

– Понравится – не то слово, – комментировала Кляпа, как комментатор на эротическом шоу. – Ты ж его лайкнула, как будто проверила тест—драйв. Салон чистый, кузов крепкий, пробег минимальный – беру! Аж с визгом внутренних тормозов!

Валя закрыла лицо руками. Хотелось раствориться, как дешёвое какао в кипятке. Или просто перестать быть – хотя бы до завтрашнего утра.

– Всё, всё, – шептала себе. – Никто ничего не заметил. Всё хорошо. Главное – не думать. Ни о чём. Ни о нём…

– Ахахахах! – хохотала Кляпа. – Ты теперь будешь думать о нём даже в магазине, даже в маршрутке, даже когда кто—то скажет слово «гитара» или «педагог». Запомни: этот лайк в тебе навсегда!

И тут Валя с содроганием поняла: он точно узнает. Конечно, ведь это интернет, место, где всё видно и слышно, даже если кажется, что нет. Павел Игоревич наверняка догадается, подумает о странности её лайка, заподозрит неловкость и поймёт больше, чем Валя бы хотела. А потом будет смотреть на неё в коридоре школы, как на сумасшедшую тётку, которая зачем—то ставит лайки его фотографии семилетней давности в полвторого ночи.

Её затошнило. Не от ужина. От себя.

– Надо что—то делать, – прошептала она, схватив телефон, как гранату, – пока не утонула окончательно в этих мечтах, своём позоре и всем этом безумии.

Кляпа, хихикая, добавила:

– То—то же ещё! Скоро будешь не в мечтах тонуть, а под Павлом Игоревичем задыхаться от счастья, если продолжишь так старательно лайкать его архивы!

И всё же, несмотря на обволакивающую, почти детскую восторженность при виде Павла и собственные вспыхивающие фантазии, Валя трезво понимала: если в ближайшее время не найдёт мужчину, способного её оплодотворить, она погибнет. Не образно, не эмоционально, а буквально – как просроченный сосуд, который Кляпа больше не сможет использовать. Мысль об этом накатывала не менее тошнотворно, чем осознание своего цифрового позора, и в этом, пожалуй, было даже меньше романтики, чем в налоговой декларации.

Валя долго сидела дома, глядя в потолок, перебирая в голове всевозможные варианты, обдумывая каждый шажок, словно запертую шахматную партию, где на кону стояла не победа, а само её существование. За окном медленно ползли облака, обводя город в вязкую, безразличную серость, и в этой затхлой тишине её решение вызревало, словно трескающееся семя под тяжестью камня.

Измотанная, она в какой—то момент провалилась в тяжёлый, рваный сон, где ей снились бесконечные коридоры, чужие лица и кукольные улыбки. Проснувшись утром в сером, безрадостном свете, Валя поднялась с дивана, надела самую строгую юбку, застегнула пуговицы до последнего воротничка – словно облачаясь не в одежду, а в броню отчаяния, – и отправилась в офис, где предстояло сделать выбор.

Панически перебрав всех коллег по офису, Валя ощущала себя провалившей экзамен на выживание. Каждый её внутренний список начинался бодро: "Этот? Нет. Этот? Тем более нет." Всё рушилось ещё до начала. Один был женат и вечно чесал живот посреди коридора. Второй – грубоват, говорил, как будто ест орехи. Третий и вовсе замирал при её появлении, будто в ужасе вспоминал уроки ОБЖ.

Ей нужно было не просто кого—то, а кого—то настолько мягкого, глупого и внушаемого, чтобы идея «случайного оплодотворения» выглядела естественно, почти как последствие дуновения весеннего ветра. Она перебирала в уме одно за другим лица сослуживцев, пока судьба, в своём карикатурном кривлянии, словно старый клоун на провинциальной ярмарке, не ткнула ей в нос пальцем – вот же он, твой шанс, Валя, не упусти!

Судьба хихикала, вертела воображаемым тросточкой, делала реверансы и издевательски моргала глазами, словно говоря: "Или ты, или пустота!" И Валя, внутренне скрипя зубами, с отвращением признала, что судьба права. Перед ней во всей красе сидел Славик – существо столь безобидное, что даже муха постеснялась бы его укусить.

