Дорога в Суздаль напоминала медленную пытку, тщательно рассчитанную на то, чтобы мучить Валентину как можно дольше и изощрённее. Солнечные лучи бились в окно машины, раздражающе резвились на стекле, то и дело ныряя в глаза, отчего Валя вынуждена была щуриться и нервно отворачиваться. Шоссе тянулось однообразной серой лентой, изредка разбавляемой деревушками и лесочками, которые быстро мелькали и исчезали, словно боялись случайно попасть под внимательный взгляд Вали.

Настроение было отвратительным, отчаяние – пограничным, а чувство обречённости – бесконечным, как этот проклятый путь. Сбежать Валентина не могла, ведь Сергей Валентинович держал руки на руле так уверенно и спокойно, словно руководил не автомобилем, а её личной судьбой, и никакие возражения тут не принимались.

– Вы не волнуйтесь, Валечка, – сладко мурлыкал он, краем глаза поглядывая на неё. – Всё будет прекрасно. Знаете, в Суздале такая романтика, что вам даже не снилась. Там просто сказка, особенно если с нужным человеком.

Валя кисло кивнула, глядя на свои дрожащие пальцы. Она с трудом понимала, почему и зачем согласилась на эту нелепую поездку. А вернее, понимала слишком хорошо: за неё решала Кляпа, в которой сейчас бурлила такая радость, словно это не поездка на корпоративные мучения, а премьера на красной ковровой дорожке.

Кляпа, прекрасно устроившись в сознании Вали, не могла молчать ни минуты. Её внутренний голос сочился ехидством и сарказмом, и каждый комментарий колол сознание Вали, как игла с ядом.

– Держись, детка, – шипела Кляпа в голове. – Это не поездка, а карьерный катапультный выстрел. Через пару дней у тебя будет и премия, и собственный кабинет. Главное, не переусердствуй. А то наш Сергей Валентинович смотрит на тебя так, будто решил попробовать все девиации из твоих эротических фантазий, а заодно и несколько собственных.

– Я не хочу никакой премии, – пробормотала Валя себе под нос, – я хочу просто доехать живой.

Начальник услышал её слова не полностью, но охотно подхватил тему, посчитав её заигрывающим ответом:

– Ах, Валечка, а я—то как хочу, чтобы мы добрались поскорее. Я даже маршрут специально выбирал самый красивый, чтобы вы вдохновились видами и настроились на нужный лад. Ведь настрой – это главное, правда?

Он хитро ухмыльнулся и снова принялся смотреть на неё, не отрываясь. Его очки в золотой оправе поблескивали в такт улыбке, а дорогой костюм даже в автомобиле выглядел безупречно, хотя животик Валентиновича и упирался в руль, что слегка подрывало его солидность.

Кляпа внутри захихикала, подпрыгивая от нетерпения и восторга:

– Ох, не зря я тебя так тщательно готовила, Валя! Теперь понятно, почему этот милый бухгалтерский рыцарь с животиком вывозит тебя из Москвы подальше от любопытных глаз. Судя по его взгляду, планируются мероприятия строго неформального характера. Не разочаруй его, дорогая, будь на высоте! Ну или на глубине, тут уж как получится.

Валя судорожно вздохнула и вцепилась пальцами в подол ярко—красного платья, которое по настоянию Кляпы ей пришлось надеть. Платье обтягивало тело так плотно, что казалось, будто она надела не ткань, а цветную термоусадочную плёнку. Валя непрерывно ёрзала, пытаясь чуть расслабить материал и заодно хотя бы немного отвлечься от назойливых взглядов своего руководителя, который, кажется, был готов поглощать её глазами целиком.

Не выдержав очередного напряжённого молчания, Валентинович нарочито томно вздохнул и вдруг, опустив голос до интимного полушёпота, попросил:

– Валечка, дорога ведь длинная и скучная. Может, вы как—нибудь… разнообразите нам путь?

Валя оцепенела, боясь даже представить, что именно он имеет в виду. Однако Кляпа в её голове уже начала радостно хлопать в ладоши:

– О боги, Валюша, начинается самое интересное! Пора раскрыть весь твой профессиональный потенциал! Не подведи меня, детка!

Валентинович не получил быстрого ответа и решил перейти от намёков к прямоте, слегка ерзая на сиденье и пытаясь сделать голос соблазнительным:

– Ну что вы такая застенчивая? Валя, а сделайте—ка мне минет. Прямо сейчас, прямо здесь, за рулём. Уверяю вас, это укрепит наши деловые связи намного лучше, чем любые тимбилдинги.

