Валя вернулась домой как человек, которого вытащили из грязной воды, отжали на отбойном молотке и забыли повесить сушиться. Замок на входной двери прокручивался медленнее обычного, будто тоже не хотел её пускать. Она не снимала обувь, не доставала ключи из сумки – просто ткнулась лбом в косяк и минуту стояла так, придавленная и хрупкая, как недошитая кукла.

В прихожей пахло пледом, пылью и давно не выносившимся мусором. Мир снова стал тесным, предсказуемым, хоть и слегка затхлым. Кляпа молчала. Молчание это было глухое, не как пауза перед фразой – как тишина, когда кто—то явно задумал что—то коварное.

Валя дошла до ванной, на автопилоте включила воду и долго мыла руки. Потом лицо. Потом снова руки. Пена сбивалась в пузырьки, как будто стеснялась участвовать в очищении. Мыло выскальзывало, зеркало запотело, и Валентина впервые за день почувствовала себя не просто грязной, а какой—то концептуально запятнанной.

Сняв платье, она бросила его в ванну и посмотрела на собственное отражение, не узнавая: лицо серое, глаза расширенные, волосы слиплись прядями, которые будто хотели сбежать первыми. Она поежилась, накинула халат и медленно пошла в комнату, цепляя край шкафа плечом.

На полке рядом с кроватью лежала старая пижама, с застиранным принтом и растянутыми коленками. Её Валентина берегла на случай простуды или апокалипсиса. Кажется, настал именно тот момент, когда она подошла по всем параметрам.

Завернувшись в покрывало, Валя рухнула на кровать лицом в подушку. Сердце стучало не от страха, а от усталости, какой бывает после восьмичасовой смены на чужом празднике жизни. Сквозь щёку чувствовался запах стирального порошка, ещё советского, и едва уловимый аромат валерьянки, оставшийся после прошлой панической атаки.

Мир наконец угомонился.

– Валя, – голос прозвучал изнутри, мягко, без ехидства. Как будто кто—то подошёл сзади в библиотеке и шепнул прямо в ухо.

– Что? – прошептала она, не открывая глаз.

– Я была неправа, – сказала Кляпа, а затем выдержала паузу, будто собираясь с духом, прежде чем добавить: – Очень неправа. Прямо по всей длине Вселенной.

Валя не двигалась. Даже дыхание стало незаметным.

– Ну? – подала голос осторожно. – Это извинение или вступление в новую фазу вторжения?

– Это попытка наладить с тобой хоть какую—то конструктивную связь, – ответила Кляпа. – Я перегнула. Сильно. Но ты не представляешь, каково это – быть внутри другого существа и не иметь ни одной кнопки, чтобы приостановить происходящее. Да, я в панике. Только эта паника не про страх потерять тебя, а про невозможность вовремя остановиться, когда тебя несёт химическим шквалом.

Валя приоткрыла один глаз. Потолок был тот же. Ровный, белый, с трещиной, напоминающей Турцию на карте.

– Я не хочу с тобой больше… – начала она, но договорить не смогла – скомканные чувства мешали сформулировать мысль.

– Знаю, – перебила Кляпа с равнодушной ясностью. – И мне, если честно, всё равно. Ты – носитель. Главное – чтобы не мешала.

Пауза повисла между ними, как мокрое бельё в лифте. Валентина попыталась найти в себе злость, но от неё осталась только оболочка. Всё остальное превратилось в липкое, кислое желание, чтобы никто её больше не трогал. Даже мыслью.

– Я дала маху, – сказала Кляпа. – Но давай без мелодрамы. Я не человек. У нас иначе устроены… эм… системы взаимодействия. Но я постараюсь быть… терпимой. Или хотя бы менее криминальной.

– Ты осознаёшь, что то, что ты сделала, – это статья?

– У вас слишком много статей. Я не успеваю за обновлениями. Но да, осознаю.

Валя отвернулась к стене. Холодный подоконник был на расстоянии вытянутой ноги, но она не дотянулась.

– Что ты предлагаешь? – спросила тихо.

– Перемирие. Без вмешательства. Без посягательств. Я только комментирую – ты решаешь. Честно.