Он сидел в углу, аккуратно поправляя очки, над которыми вечно сбивалась непокорная чёлка. При каждом движении он гримасничал, словно на спор пытался угодить невидимому жюри: то подтягивал плечи, будто хотел стать выше, то втягивал голову в плечи, словно ожидал удара судьбы.

Рубашка была заправлена так высоко, что Валя вяло подумала: «Если он ещё подтянет брюки, их можно будет заправить за уши, а сверху повязать бантик». Бабочка на шее болталась и кривилась, словно он хотел одновременно извиниться за своё существование и предложить себя в аренду. Даже его пальцы, теребившие край стола, двигались с каким—то нелепым изяществом, как будто сам Славик старался быть аккуратной декоративной безделушкой, готовой выполнить любое прихотливое желание хозяина.

Кляпа захихикала, причмокнув:

– Ух, да перед этим зайкой только трусы сними – и он тебе по плану всё выполнит: и поставит, и вынесет, и сам улизнёт. А потом в бухгалтерии отчёт напишет, как провёл лучший день своей жизни!

Валя сглотнула. Внутри всё кричало, выло, отбивало лбом чечётку о стену. Но выбора не было.

Славик был идеальной жертвой. Не агрессивный, не самоуверенный. Он заикался, когда говорил ей "доброе утро", терял папки, когда случайно ловил её взгляд, и однажды пролил кофе на собственные ботинки, когда она просто проходила мимо.

– О, это будет несложно, – радостно поддакнула Кляпа. – Он так ходит, будто мечтает, что его прижмут к принтеру и запечатают прямо на рабочем столе с печатью "одобрен к интиму"!

Валя безрадостно хмыкнула, будто у неё выдернули последнюю искру сарказма. Она безвольно шевельнула плечом, словно кукла с разболтанными суставами, и кисло глянула в потолок, где, казалось, сама судьба устроила цирковое шоу: на натянутой проволоке балансировал клоун в потертых штанах, глупо кривляясь и выкрикивая: "Валя, держись! Сейчас будет ещё веселей!"

Даже эта пошлая шутка, запоздало отдавшаяся эхом в голове, не приносила облегчения, только усиливала ощущение, что она оказалась зрителем в комедии, поставленной для одного—единственного унижения.

Она встала, машинально оправляя юбку, хотя ткань с утра и так сидела безукоризненно. Каждый её жест казался механическим, словно в ней включили неуклюжего марионеточника, с кривыми дёрганьями натягивающего нитки. Она смотрела на него через зал с тяжёлой, давящей похотью, будто преступница, которую вытолкнули на площадь для публичного позора.

Сама атмосфера вокруг словно сжалась в тугой, кривляющийся кокон: столы накренились, стулья ухмылялись, а воздух, пропитанный офисной пылью, медленно вертелся вокруг неё, как злопамятный циркач с ржавым обручем. Она шла вперёд, чувствуя себя не живым человеком, а марионеткой, не способной ни остановиться, ни отвернуть в сторону, прекрасно понимая, что обратной дороги уже не будет.

Славик что—то печатал, кривя губы и морща лоб так усердно, словно решал задачу спасения человечества. Его плечи подрагивали в каком—то странном ритме, как у куклы, которой натянули слишком короткие нитки. Он время от времени смешно подпрыгивал на стуле, будто получал невидимые пинки судьбы под зад.

Его уши, как всегда, были красными – не просто красными, а пылающими, словно два миниатюрных маяка, отчаянно сигналящих: "Спасите! Меня ведут на заклание!" Но Славик, кажется, не замечал надвигающейся катастрофы, увлечённо печатая очередной бессмысленный отчёт в этом театре абсурда.

Валя вдруг заметила: пальцы у него красивые. Длинные, тонкие, с лёгкими мозолями от ручки. И этот абсурдный факт почему—то сделал всю ситуацию ещё постыднее.

"Это же не про любовь," – напомнила она себе. "Это про выживание."

И чем ближе она подходила, тем отчётливее понимала: вот оно. Её последний шанс на жизнь. На то, чтобы не раствориться в вечности как никому не нужная оболочка с арендованным голосом в голове.

Кляпа вальяжно закинула в её мысли очередную ехидную реплику:

– Ну что, Валюша, пошли оформлять контракт? Только без подписей! Нам достаточно капли энтузиазма – и в бой!