Валя чуть не задохнулась от собственного испуга, а Кляпа почти взорвалась от восторга.

Горя от стыда и страха, девушка неуклюже наклонилась ближе к нему, стараясь не встречаться с ним взглядом. Трясущимися руками она аккуратно расстегнула ширинку дорогих брюк Сергея Валентиновича и осторожно, словно боялась, что оттуда что—то выпрыгнет и её укусит, нашла то, что нужно.

Набравшись храбрости и закрыв глаза, она обхватила это губами и начала действовать, стараясь не думать ни о чём, кроме того, как быстрее пережить этот позор. Губы её чавкали тихо, почти неслышно, словно стараясь скрыть происходящее даже от собственного сознания, а голова двигалась медленно и монотонно, следуя какому—то странному и унизительному ритму, который ей сейчас казался нескончаемым.

Валя, закрыв глаза от вселенского стыда, продолжала монотонно двигать головой, искренне надеясь, что весь этот кошмар вот—вот закончится. Однако у судьбы, видимо, были совсем другие планы, потому что в следующий момент она почувствовала, как волосы её, эти чёрные глянцевые пряди, гордость и одновременно головная боль, внезапно и бесповоротно сцепились с молнией на брюках начальника.

Испуганно дернув головой, Валентина осознала всю трагедию ситуации: волосы надёжно и бескомпромиссно застряли в металлических зубчиках молнии, как в ловко расставленном капкане. Ужас пронзил её от макушки до самых пяток, заставив сердце сделать кульбит и в панике забиться ещё быстрее.

Сергей Валентинович, почувствовав странную натяжку в весьма деликатной области, дёрнулся и нервно откашлялся, пытаясь одной рукой продолжать держать руль, а второй аккуратно освободить несчастные локоны Вали.

– Ой, Валечка, кажется, у нас маленькая техническая накладка, – произнёс он неестественно тонким голосом, напоминающим подростка в момент мутации. – Вы там это… поаккуратнее, пожалуйста!

Валентина попробовала выпрямиться, но застрявшие волосы вернули её обратно к начальнику, словно судьба решила, что у неё есть незаконченные дела именно здесь, именно сейчас и именно так.

– Мммгхх… ммф… – промычала Валентина, тщетно пытаясь выразить мысль сквозь сдавленный рот. Говорить она не могла: то самое, что только что ещё двигалось, теперь мешало даже членораздельным звукам. Волосы, сцепленные с металлическими зубьями, не позволяли ни выпрямиться, ни освободиться, а вытянуть то самое что было во рту – тем более. Все звуки, которые она могла издать, походили на невнятное мычание, как у коровы, застрявшей в электрической ограде. Сергей Валентинович вздрогнул от звука, но, кажется, понял. Или сделал вид, что понял.

Машина тем временем начала вести себя весьма странно, петляя по дороге так, будто водитель явно перебрал или внезапно решил, что разметка на шоссе – это всего лишь рекомендация, а не обязательное условие.

Сергей Валентинович, отчаянно стараясь сохранить достоинство, управлял рулём с грацией дирижёра—новичка, только—только приступившего к работе с оркестром после бурной вечеринки. Валя дёргалась, как рыба на леске, то пытаясь освободиться, то вновь обречённо падая лицом в руководящее достоинство.

– Аккуратнее, Валечка, прошу вас! Мы почти едем, почти ровно! – запаниковал начальник, стараясь сохранить остатки управленческого авторитета хотя бы голосом.

Кляпа же внутри Вали уже заходилась от дикого восторга и ехидно улюлюкала, аплодируя каждой неуклюжей попытке вырваться:

– Поздравляю, Валечка, теперь ты официально самая оригинальная заколка в бухгалтерии! Ты смотри, как ловко закрепилась в должностной структуре! Вот уж карьерное продвижение во всей красе! Ну, раз уж застряла – поиграй там язычком, не теряй времени даром, вдруг у нас сейчас откроется новый отдел по повышению лояльности руководства!

Тем временем машину уже явно заметили гаишники, которые подозрительно щурились вслед чёрному седану, то ли стараясь понять, что там происходит, то ли сомневаясь, стоит ли вмешиваться в такую нестандартную дорожную ситуацию.