– И никаких полицейских.

– Ни одного.

– Даже если он сам…

– Даже если он сам с гирляндой.

Валя усмехнулась. Улыбка получилась кривая, как запоздалое «спасибо» на кассе.

– Клянусь всей репродуктивной системой своей планеты, – торжественно заявила Кляпа, – больше не соблазню ни одного копа. Разве что в рамках служебной необходимости.

– Пожалуйста, – вздохнула Валя, – никаких больше служебных необходимостей.

Когда на следующее утро Валя проснулась, солнце уже щурилось в окно, будто тоже было не до конца уверено, стоит ли сегодня светить. Голова гудела от бессонницы, не столько физической, сколько моральной. Внутри неё стоял гул – не от мыслей, а от усталости, которая забыла выключиться.

Она подошла к зеркалу, глянула на своё отражение и, не узнав, по привычке извинилась. Пижама сидела криво, волосы взбились в траурную пальму, а взгляд был как у человека, которого по ошибке воскресили. Валя тяжело вздохнула и пошла на кухню, надеясь выпить хотя бы полглотка тишины.

– Ты ещё дышишь, это уже успех, – бодро отозвалась Кляпа в голове.

– Дай мне дожить до кофе, – пробормотала Валя, нащупывая банку с растворимым.

– Я тут подумала, – продолжила Кляпа. – Нужен цивилизованный подход. Методичный. Без побега через кусты и недоразумений в погонах. Технологии – вот наше всё.

– Нет, – сказала Валя, даже не зная, что именно отрицает, но уже заранее не согласна.

– Мы зарегистрируемся, – не унималась Кляпа, – в месте, где всё предусмотрено. Никаких сюрпризов. Только добровольцы. Только хардкор. Добро пожаловать в Тиндер.

– Даже не думай, – буркнула Валя и резко поставила на стол кружку с растворимым кофе, который только что заварила. Кофе плеснулся через край, оставив на столешнице неровную тёмную кляксу, похожую на отпечаток спонтанного срыва.

– Ты хочешь перемирие? Хочешь, чтобы всё было по—человечески? Вот. Будет тебе алгоритм, математика и выбор с фотографиями.

Через пятнадцать минут Валя уже сидела на кровати с телефоном в руках, ощущая, как из—под пальцев утекает контроль над собственной жизнью. Приложение загрузилось быстро. Кляпа бодро прокручивала меню, щёлкала по настройкам, а Валя даже не пыталась остановить процесс. Было ощущение, что её используют как живую сим—карту.

– Фото профиля… – задумалась Кляпа. – Вот это, где ты ещё в очках и с кружкой. Интеллектуальная, загадочная. Прямо «я читаю Булгакова и стесняюсь своей страсти к БДСМ».

– Это я на работе, – простонала Валя. – У меня там была температура.

– Именно! Ты выглядишь как женщина, которая точно знает, зачем пришла, но не расскажет об этом HR—отделу.

Следующее фото было хуже: Валя в джинсах с высокой талией, стоящая на фоне занавески с цветами.

– Вот это просто конфетка. Подпись: «Порядочная, но это не точно».

– Кляпа, – Валя закрыла лицо рукой. – Я не переживу это.

– Ты переживала налоговую. Ты переживала начальника. Ты пережила себя в офисе в июле без кондиционера. Значит, справишься и с лайками.

Кляпа с хищным энтузиазмом заполнила анкету: интересы – «всё, что связано с людьми, кроме самих людей», цели – «размножение, но с эстетикой», место работы – «информационные потоки» (потому что бухгалтерия – это грустно).

– О, пошли первые кандидаты! – оживилась Кляпа. – Так, этот слишком фотогеничен. У него, по—моему, скулы настроены на экспорт. Пропускаем.

– Умоляю, хотя бы фильтр по профессии включи, – прошептала Валя. – Я не переживу бариста—философа даже в теории.

– Так. Вот этот. Брови как будто нарисованы чернителем для шин. Зато честный взгляд. Пишет, что ищет «человека, способного на диалог». Звучит как приглашение на семейную терапию, но в этом есть потенциал.