Славик поднял глаза. В них была смесь удивления и такой неподдельной радости, что Валя на мгновение почувствовала себя последней сволочью на планете.

Он улыбнулся – неловко, по—детски, с каким—то трогательным недоумением. И Валя, как загипнотизированная, улыбнулась в ответ.

В офисе всё шло по плану ровно десять минут. Валя даже успела обмануть саму себя лёгкой иллюзией, что день пройдёт тихо и без эксцессов. Она сидела, делая вид, что работает, перебирая документы и бросая краем глаза осторожные взгляды на Славика, который печатал с видом человека, рассчитывающего выиграть Олимпиаду по машинописи.

Всё шло ровно, гладко, словно фарфоровая чашка по столу, еле слышно скользящая по полированной поверхности, пока в офис не зашла Жука—Собчак. Не просто зашла, а буквально влетела, как молния в банку с огурцами, вызвав такой переполох, что сотрудники повыскакивали с мест, опрокидывая стулья, роняя бумаги и спешно прихорашиваясь.

Кто—то судорожно застёгивал пиджак, кто—то лихорадочно проверял, не торчат ли у него уши из—за наушников, а кто—то пытался спрятаться за монитором, изображая статую полной административной невинности. Вид Жуки—Собчак – в своём сверкающем серо—металлическом костюме, с прической, натянутой до звона струн, и лицом, способным расплавить банку супа взглядом, – мгновенно стер всю обыденность с лиц офиса. Даже плюшевый кактус на ресепшене виновато поник.

Все бросились брать у неё автографы, расталкивая друг друга локтями, сбивая стулья и папки с отчетами. Одна дама из бухгалтерии, всплеснув руками, чуть не выронила свой айпад, другая деловито тянула Жуке под нос блокнот с розовыми сердечками на обложке. Кто—то извлёк из кармана мятый клочок бумаги, кто—то писал на ладони, а особо ретивые вцепились в журналы о моде, выуженные непонятно откуда.

Атмосфера напоминала школьный концерт, где директор случайно оказался похож на звезду Голливуда. Жука—Собчак гордо принимала овации, резко став в три раза выше ростом, словно под надувным куполом тщеславия. Сотрудники толпились перед ней, вертясь, хлопая глазами, и восхищённо причмокивая, как туристы, впервые увидевшие живого слона в вестибюле офиса.

Валентина моментально оценила уровень угрозы: шкала тревоги в её голове мигнула ярко—красным, запиликала, затрещала, будто старый факс, забившийся истеричными сообщениями о конце света. Внутри неё что—то вскрикнуло, подпрыгнуло, налетело на стенки сознания и затряслось, как пойманная в банку оса.

В голове закрутился парад кривляющихся мыслей: "Беги! Прыгай в окно! Притворись тумбочкой!" Одновременно с этим воображение рисовало шевелящийся счётчик бедствий: каждая секунда промедления добавляла очки к грядущему позору. Валентина металась глазами, чувствуя, как пот вонзился в спину холодными иголками: будто весь офис залили липкой, сладковатой тревогой, в которой можно было застрять, как муха в сиропе.

Славик, в лучших традициях паникёров, именно в этот момент ловко опрокинул чашку кофе на клавиатуру. Струя тёмной жидкости стремительно растекалась, заливала пробелы между кнопками, будто улавливая общий нервозный настрой помещения. Стол под ним жалобно скрипнул, а сам он замер с выражением лица, напоминающим собаку, которую застали за разгромом хозяйской кухни.

Валя не колебалась ни секунды. В голове у неё нечто завизжало, вскипело и выпихнуло её из кресла с такой скоростью, что стул жалобно скрипнул, а папка с документами разлетелась по полу, как пух одуванчика.

Она вскочила с места, как пружина, перекрутившая сама себя, запнулась о ножку стола, отплясала неуклюжий танец на месте и, наконец, с силой схватила Славика за рукав, словно спасательный круг в шторм. От неожиданности Славик дернулся, будто его ударили током, а клавиатура пискнула в последний раз под весом его локтя. Валентина, раздувая ноздри и сверкая глазами, потянула его на себя, причём так решительно, что Славик едва не опрокинул монитор. И воскликнула на одном дыхании, таким голосом, словно объявляла тревогу военному гарнизону:

– Славик, только ты можешь меня спасти!