– Валечка, что же вы делаете! – начал уже подвывать начальник, отчаянно дёргая рукой молнию и лишь усиливая путаницу.

– Мммгхх… мммфхх… – продолжала мычать Валя, тщетно пытаясь объясниться через стеснённый рот. Её голос звучал глухо, как будто она разговаривала через подушку или старый пылесос. Разговор был невозможен по вполне очевидной причине: рот по—прежнему был занят, а волосы по—прежнему намертво вцепились в молнию. Единственное, что она могла – это мычать и пытаться смотреть в глаза начальника с мольбой о пощаде. Сергей Валентинович слегка побледнел, кажется, поняв масштабы катастрофы.

Машина виляла уже настолько сильно, что Сергей Валентинович не выдержал и резко ударил по тормозам, остановив авто прямо у обочины с таким внезапным визгом шин, что у ближайших ворон на деревьях случился коллективный сердечный приступ.

Наступила тишина, прерываемая лишь судорожным дыханием двух несчастных путешественников. Валя застыла в нелепой позе, упираясь лбом в бедро начальника и пытаясь не расплакаться от стыда, а Сергей Валентинович нервно смотрел в окно, явно размышляя, как именно ему предстоит объяснять происходящее сотрудникам ГИБДД.

Кляпа же продолжала смеяться в голове Вали, словно посмотрела лучшую комедию в своей инопланетной жизни:

– Валюша, я тебя обожаю! Это лучший день моей инопланетной карьеры! Теперь я точно знаю, что ты можешь всё, даже застрять в самой неожиданной части чужого гардероба. Тебя можно официально назначать амбассадором нелепых ситуаций!

Тем временем Валентина, судорожно дыша и стараясь собраться, аккуратно попыталась освободиться, но снова безуспешно. Сергей Валентинович, набравшись смелости и терпения, наконец, схватил молнию обеими руками и резким движением попытался её расстегнуть.

В итоге это закончилось громким треском и жалобным «Ой!», прозвучавшим одновременно с двух сторон. В руках Валентиновича осталась сломанная молния и солидная прядь чёрных волос Вали, печально сверкающая на солнце. Валя в ужасе выпрямилась, схватившись за голову и пытаясь понять масштабы потерь.

Сергей Валентинович сидел, не зная, что теперь делать с вырванной прядью и сломанной ширинкой, а Валя уставилась на начальника с выражением абсолютного отчаяния и неловкости. В воздухе повисла тяжёлая, пропитанная недоразумением и абсурдом тишина, разбавляемая лишь довольным и почти победным смехом Кляпы, звучащим в голове Вали, как финальные аккорды какого—то сумасшедшего концерта.

– Валечка, я, конечно, люблю вашу инициативу, но, пожалуй, давайте дальше доедем спокойно, – выдохнул наконец Сергей Валентинович, осторожно откладывая вырванную прядь на приборную панель, будто боясь, что она снова оживёт и продолжит диверсию.

Валентина молчала, только обречённо кивнув, и машинально поглаживала раненую голову, мысленно проклиная тот момент, когда согласилась на эту проклятую поездку в романтический, как обещали, Суздаль. Кляпа же восторженно мурлыкала:

– Ох, Валюша, да это только начало! Представь, что ждёт нас дальше, если мы уже так бодро стартовали. Готовься, детка, приключения только начинаются!

После мучительной дороги, виляний, визгов шин и того, что Валентина мысленно классифицировала как «инцидент века», гостиница в Суздале показалась ей храмом покоя и нейтральной территории, где ничего странного не должно произойти. Красивая вывеска, фонарики на входе, коврик с надписью «Добро пожаловать» – всё внушало надежду, что сейчас можно просто упасть на кровать, зарыться в подушку и молчать до завтра. Но у Сергея Валентиновича были свои планы на этот вечер.

Он торжественно достал ключи, проводил Валю в номер и загадочно приподнял бровь, как будто собирался показать ей не просто апартаменты, а логово чувственных приключений. Шагая внутрь, Валя уже чувствовала, как внутренняя тревога снова собирается в кулак где—то под диафрагмой.

– У меня для вас небольшой… подарок, – сообщил он с самодовольной улыбкой, потирая ладони, как продавец дешёвых чудес на сельской ярмарке. – Вещица особенная. Думаю, вам понравится. Мы ведь заслужили немного отдыха, правда?