Валя закрыла глаза. Казалось, что она не участвует в этом, а просто сдана в аренду интерфейсу.

– Вот этого лайкаем. Он выглядит как человек, который не задаёт лишних вопросов и умеет варить суп.

– Тебе суп нужен или сперма? – процедила Валя.

– Первое не мешает второму, – парировала Кляпа.

Следующий кандидат был особенно выразителен. Фото в полумраке, у стены, где на фоне свисал меч, а в описании значилось: «Поэт. Гик. Аниме—фетишист. Временно в Москве. Без политических взглядов, но с интересом к духовной геометрии».

– Вот он! – Кляпа чуть не заорала. – Артемий. Ты только посмотри! Он как раз из тех, кто сперва читает тебе хокку, а потом – договор аренды на отношения.

– Он в костюме лисы.

– Значит, знает, что такое импровизация. Бери. Это наш человек.

Валя попыталась что—то сказать, но не успела: Кляпа уже свайпнула вправо. Через десять секунд – уведомление.

– Матч! – ликование внутри черепа было оглушающим. – Мы назначаем встречу. Завтра. В кафе с видом на канал. Он сам предложил.

– Канал чего? Панамы? Я не готова к таким поворотам.

– Всё будет под контролем, – с сочувствием пообещала Кляпа. – Почти всё.

Она прокручивала список мужчин дальше, приговаривая с интонацией сомелье:

– У этого выражение лица, будто он нашёл налоговую декларацию вместо любовного письма. Бери, надёжный!

За час до выхода Валя открыла шкаф, постояла с открытой дверцей, потом снова закрыла. Через минуту повторила попытку, на этот раз с тихим стоном. Выбор был между «девичьей строгостью», «серым, как офисный ксерокс» и третьим вариантом – платьем с мультяшным принтом в стиле аниме, которое когда—то ей подарили в шутку. Оно лежало на самой нижней полке, свернутое, как компромат.

– Нет, – сказала она и тут же достала его.

– Да! – восторженно прокомментировала Кляпа. – Вот оно! Идеальный выбор! Яркое, вызывающее, с принтом, который кричит «я не боюсь быть собой, даже если собой быть стыдно».

– Это позорище, – прошептала Валя, держа платье на вытянутой руке, будто опасаясь, что оно укусит. – Меня в этом либо арестуют, либо запишут на фестиваль.

– Именно. Нам нужна культура, крик, экспрессия! В этом ты как гремучая смесь школьницы, куклы и бунтарки. Мужчины любят такое. Особенно те, кто носит маски енотов. И лис.

Валя натянула платье, глядя на себя в зеркало с выражением «и за это мне ещё жить». Всё сидело как—то неуверенно – подол цеплялся за колготки, рукава собирались гармошкой, а общий вид напоминал «переоделась по ошибке в чужом гардеробе».

– А макияж? – уточнила она, уже почти без надежды.

– Минимум. Пусть видит, на что идёт.

Путь до кафе занял двадцать семь минут и одну внутреннюю истерику. Валя шла, как на казнь, стараясь держаться в тени домов и прятаться за людьми с собаками. Один таксист, притормозивший у тротуара, приподнял бровь и хмыкнул, явно решив, что перед ним анимешница в депрессии.

Кафе оказалось на набережной, с видом на грязноватый канал и цветами в пластиковых кашпо. За стеклом Валя увидела его – Артемия. И сразу поняла, что это он, потому что никто больше в этом городе не пришёл бы на свидание в полном костюме героя из аниме: с ушами, хвостом и жилетом цвета энергетического напитка. На груди – значок с иероглифами. Поверх всего – очки в красной оправе и цепочка с маленькой катаной.

– Я ухожу, – прошептала Валя.

– Ты идёшь, – сказала Кляпа. – Это золото. Это не свидание, это культурологический эксперимент.

Артемий, завидев её, вскинул руку и помахал с такой искренней радостью, будто увидел своего персонажа из сна. Он даже встал и слегка поклонился, словно был уверен, что родился в Киото, а не в Мытищах.