В голосе звучала такая искренность, что даже рыбы в аквариуме замерли бы от сострадания, прильнув к стеклу с выпученными глазами. Славик, как комично подстреленный цыплёнок, сначала дёрнулся вбок, потом споткнулся о ножку стола, зацепил локтем мусорную корзину, из которой, как по заказу, посыпались обрывки бумаг и сломанные скрепки. Он позволил утянуть себя прочь, не в силах сопротивляться, беспомощно размахивая руками, словно пытался уплыть на суше.

Валя, с лицом самурая перед последним боем, тащила его через зал, петляя между столами, спотыкаясь, ловя равновесие, налетая на углы, словно катастрофа в сером костюме, которую никакая сила уже не могла остановить. Сотрудники, сидевшие вдоль их пути, отодвигались, шарахались в стороны, глядя на них с таким выражением, будто наблюдали приближение офисного урагана, перед которым не спасёт ни знание пожарной инструкции, ни запасной выход.

Кто—то недоумённо приподнял бровь, так высоко, что она словно пыталась соскользнуть с макушки. Кто—то прикусил ручку, причём так истово, что казалось, вот—вот откусит её и начнёт жевать, как нервную морковку. Один из парней за соседним столом судорожно потер подбородок, будто хотел затереть происходящее ластиком из памяти. А одна из девушек, всегда казавшаяся Валентине воплощением приличия и степенности, вдруг фыркнула так резко и неожиданно, что документы на её столе вздрогнули. Фыркнула, как чайник в момент закипания, с таким паровым напором, что рядом сидящий стажёр поперхнулся кофе и стал лихорадочно искать салфетки, попутно косясь на происходящее, словно на цирковое шоу с участием особо опасных животных.

И только Кляпа, вальяжно развалившись где—то в глубинах сознания, потягивая воображаемый коктейль с ярко—зелёной трубочкой и хлопая себя веером по воображаемому лицу, захихикала, причмокнув с таким удовольствием, словно наблюдала за грандиозным цирковым номером, где клоуны валялись в тортах.

– Ишь ты, – промурлыкала она, растягивая слова, – наш десерт на ножках заёрзал, как пирожное на сковородке! Сейчас и крем польётся, и вишенка на макушке заиграет канкан! Готовься, Валюша, будет шоу с фейерверками!

Кляпа театрально подмигнула, словно собиралась запускать хлопушки, и ещё раз звонко чмокнула в воздух, вызывая в голове Валентины образы летящих взбитых сливок и разлетающихся конфетти.

Валя, не оборачиваясь, потащила Славика в сторону подсобки, ловко маневрируя между шкафами и растерянными сотрудниками, которые, казалось, не могли решить, аплодировать ли этому представлению или вызывать санитаров.

Подсобка встретила их ароматами затхлой бумаги, моющего средства и тоски по лучшей жизни. Узкое помещение было завалено ведрами, старыми папками, потрёпанными коробками с надписями "важное" и "очень важное", а в углу торчал облупленный швабрами стул, которому, казалось, хотелось закричать от одиночества. Лампочка под потолком мигала, будто у неё был личный нервный тик, а пол под ногами покрывался тонкой липкой плёнкой пыли при каждом шаге.

Славик, оказавшись в этом мрачном оазисе хаоса, застыл на месте, вытянув руки вдоль тела, как нашкодивший школьник, которого завели в кабинет директора за поедание мелков. Глаза его стремительно округлялись, как будто он пытался одновременно увидеть, понять и сбежать из происходящего. Он переминался с ноги на ногу, пыхтел, хлопал ресницами, как выброшенная на берег рыба, и уже собирался, видимо, задать какой—нибудь невинный вопрос про уборочный инвентарь, когда Валя перешла к активным действиям.

Схватив Славика за ворот рубашки, Валя так резко дёрнула его к себе, что тот взвизгнул от неожиданности, его воротник перекосился, сделав его похожим на школьника, которого не просто поймали за списыванием, а ещё и заставили трижды вслух прочитать свои подсказки. Славик взмахнул руками, сбил папку с полки, зацепился пяткой за ведро и чудом не завалился на бок, лишь хрюкнув от испуга. Валя, не давая ему опомниться, шагнула вперёд с такой решимостью, словно собиралась спасать планету от метеорита одним поцелуем. Внутри неё бушевал абсурдный пожар решимости, заставляя действовать с неуклюжей страстью, которой позавидовал бы даже самый неистовый участник сельской дискотеки.