Валя сглотнула. После дороги и всего, что происходило между сиденьями автомобиля, любой «подарок» вызывал предельное недоверие. Но усталость и робкая надежда, что это просто бутылка вина и ванна с пеной, заставили её кивнуть. В конце концов, хуже уже некуда.

Начальник распахнул шкаф, будто сцену на подмостках, и оттуда достал большую белую коробку с лентой. Вид у него был такой, словно он собирался вручить Валентине ключи от новой жизни. Или, как минимум, от шкафчика в секс—шопе.

– Я давно хотел попробовать что—то новое, – заговорщически произнёс он, приподнимая крышку. – Немного игры. Атмосферы. Роли. Всё—таки Суздаль – город с историей. Почему бы нам не добавить и своим отношениям немного исторического антуража?

Валя вздохнула, мысленно молясь, чтобы в коробке были хотя бы банальные наряды медсестры и пожарного. Что угодно, только не…

Открыв коробку, она замерла. Первым сверху лежал блистающий на солнце пластиковый треуголочный головной убор с тиснёным профилем Наполеона. Под ним – синие штаны с золотыми лампасами, миниатюрный китель с погонами и красная лента через плечо.

– А это что? – выдохнула Валя, заглядывая дальше.

Ответ последовал сразу: серый комбез с нашивкой «МТС», резиновые сапоги, кепка с вышитым серпом и молотом и бандана цвета кирпичной пыли.

– Это… трактористка?! – прошипела она.

– Ошибка поставщика, – развёл руками Валентинович, словно оправдывался за провал торговой сессии. – Зато оригинально! Согласитесь, кто—то же должен вспахивать имперские поля!

Он уже наряжался. С каким—то неприличным энтузиазмом влез в синие брюки, застегнул китель и даже приклеил себе под нос маленькие усы, которые, судя по упаковке, предназначались для карнавального Чарли Чаплина. На голове шапочка сидела криво, но в его представлении он выглядел героически.

Валя, осознав, что этот вечер будет далеко не таким, как она себе его представляла, нехотя натянула комбез. Он был на два размера больше, в плечах болтался, а запах ткани вызывал подозрение, что до неё в нём кто—то реально пахал. На поле. Тракторами. Много и в дождь.

Кляпа в голове уже аплодировала стоя, устроив внутреннюю овацию:

– Дорогая, ты сейчас испытаешь прелести трудовой романтики, пусть и слегка с французским уклоном! Ты только посмотри на него! Император с пузиком и глазами, горящими как у школьника перед новогодним утренником! А ты – живая ностальгия по аграрной реформе!

Сергей Валентинович сделал пару шагов вперёд, театрально поднял руку с воображаемым жезлом и произнёс:

– Мадам, ваш император ждёт… плуга!

Валя прыснула. Она пыталась сдержаться, но в какой—то момент не выдержала. Смех вырвался, как воздушный шарик, выпущенный из ладони. Её трясло, она пыталась закрыть рот ладонями, но чем больше смотрела на его нелепую фигуру в этом «параде суверенности», тем сильнее захлёбывалась в собственном хохоте.

– Прекратите! – шикнул Валентинович, поправляя усы. – Это серьёзно! Это… романтично! Это… роль! Вы… трактористка из Поволжья, я – изгнанный император, скрывающийся в вашем амбаре! Нас ждёт великая ночь!

– Да, – сквозь смех пробормотала Валя, – и похоже, с утра нас будет ждать дежурный из психоневрологического диспансера…

Он не обиделся. Слишком увлечён был процессом. Схватил её за руку, развернул, попытался прижать к себе и сделать что—то, отдалённо напоминающее танец. В этот момент Валя нечаянно наступила на подол его кителя, и весь император, с усами, мечтами и лампасами, рухнул на ковёр как мешок муки времён контрибуции.

Звук падения был глухим, убедительным, и сопровождался хрустом – то ли у костюма, то ли у позвоночника. Валя попыталась сохранить серьёзность, но безуспешно. Она склонилась над ним, сдерживая приступ нового хохота, а Кляпа уже комментировала в полный голос:

– Ну что, император, попал под гусеницы коллективного хозяйства? Зато теперь ты точно знаешь, каково быть сокрушённым сельским трудом!

На этом эротическая игра закончилась, так и не начавшись. В номере витал дух советской производственной драмы и школьной самодеятельности. Валя стояла в комбинезоне, и пока начальник корчился на ковре, она впервые за весь вечер чувствовала себя почти счастливой. Почти.