– Привет! – голос у него был звонкий, с театральным переливом, как будто он одновременно играл, преподавал и взывал к Луне. – Ты как раз вовремя. Я заказал нам саке. Правда, его нет в меню, но я настоял. Впрочем, они принесли рисовую водку. Надеюсь, энергетически совместимую.

– Я… – Валя села, стараясь не выглядеть человеком, который сдался ещё до начала битвы. Стул оказался неожиданно низким, платье – неожиданно коротким, колени – неожиданно публичными.

– Ты выглядишь точь—в—точь, как я тебя представлял, – радостно заявил Артемий. – Только чуть грустнее. Это хорошо. Грусть делает людей реалистичными. Я не доверяю тем, кто улыбается с утра.

– Я просто не выспалась, – буркнула Валя.

– Это тоже поэтично. Недосып – мой любимый источник вдохновения.

Он раскрыл блокнот, перевязанный лентой с принтом в виде лапок, и торжественно объявил:

– Я написал тебе хокку. Два. Одно – о твоём приближении. Другое – о твоей ауре.

Он зачитал:

– «Ты – как тень лисы. Но лиса – не в лесу. Внутри чайника».

Валя моргнула.

– Это про загадочность, – пояснил он. – Лиса – символ обмана и страсти. Чайник – центр домашнего уюта. А ты – загадочный уют с потенциалом.

Она кивнула. Рефлекторно. Словно в автоответчике души включилась функция «поддержка неловких собеседников».

Артемий начал листать дальше.

– А вот это – про наш общий путь. – Он прочитал с выражением:

– «Путь начинается. Ты – как шлем Дарта Вейдера. Только мягче».

– Шлем? – не выдержала Валя.

– Он защитный. Но при этом опасный. И глянцевый.

Кляпа в голове фыркнула.

– Я видела космические баталии, – прокомментировала она. – Но чтобы кто—то надевал уши ради секса – такое впервые.

Артемий между тем потянулся к рюкзаку, достал оттуда две пижонские палочки для еды и протянул одну Вале.

– Я заказал суши. Сет «Путь к сердцу кунаичи». Там роллы в форме сюрикенов. Очень тематично.

Валя взяла палочку двумя пальцами, будто это был экспонат из кунсткамеры.

– Я не умею ими есть.

– Это только усиливает твою харизму. Беспомощность – новое эротическое.

Суши принесли. На деревянной дощечке были разложены фигуры, напоминающие окровавленные звёздочки. Один из роллов был в форме сердца с васаби, выложенным по краям в виде лепестков.

– Это ты, – сказал он. – Моё сердце в васаби.

Валя попыталась не засмеяться, но звук всё же вырвался – нечто среднее между икотой и хрипом.

– Ты случайно не преподаватель?

– Почти. Я веду поэтический кружок при клубе восточной культуры «Окаме—ро». Нас всего шестеро. Один из нас рисует эротические комиксы, другой – шаман. Остальные пока определяются.

– А ты кто?

– Я – мост между мирами.

На этом месте Кляпа просто замолчала. Даже она. Потом, через паузу, в которой затих ветер истории, произнесла:

– Слушай, если я когда—нибудь начну нести такую чушь – просто запиши меня на УЗИ мозга.

Валя потянулась к бокалу, не спрашивая, что внутри. Глотнула. Горько, крепко, сладко – всё сразу. Возможно, рис. Возможно, хлорка.

– Я рад, что мы совпали, – мечтательно продолжал Артемий. – Мне кажется, твоя энергия говорит по—японски. Она говорит: «ватакаши ва сэнсэй дэсу». Это значит: я – учитель. Или женщина. Там всё сложно.

Он достал вторую тетрадь, уже с наклейками покемонов.

– А это моя книга хайку в жанре «семейная эротика». Тебе обязательно нужно прочитать. Особенно вот это: «Ты открылась мне. Как кошелёк в день аванса. Легко. Прозрачно».

Валя потёрла переносицу. Не потому, что болела голова – просто хотела убедиться, что лицо ещё на месте.

– Убей меня, – прошептала она.

– Что? – вскинулся Артемий.

– Ух ты. Глубоко, – мгновенно выкрутилась она. – Это ты сейчас придумал?