Она впилась в его губы страстным поцелуем, словно актриса на репетиции дешёвой оперы, где партнёру полагалось мгновенно поверить в любовь всей жизни и без стеснения изображать бурю страстей. Валентина наклонила голову вбок, затем ещё вбок, пытаясь поймать правильный угол атаки, из—за чего их носы комично сталкивались и скользили друг о друга, как два враждующих тюленя на скользком льду.

Язык Валентины ловко проскользнул в рот Славика и, обретя вольготную свободу, принялся играть в догонялки с его нерешительным, испуганным языком, который пятился назад, как напуганная улитка. Где—то на подкорке вальяжно отозвалась Кляпа, довольно прицокав языком: "Ого—го, Валюша, да ты ему сейчас так прокачаешь миндалины, что он сам полезет тебе в бюстгальтер проверять, все ли там документы на любовь подписаны! Давай, родная, замеси ему в голове такую карамельку, чтобы он потом неделю ходил с выпученными глазами и сномным стояком!"

Это действо напоминало танец двух неуклюжих ужей, случайно запутавшихся в тесном мешке, только вместо танца выходила трепыхающаяся карусель с брякающими коробками, шуршащими папками и писклявыми стонами рассыпанных скрепок под ногами.

Славик сначала отшатнулся, нелепо запрыгал на месте, как человек, которого случайно полили из шланга, шмякнулся спиной о стеллаж с папками так, что с полок посыпалась целая лавина бумажного хлама. На голову ему с грацией упавшего кирпича свалилась пустая коробка из—под бумаги, которую он в панике пытался отмахнуть, но та зацепилась за его плечо и болталась, как нелепый рыцарский шлем.

Он ойкнул, взвизгнул, словно наступил на кошку, и беспомощно замахал руками, сбивая при этом несколько папок в полёте. Однако, повинуясь какому—то древнему инстинкту, быть может, доставшемуся ещё от робких рыб—отшельников, Славик начал отвечать на поцелуй, правда, с такой нерешительностью, будто боялся укусить что—нибудь ненароком или случайно подписать контракт на продажу собственной души.

Коробки качнулись на полках, под потолком жалобно загудела лампочка, а Валя, совершенно серьёзно, продолжала втискивать всю свою накопленную за годы сдержанности страсть в это комичное сражение языков. Славик ёжился, дёргался, один раз даже подпрыгнул, когда зацепился штанами за ведро для мытья пола, которое издало предательский брякающий звук.

Где—то на фоне в её голове Кляпа восторженно улюлюкала, хлопала в ладоши, подзуживая: "Давай, Валюша, давай! Оближи ему язык так, чтобы он сам просил у тебя инструкцию по эксплуатации своей трясущейся душонки! Нам таких рекордов ещё в Зале Срамоты не хватало!".

На этом месте Валя, всё ещё целуя Славика, поймала себя на мысли, что если кто—то сейчас заглянет в подсобку, увидит эту картину: втиснутые между коробками, с перекошенными от неожиданности лицами, с нелепыми движениями, с топорщащимися в стороны руками, с ногой Славика, застрявшей в ведре, и с их нелепыми попытками сохранить равновесие, – этот кто—то вполне мог бы подумать, что это не жизнь, а дешевая комедия, репетируемая пьяными актёрами за пятнадцать минут до премьеры.

Целуя Славика с тем неуклюжим пылом, который уже давно стал для неё новой реальностью, Валя почувствовала, как всё вокруг исчезает, сужаясь до шороха их дыхания, до скрипа подрагивающих стеллажей и звона натянутых нервов. Мир сузился до жалобного шороха их одежды, до тяжёлых вдохов, словно воздух в подсобке внезапно сгустился и стал липким, пахнущим пылью и старыми тряпками.