Сначала Сергей Валентинович пытался сохранить рамки приличий. Немного покорчил рожицы в роли императора, ещё раз выпрямил спину, что только подчеркнуло живот под кителем, и сделал последнюю вялую попытку возвысить вечер до уровня «игры в страсть с культурной отсылкой». Но театр быстро наскучил. Императорская спесь съёжилась, как мокрый картон.

Он подошёл к Вале, сбросил шапку с головы и, не говоря ни слова, залез под её комбинезон. Всё происходило так буднично, как будто проверял состояние электропроводки. Ткань натянулась, скользнула, зашуршала, и в следующую секунду трусики Вали оказались в его руках.

Они были красные. Тонкие, почти невесомые, с кружевной отделкой по краям и крошечным бантиком спереди – не по характеру Валентины, зато точно по вкусу Кляпы. Валя вспомнила, как Кляпа накануне заставила её надеть это «праздничное бельё», объяснив: «Пусть хоть трусы радуются, раз ты – нет».

Он посадил Валю на край туалетного столика. Полировка треснула от тяжести происходящего, но никто не обратил внимания. Воздух стал плотным, с привкусом пота, духов и стыда. Руки начальника, тяжёлые и слегка влажные, легли ей на бёдра. Валя осталась недвижимой, будто неживая статуэтка на витрине сомнительного музея. Отражение в зеркале поймало момент – она, в комбинезоне, спущенном до колен, с растрёпанной чёлкой, и он – Наполеон, с выпирающим животом, в нелепой шапке, которую зачем—то снова нацепил. Всё это было похоже на сцену из очень дешёвого фильма, который даже в полночь показывать стыдно.

Он вошёл в неё резко, без лишних слов. Как будто врывался не в чужое тело, а в недоступный отдел бухгалтерии, где давно не обновляли базу. Контакт был прямым, бесцеремонным и лишённым всякой поэзии. Валя едва вздрогнула – не от боли, не от удовольствия, а от странного ощущения вторжения, будто в неё вписали пункт без согласования. Внутри всё словно замерло, как в комнате, где неожиданно отключили отопление. Движение было грубым, механическим, но вместе с тем – неуверенным, как у человека, решившего завести мотор, не зная, где ключ.

Он толкался неровно, будто не знал, в какую сторону двигаться, и с какой скоростью. Руки, ещё недавно лежавшие на её бёдрах, переместились к талии, цепляясь судорожно, как будто Валя могла исчезнуть. С каждым новым толчком стол под ней скрипел, вздрагивая вместе с телом. Движения были рваными, лишёнными ритма, словно он пытался не двигаться в ней, а дотянуться до какой—то кнопки, спрятанной внутри, и никак не мог нащупать нужное место.

Валю это не трогало. Тело подрагивало в ответ – не от страсти, а от механической передачи импульса. Она не двигалась – её двигали, как безвольную куклу, которая просто зафиксирована на столешнице. Внутри всё было сухо и ровно. Ни желания, ни отвращения – только ожидание, что это закончится. Она чувствовала его жаркое дыхание над щекой, потом у шеи, потом ниже, и с каждой секундой ей казалось, что от этого воздуха у неё под кожей начинают зудеть нервы.

В зеркале они казались абсурдными: он – с вывалившимся животом, расстёгнутым воротником и лоснящимся лбом, она – с растрёпанной чёлкой и лицом, похожим на лицо женщины, забывшей, зачем она вообще приехала в этот город. Ощущения напоминали работу копировального аппарата: одно и то же движение, без смысла, без цели, с шумом, но без результата.

Она не чувствовала ничего. Тело отозвалось дежурным вздохом, а внутри не было ни жара, ни дрожи, ни искры. Только тупая тяжесть, как после долгого стояния в очереди за паспортом. Она смотрела на себя в зеркало и пыталась понять, где тут женщина. Но видела только абсурд: Наполеон, вытирающий лоб платком, и ударница труда с лицом, уставшим даже не от происходящего, а от самой себя.

Сергей Валентинович двигался быстро, неровно, как человек, потерявший шаг, но не темп. Его дыхание стало громче, лицо покраснело, шапка снова съехала набок. Кляпа внутри молчала. Видимо, даже она не знала, как это комментировать. Или подавилась от смеха.

Когда всё закончилось, и он, наконец, застыл, застонал он неожиданно тонко, почти пронзительно – голос выдал не императора, а испуганную гусыню, застигнутую в самый неподходящий момент. Стон был не о победе, не о наслаждении, а о том, что всё закончилось, и обратно уже никак.