Артемий засмущался.

– Нет, но я могу записать. У меня есть блокнот для внезапных откровений.

– А у меня – для внезапных побегов, – прошептала Валя, снова только себе.

Он подвинулся ближе. Слишком быстро. В глазах зажглось что—то, напоминающее смесь страсти и рецензии.

– А теперь, если ты не против, я хотел бы прочитать отрывок из своего фанфика. Это про любовь между демоном—трактористом и принцессой саке. Там очень чувственно.

Кляпа в голове взвизгнула.

– Если он сейчас начнёт с фразы «в её глазах отражался его комбайн» – я сдаюсь. И, честно говоря, даже я немного боюсь узнать, что будет дальше.

Артемий не просто предложил пойти к нему – он озвучил это с такой торжественной интонацией, будто приглашал её на паломничество в храм культурных взаимопроникновений.

– У меня там фикус, кот, колонка с саундтреками из «Унесённых призраками» и постель, застеленная простынями с принтом сакуры. Мне кажется, мы должны завершить энергетическую композицию.

Валя смотрела на него с тем выражением, с каким человек смотрит на недоеденный суши—сет в конце смены: вроде бы всё уже перебродило, но выкидывать жалко.

– Ладно, – сказала она.

Сама не поверила. Не потому что хотела. Потому что в этот момент ей показалось: если уж погружаться в бездну нелепости, то по уши, с бантом. А ещё потому, что Кляпа в голове начала аплодировать. Внутренне. С притопом.

– Вот это поворот, – раздалось в черепной коробке. – Спонтанность – моя любимая форма сопротивления. Браво, Валя. Идём смотреть, как выглядит жилое пространство человека, у которого на груди висит катана и уверенность.

Дорога до квартиры прошла под саундтрек Артемия: он рассказывал про японские каллиграфические школы, свои детские фанфики на тему «Человек—паук и гейша», рассказывал о том, как однажды почти поступил в театральное, но не прошёл по конкурсу из—за «слишком живой мимики». Валя кивала. Периодически. Чаще – автоматически.

Квартира находилась в хрущёвке, на первом этаже, с ковриком с надписью «Добро пожаловать в дзэн». Обои были в облачках, тусклая люстра – в виде восьмилучевой звезды.

– Снимай обувь, – сказал Артемий. – Но оставь саму себя. Здесь мы – только духи.

– Ага, – ответила Валя, уже входя, – я как раз себя сегодня дома не застала.

Он провёл её в комнату, где первое, что бросилось в глаза, – это много. Много всего. Мягкие игрушки: покемоны, няшные кролики, один почему—то с торсом Будды. Полки с мангой, фигурки с вырезанными мышцами, коробка с лего—злодеями из «Наруто». На стене висели два световых меча, один горел. Второй —, видимо, переживал.

– Проходи, – сказал он с мягкой улыбкой. – Располагайся на татами. Это, конечно, не настоящее, но я делал сам. Из туристических ковриков.

– Вижу, – кивнула Валя, – ты человек глубоко текстурный.

– Спасибо, – просиял он. – Я так редко слышу искренние комплименты.

На столике стояла чаша с леденцами, три свечи в форме панд и термос с подписанным маркером словом «инфуз».

– Что в термосе? – спросила она.

– Мой авторский чай. С лемонграссом, чертополохом, двумя видами корицы и одной тайной.

– Звучит как шутка с последствиями.

Он смеялся. Тонко, с придыханием. Потом приглушил свет и включил колонку. Из неё заиграл инструментальный трек с флейтой, монотонный, как дыхание усталого буддиста.

Валя села на коврик. Медленно, как человек, опустившийся на кресло стоматолога. Взгляд упал на полку.

– У тебя тут… шлем Дарта Вейдера?

– О, это мой отец. В духовном смысле.

Кляпа хрюкнула.

– Я не уверена, кто из нас теперь в ловушке, – прошептала она. – Но я точно чувствую: энергия в этой комнате копится как перед фейерверком. Только не факт, что он разрешён в жилом секторе.

Артемий вернулся с чашками. Одну протянул Вале. Во второй – уже плескалась та самая «тайна». Она глотнула. На вкус – мыло, хна и отчаяние.