Она, не прекращая поцелуя, ухватилась за пряжку ремня, дрожащими пальцами шаря вслепую, словно на ощупь прокладывая дорогу к спасению от всего происходящего. Брюки Славика, расстёгнутые наспех и с трудом, неловко сползли вниз, вызвав у него сдавленный вздох, полный испуга и чего—то почти комического – как будто он сам не верил, что оказался участником такого бурного абсурда.

Валя медленно опустилась на колени, колени жалобно хрустнули о грязный кафель, но она не обратила внимания. Подсобка встретила её новое положение волной запахов: бумажной пыли, влажной тряпки и чего—то неопределённого, давно застрявшего в углах старых коробок. Свет лампочки мигал над ней, как старенький глазок наблюдателя, который только и ждал, чтобы донести обо всём начальству.

Славик стоял перед ней, застыл, будто школьник на линейке, только вместо гимна ему предстояло пережить что—то совершенно иное. Он тяжело дышал, спина его была напряжена, руки безвольно повисли вдоль тела, а глаза метались, словно он искал на потолке ответы на вопросы, которых стеснялся задать вслух.

Валя, не теряя времени, ловко стянула с него трусы – обычные, светло—серые, слегка растянутые, с неуклюжей синей полоской по краям, словно ещё одно напоминание о простоте и неловкости их обладателя. Сняв их, она мельком взглянула вверх и заметила, что мужское достоинство Славика пока выглядело растерянным и неготовым к великим свершениям. Без тени колебаний её губы решительно приняли его, как принимают робкого гостя в суматошный праздник, с тем упрямым теплом, в котором было больше заботы и решимости, чем страсти.

Валя, не глядя наверх, сосредоточенно взялась за дело. Она действовала машинально, как человек, выполняющий сложную работу, требующую всей его концентрации. Её голова медленно двигалась вперёд и назад, движения были упорными, целеустремлёнными, словно она старалась дотянуться до какого—то важного рубежа, невидимого постороннему глазу.

Из—за старания и концентрации её губы, напротив, наполнились тёплой, щедрой слюной, отчего каждый её жест сопровождался влажными, слабо чавкающими звуками, которые эхом отдавались в узком помещении, заставляя Славика вздрагивать при каждом новом движении. Звуки эти были какими—то смущающе интимными, неловкими и безобразно искренними – словно подсобка сама шептала, хихикала и подзуживала, подбивая их на всё большее безумие.

Славик, с трудом удерживаясь на ногах, сжал пальцами край ближайшего стеллажа, его дыхание стало рваным, прерывистым, как у человека, которому одновременно страшно и невыносимо приятно. В голове у него, вероятно, бушевал ураган паники и восторга, смешанный с непреодолимой растерянностью.

А Валя трудолюбиво продолжала. Всё внутри неё будто сжалось в одно упрямое желание довести начатое до конца, не думая, не анализируя, а просто выполняя свою странную, абсурдную задачу. Её щёки вспыхнули жаром, но она не позволила себе остановиться ни на мгновение. Она делала это не потому, что хотела чего—то личного, нет – за каждым её движением стоял страх, отчаяние, странное упорство человека, который забыл, как выглядят другие пути.

Голова её двигалась плавно, ритмично, послушная внутреннему ритму, который задавал сам их неловкий, мокрый, шорохом напоённый контакт. Валя слышала, как Славик тихо охает, как его дыхание путается с её собственным, как в этой убогой, грязной подсобке на краю вселенной рождается нечто такое странное, жалкое и прекрасное одновременно, что от него хотелось то смеяться, то плакать.

Где—то в глубинах сознания Кляпа довольно урчала, как сытая кошка на солнышке, не торопясь вмешиваться – она лишь подбадривала ленивыми мыслями, полными пошлого веселья, но уже без прежней спешки, наслаждаясь зрелищем происходящего с вальяжным удовольствием гурмана.

И в этом странном, хлюпающем, шуршащем ритме, среди падающих коробок, облупленных стульев и запахов затхлости, Валя впервые почувствовала себя кем—то большим, чем просто серой мышкой. В этом странном служении чуждой миссии она вдруг обрела странную свободу – свободу делать то, что считалось невозможным, абсурдным, запредельным. Пусть даже на коленях, пусть даже в пыльной подсобке, пусть даже со Славиком, который дрожал перед ней, как перепуганный кролик перед морковью.