После сцены, которую Валентина про себя уже окрестила «гусиной атакой Наполеона», наступила пауза. Воздух в номере повис тяжело, как занавес в сельском клубе после неудачного спектакля. Сергей Валентинович, едва отдышавшись и утерев лоб полотенцем, встал с таким видом, словно собирался объявить заключительное слово на экономическом форуме. Но вместо благодарностей публике или размышлений о будущем отечественного бюджета, он с важной интонацией сообщил:

– А теперь… у меня есть кое—что действительно особенное.

Валя напряглась. У неё уже начинало формироваться специфическое условное рефлекторное дрожание – всякий раз, когда он произносил «кое—что особенное», происходило нечто такое, что хотелось вырезать из памяти хирургически, без наркоза, но с гарантией полного удаления.

Он подошёл к шкафу. Сделал пафосную паузу, как будто собирался вынести из него нечто, покрытое бархатом и тайной. Дверца со скрипом распахнулась, и оттуда он достал предмет, похожий на гибрид термоса, противотанкового снаряда и боевого раскрашенного огурца.

– Вот, – произнёс он с такой гордостью, будто сейчас показал макет Зимнего дворца, собранный из слоновьих костей и редких пород кедра. – Это… эротический инструмент. Самая последняя модель. Импорт. Три режима. Турборежим – вообще без шансов на сопротивление. Думаю, он произведёт на вас должное впечатление.

Валя уставилась на предмет. Это был фаллоимитатор – огромный, неприлично тяжёлый и невыразимо нелепый. Светился мягким голубым светом и подозрительно вибрировал прямо в руках начальника. Её взгляд скользнул по всей длине этой архитектурной катастрофы, украшенной кнопками и какими—то мигающими индикаторами. Было ощущение, что прибор можно было использовать не только по прямому назначению, но и, например, чтобы отогнать кабанов, пробурить скважину или найти залежи урана в средней полосе. Впрочем, после того вибромолота, который использовал Артемий, это казалось почти скромным. Почти.

Кляпа, которую последние пятнадцать минут Валя считала условно мёртвой от хохота, вдруг подала голос с ледяным спокойствием:

– Валюша, кажется, он решил провести на тебе стресс—тест аэродинамической ракеты. Я тебе сочувствую, но, с другой стороны – наконец—то у нас есть повод для научной диссертации по теме «Влияние вибрации на деградацию личности».

Валентина не знала, куда деть глаза, руки, разум и остатки достоинства. Она выдавила:

– Это… очень… серьёзно выглядит.

– Это не выглядит, – мягко поправил её начальник, – это действует. И действует безотказно. Ну что же, приступим к… аудиторской проверке?

Он протянул ей это устройство, словно вручал переходящее знамя лучшего мастера цеха. Валя осторожно взяла. Весил он килограмма два, не меньше. Прибор издавал легкое, но настойчивое гудение, как бы сообщая: «Я уже начал, догоняй».

– Я хочу, чтобы вы, Валечка, – сказал он, уже не пытаясь казаться галантным, – легли поудобнее, включили этот красавец и… ну, вы понимаете. Хочу посмотреть, как вы этим занимаетесь. Для меня. Вживую. Без стеснения. Можно считать это актом персонального возбуждения интереса руководства.

Валя пыталась понять, где именно в этот момент умерла её прежняя жизнь. Возможно, ещё в машине. Возможно, в момент, когда её волосы оказались в зубьях молнии. А может быть, прямо сейчас, когда она стояла в гостиничном номере в распахнутом комбезе, с устройством в руке, которое больше походило на ракету—носитель, чем на что—либо, предназначенное для человеческой близости.

– Я… постараюсь, – проговорила она, и в её голосе звучала та самая интонация, с которой школьники объявляют на линейке, что готовы к олимпиаде по географии, хотя учились по чертёжной бумаге и слышали слово «тропосфера» только по телевизору.

Валя села на край кровати, прибор положила рядом, посмотрела на него, потом на Сергея Валентиновича, который уже устроился в кресле с видом ценителя и в предвкушении начал подрагивать коленом.

Кляпа хмыкнула:

– Ну что, поехали. Главная интрига вечера: сломается он первым – или ты. Делай ставки.

И Валя, с видом героини, обречённой на странную смерть на фоне неработающего мини—бара, потянулась к кнопке включения.