– Ну что, – Артемий присел рядом. – Я могу прочитать тебе отрывок из своего романа, но мне кажется… – он замолчал, – слова не всегда передают энергию тела.

Валя сделала глоток. Потом ещё один. И в какой—то момент поняла: ей уже всё равно. Она хочет просто пережить эту ночь и потом рассказывать о ней как о происшествии. Стереть её не получится. Но можно будет повесить на крючок юмора.

– Ну давай, – сказала она. – Только без сюрикена в постели.

Артемий просиял.

– Обещаю, только мягкие формы. Ну, может, с ушами.

Он поднялся и щёлкнул выключателем. В комнате остался только зелёный свет от подсвеченного меча. На полке что—то пискнуло – то ли игрушка, то ли дух местного абсурда.

– Ну что ж, Валентина, – сказал он торжественно, расстёгивая жилет, – пусть между нашими мирами наконец случится культурный обмен.

Валя перевела взгляд на потолок, где свисал китайский фонарик с иероглифом «путь».

– Да, – сказала она, – сейчас начнётся путь. Причём по лезвию глупости.

Кляпа, сдерживая смех, произнесла:

– Внимание, личный рекорд – ты сейчас добровольно ложишься на татами с человеком, у которого плюшевый Йода сидит на подоконнике в позе лотоса. Я в восторге. Ты – героиня.

Артемий кивнул.

– Готова?

– Нет, – ответила Валя. – Но в этом, кажется, и суть самурайства.

Комната в этот момент напоминала одновременно детскую, клуб по интересам и тематический притон для взрослых, не определившихся с возрастом. На полу лежал плюшевый Марио, на спинке кресла – накидка с покемоном, а из ящика стола торчал журнал «Мистика и сила».

Валя сделала вдох. Потом ещё один. А затем – шаг вперёд. В будущее. Или в эпизод, который потом назовёт: «Кошмар в стиле аниме».

Он протянул руку к выключателю, но на полпути остановился, будто решил, что будет эффектнее, если свет останется. В полумраке светового меча, переливающегося зелёным флуоресцентным свечением, Артемий напоминал персонажа компьютерной игры, у которого все характеристики – «энтузиазм», а графа «стыд» отсутствует по умолчанию.

– Я не спешу, – произнёс он, подходя ближе. – Мы можем двигаться в ритме твоей энергетической готовности.

– А если у меня энергетическая аллергия? – спросила Валя, стоя, как застенчивая монахиня в секс—шопе.

Артемий принял эту фразу за флирт. Он мягко снял жилет цвета кислотного лайма и аккуратно повесил его на пластиковый манекен, у которого вместо головы был гелиевый шарик с нарисованной мордой лиса. Под жилетом оказался лонгслив с надписью на грудной клетке: «Ninja inside».

– Это дизайнерская работа. Лимитированная серия. Только в семи странах – и у меня, – с гордостью сообщил он.

Валя кивнула и постаралась не засмеяться.

Следующим слоем пошёл термобельевой топ цвета «сочный баклажан», украшенный вышивкой с персонажами, похожими одновременно на самураев и милых кексиков. Артемий снимал его с торжественностью, будто отдавал дань богам своего рода. Мышцы у него были скромные, почти условные, но уверенность – как у борца сумо в отпуске.

Затем – штаны. Они были плюшевые. Нет, не велюровые, не домашние, а именно плюшевые – с принтом в виде панд с мечами и надписями по—французски: «L’art du combat et du câlin». Искусство битвы и объятий. На поясе резинка с бантом. Розовым.

Когда штаны сползли, настал кульминационный момент.

– Вау, – только и смогла сказать Валя.

Трусы были… особенные. Хлопок, широкая посадка, рисунок в виде зорких глаз лисы, повторённый по всей поверхности. Спереди – надпись: «Guardian of the Temple». Сзади – «Do not disturb. Fox at work».

– Подарок на день рождения от моей бывшей преподавательницы керамики, – пояснил он. – Она чувствовала мою сущность.

– Надеюсь, только сущность, – пробормотала Валя.