Убедившись, что мужское достоинство Славика наконец воспряло полностью, Валя сдержанно отстранилась, словно механик, закончивший проверку двигателя перед безумным полётом. Её дыхание сбивалось, горячее, липкое, и вместе с тем странно решительное. Подсобка вокруг казалась дышащей вместе с ними: каждый стеллаж, каждая коробка, каждый клочок пыли в воздухе словно с интересом наблюдали за развитием событий.

Валя, не теряя времени и не давая себе даже намёка на сомнение, ловко подцепила подол своего платья, задрала его вверх и резким, чуть неуклюжим движением стянула с себя красные кружевные трусики – яркие, почти вызывающие, нелепо контрастирующие с тусклой, грязной реальностью подсобки. Трусики на мгновение повисли на её щиколотке, как последний намёк на приличие, потом упали, обвившись вокруг ботинка, и остались там, как маленький алый флаг капитуляции.

Славик замер, глаза его расширились до размеров блюдец, дыхание сбилось, а руки беспомощно повисли, словно он боялся дотронуться до неё, боялся разрушить то зыбкое безумие, которое сгустилось вокруг.

Но Валя не собиралась ждать. Она сделала шаг вперёд, неловко, на подгибающихся коленях, словно актриса в дешёвой водевильной пьесе, в которой роль принцессы досталась уборщице за неимением лучших кандидатур. Прыжком, скорее забавным, чем грациозным, она вскарабкалась на Славика, обхватила его коленями, отчего он едва не рухнул вместе со всей конструкцией подсобки, и, ловко направляя его напряжённое, растерянное достоинство, ввела его в себя.

Мир на секунду замер, качнулся, как перегруженная лодка на волне.

Славик, пискнув что—то нечленораздельное, ухватился за её бёдра так, будто пытался спасти их обоих от падения в бездну. Валя, не дав ему ни времени, ни шанса на раздумья, начала двигаться – рвано, нелепо, с каким—то отчаянным упорством, словно пыталась выстучать на его теле всю ту отчаяние, всю невозможность их встречи, весь комичный абсурд своей новой жизни.

Каждое её движение сопровождалось скрипом старого пола, натужным поскрипыванием стеллажей и приглушёнными, случайно вырывающимися всхлипами. Платье путалось между их телами, шуршало, скользило, создавая ощущение странной, безумной маскарадной сцены. Валя прыгала на Славике с тем упорством, какое бывает у людей, поставленных перед выбором: или сейчас, или никогда.

Он вошёл в неё полностью, окончательно, без остатка, и этот факт, такой банальный и такой чудовищно значимый, казался чем—то абсурдно грандиозным – словно в этот миг они оба пересекли невидимую черту, за которой начиналась уже не жизнь, а какой—то ломающийся карнавал.

Их тела сталкивались в неуклюжем ритме: жар её кожи смешивался с его испуганным, влажным теплом. Каждый скачок казался немного выше, немного неуклюжее предыдущего, словно Валя всерьёз решила переплюнуть все правила физики и здравого смысла. Славик, тщетно пытаясь сохранить равновесие, стонал сквозь зубы, при этом стискивая её бёдра с таким усердием, будто они были последним спасательным кругом в штормящем море абсурда.

В какой—то момент Валя поймала себя на мысли, что откуда—то со стороны всё это должно выглядеть так, будто два манекена, забытые на складе, отчаянно пытаются изобразить страсть. Но ей было всё равно. Всё, что сейчас имело значение, – это ощущение живого тела под собой, горячего, реального, податливого, и странная лёгкость, будто тяжесть мира хоть на мгновение сползла с её плеч.

Стоны их постепенно наполнили подсобку, наполнили пространство между коробками и ведрами, прокатились по пыльным стеллажам, эхом отразились в мутных стеклянных створках шкафа в углу. Славик стонал высоким, прерывистым голосом, словно удивляясь каждому новому ощущению, Валя стонала глухо, низко, упрямо, будто прокладывая дорогу через джунгли бессмысленного блаженства.

И в этом шумном, нелепом, почти цирковом акте скакания и цепляния, с рывками, сбившимися дыханиями, странной нежностью царапанных коленей и судорожным сжатием пальцев, они оба вдруг, пусть на миг, почувствовали себя не куклами, не заложниками чужих планов, а кем—то по—настоящему живым.