Валя поднялась с кровати медленно, с тем изящным фатализмом, с каким актриса старой школы выходит на сцену, зная, что пьеса провальна, но публика всё равно ждёт поклона. Костюм трактористки – серый, мешковатый, с запахом стирки и неловкости – сползал с неё неохотно, как рабочий халат после двух смен подряд.

Она расстёгивала молнии и пуговицы, будто отпускала из плена остатки собственной воли. Комбинезон упал на пол тяжело, со звуком, будто сдался. Под ним – тело, обнажённое не для желания, а для демонстрации. Вся она – открытый проект без защитных фильтров.

Сергей Валентинович зашевелился в кресле, как ученик на экзамене по анатомии, которому вдруг выдали живую модель. Его подбородок слегка обвис, а уголки губ приняли форму, которая в нормальных условиях считалась бы физически невозможной. Слюна подступила к уголкам губ, и он даже не пытался этого скрыть. Его дыхание участилось, и колено забилось в предынфарктном ритме.

Валя подошла к дивану и легла, аккуратно подогнув одну ногу и оставив другую в стороне – не демонстративно, а так, как лежат люди, уставшие от чужих взглядов. Вибратор лежал рядом, как фонарик, которым придётся освещать путь в тёмный чулан. Рука дрогнула, когда она взяла его. Гудение усилилось – прибор почувствовал приближение момента и, кажется, обрадовался больше всех.

– Ну, – выдохнула она себе под нос, – начнём, аудит.

Раздвинув колени, Валентина слегка втянула живот. Внутри всё сжалось, но не от ожидания, а от предчувствия чего—то неловкого, затянувшегося и до обидного механического. Прибор коснулся кожи, и первое движение было как пробный толчок: аккуратный, но неуклюжий, без взаимности. Она ввела его внутрь медленно, будто просовывала руку в старую коробку с архивами, где уже всё забыто, но что—то до сих пор хранится.

В зеркале напротив она видела себя. Грудь, дыхание, тень на животе. Волосы сползли на плечи, щёки заалели. Лицо не отражало страсти, только сосредоточенность. Как будто делала лабораторный эксперимент и боялась ошибиться в формуле. Вибратор двигался вперёд и назад, как автоматизированная отчётность – точно, регулярно, без отклонений.

Тело отреагировало не сразу. Мышцы напряглись, но не как у влюблённой – как у человека, которому велели не двигаться во время УЗИ. Она двигалась рукой с натренированной точностью – как в школьной физике, где опыт важнее переживания. Вздохи срывались сухо, дыхание сбивалось не от возбуждения, а от усталости.

Сергей Валентинович задыхался в кресле. Он издавал звуки, которые не поддаются транскрипции. Веки дёргались, руки судорожно стискивали подлокотники. Иногда он восклицал «Вот это да!» – и тут же заикался от собственной смелости. Кляпа не выдержала и прошептала в голове Вали:

– Ты посмотри на него, Валюша, он сейчас либо заплачет, либо женится. А ты продолжай, детка, главное – не сбивайся с ритма. Этот вечер – наш отчётный концерт.

Движения прибора становились глубже. Рука Валентины соскальзывала на секунду и тут же возвращалась, отрабатывая маршрут с педантичной точностью. Пальцы заныли. Дыхание стало чаще. В животе – не трепет, а напряжение, как при попытке вспомнить забытый пароль. Ничего не вспоминалось.

Внутри – пустота. Ни искры, ни жара, ни взрыва. Только гул, равномерный, нарастающий, как в перегретом принтере. Когда она подалась бёдрами навстречу вибратору, это было не по велению тела, а по расписанию.

Сначала всё шло даже чересчур спокойно. Валя, сосредоточенная как студентка перед зачетом, двигала вибратор ритмично, стараясь выглядеть так, будто в комнате нет ни кресла, ни Валентиновича, ни проклятого прибора весом с утюг. Только она, дыхание и долг – перед профессией, собой, Кляпой, чёрт бы её побрал.

Тело отзывалось слабо, как скучающий зритель на спектакле. Щёки пылали не от желания, а от осознания абсурдности происходящего. В голове всё ещё стояла сцена с Наполеоном и туалетным столиком, а теперь вот она – бухгалтер без трусов и с гаджетом, способным запускать спутники.

И вдруг… щелчок. Легкий, но ощутимый. Рука чуть дрогнула, прибор вздрогнул вместе с ней – и зазвенел. Буквально. Что—то в механизме щёлкнуло, зажужжало, внутри раздался звук, будто что—то освободилось или, наоборот, застряло навсегда.

– Эм… – выдохнула Валя, но в ту же секунду прибор как будто сошёл с ума.

Он включился на полную мощность. Без предупреждений. Без предисловий. Без пощады.

Тело содрогнулось, как от разряда. Мышцы дёрнулись. Голова откинулась назад. Губы распахнулись для крика, но вместо звука вырвался только хриплый выдох. Рука, державшая прибор, онемела – вибрация передавалась в пальцы, плечо, позвоночник, будто её подключили к какой—то автономной системе.

– Что это было?! – донеслось из кресла. Сергей Валентинович поднялся наполовину, как баран, учуявший неладное на колбасной фабрике.

– М-м-м… мхгг… – пробормотала Валя, вжимаясь в спинку дивана, но вибратор не останавливался.

Он жужжал, крутился, давил. Застрял. Насмерть. Как будто прирос. Как будто нашёл свою розетку. Валя попыталась вытащить его, но пальцы дрожали, тело не слушалось, всё горело, пульсировало, волнами накатывало – не удовольствие, не боль, а что—то дикое, беспомощное и неуправляемое.

Первая волна – как спазм. Вторая – как вторая волна после землетрясения. Третья – и всё исчезло.

Тело не лежало – оно извивалось, скручивалось, пыталось оторваться от мебели. Валя соскочила с дивана, не понимая, куда бежит. Вибратор всё ещё был в ней, и, судя по мощности, перешёл в какой—то секретный режим, придуманный явно не для людей.

Она врезалась в стол, затем в тумбочку. Перепрыгнула через ковёр. Закрутилась на месте, будто пыталась убежать от собственной тени. Сергея Валентиновича чуть не сбило. Он вскочил, бросился к ней:

– Вытащи его! Срочно! Где кнопка? Валя, ну пожалуйста! Это же техника! Тут нужен порядок!

Кляпа, в абсолютном восторге, верещала внутри:

– Ого, Валюш, да у тебя, похоже, появился новый двигатель внутреннего сгорания! Вперёд, моя электроведьма! Сейчас сгорит постель, ресепшн и вся эта бухгалтерия к чертям!

Валя споткнулась об кресло, снова упала на диван, выгнулась. Тело било током. Лоб вспотел. Губы дрожали. Бёдра дергались, как будто у неё внутри кто—то сверлил личный тоннель в Сапсане. Глаза закатились. Сердце барабанило. Оргазм – не один, а цепочкой, как раскалённые точки на мониторе ЭКГ. Тело издавало звуки, которые трудно было классифицировать: смесь всхлипов, хрипов, ругани и какой—то электроники.

Сергей Валентинович бегал по комнате с пультом от телевизора и пультом от кондиционера, надеясь, что хоть один из них подойдёт.

– У него есть выключатель?! Где он?! У вас на коробке было написано, как это остановить?!

– Ннннгхх! – выкрикнула Валя, не в силах больше говорить по—человечески.

Кровать под ней вибрировала вместе с телом. На тумбочке упала ваза. Телефон на прикроватной полке включил автоответчик. Где—то в коридоре гавкнула собака.

Кляпа запела:

– Она вибрирует – значит, живёт! А ты, Валюша, как новая система отопления! И тепло, и мокро, и отключить невозможно!

Наконец, Сергей Валентинович отважился и с криком «Извините!» рванулся к Вале. Он что—то нажал, дёрнул, вывернул – и прибор, с лёгким шипением, выключился.

Валя повалилась на бок, как обесточенная лампочка. Пот стекал по вискам. Ноги тряслись. Дыхание сбивалось, словно она бежала марафон в чугунных ботинках. Вибратор выпал сам, как выброшенный предмет после торнадо.

Тишина.

– Это… – прохрипела она, – … был не аудит. Это была техногенная катастрофа.

Сергей Валентинович стоял бледный, в одной руке – вибратор, в другой – пульт от телевизора, в глазах – глубокое раскаяние и тревога.

– Нам, кажется, надо вызывать уборку номера, – прошептал он.

Кляпа хлопнула в ладоши:

– Нет, Валюша, тебе надо вызывать экзорциста. Потому что в тебя сейчас вселилось что—то не из нашего отдела. И я этим горжусь.