Он снял их с аккуратностью археолога, нашедшего древний артефакт, и сложил вчетверо, положив на тумбочку рядом с фигуркой покемона Снорлакса.

Теперь очередь была за ней.

Валя встала. Сделала вдох. Потом выдох. Потом ещё один вдох – на всякий случай. Платье—аниме сидело на ней как—то особенно стыдно, особенно сейчас. Она потянулась к молнии, нашарила её под мышкой и начала расстёгивать медленно – не для эффектности, а потому что ткань застревала на каждой петле, как будто сама хотела остаться на ней вечно.

Платье сползло по её телу, как обида, которую не успели проговорить: вниз, по плечам, по рёбрам, задержавшись на бёдрах, словно проверяя, точно ли она это решила.

Когда платье окончательно сползло вниз и замерло у её ступней, Валентина осталась в одном белье – скромном, функциональном, абсолютно не предназначенном для сцен, в которых предполагалось хоть капля эротизма, и от этого ей стало ещё неуютнее, чем от всего, что происходило в комнате до этого момента.

Лифчик был из разряда «спортивно—скромный»: серый, без кружева, немного потерявший форму после стирок. Чашечки оттопыривались, как две грустные ладошки, которые больше не верят в любовь.

Трусики – чёрные, хлопковые, с полоской эластика по краю, на которой когда—то была надпись. Сейчас остались только буквы «Be you», а всё остальное – стерлось, как юношеские мечты. Никакой эротики. Только практичность и слабый аромат кондиционера для белья.

Валя замерла.

– Ты уверена? – спросила Кляпа.

– Нет, – мысленно ответила она. – Но это всё равно уже происходит.

Она расстегнула лифчик, ловко, как будто делала это не первый раз за день. Тот слетел почти бесшумно и лёг на кресло с накидкой, изображающей Луффи из «One Piece».

Трусики она стянула медленно, чуть наклонившись. Резинка туго прошлась по бёдрам, ткань скользнула по коже и легла у ног, как белый флаг в борьбе с реальностью.

В комнате стояла тишина, нарушаемая только фоновым звуком из колонки: ритмичное шуршание японских перкуссий, будто духи предков комментировали происходящее.

– Ладно, – прошептала Валя. – Сцена установлена. Реквизит снят.

Кляпа хмыкнула:

– Если кто—то и запишет это на видео, надеюсь, титры будут в стиле Тарантино.

Артемий стоял перед ней, по—прежнему обнажённый, но с таким видом, будто не замечал собственной наготы, словно тело было не столько его, сколько частью ритуала, инструментом взаимодействия. Световой меч в углу продолжал мерцать, отбрасывая на стены пляшущие зелёные тени, как будто кто—то в комнате всё ещё колебался: остаться или исчезнуть.

Валя сделала шаг вперёд. Кожа чуть дрожала – не от холода, а от внутреннего напряжения, как будто под ней жило что—то самостоятельное, что ещё не решилось, что чувствует, но не говорит. Она приблизилась, преодолевая не дистанцию, а собой построенный мысленный кордон, и медленно коснулась его плеча.

Кожа под пальцами была тёплой, живой, немного влажной – он волновался. И это странно подействовало: вдруг стало легче, будто его нелепый костюм, трусы с глазами лисы и стихи про чайники – всё это сделало его не героем чужой реальности, а настоящим, немного растерянным, немного слишком собой.

Он провёл ладонью по её щеке, осторожно, с паузой, как будто ждал сигнала. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые, но сдержанные. Ни давления, ни спешки. Только контакт. Потом – по ключице, вдоль шеи, к плечу, и ниже. Движение было настолько размеренным, что Валя почти перестала дышать, будто тело само замерло, слушая.

Она медленно прижалась к нему, ощущая, как его дыхание становится менее ровным, как всё в нём немного сбивается с заданного ритма. Он поглаживал её спину, будто запоминал форму, не глазами – руками, и этот каскад прикосновений складывался в узор, совершенно непохожий на то, что Валентина представляла раньше как «близость». Всё было слишком странным, чтобы быть привычным, и слишком настоящим, чтобы быть игрой.

Кровать была низкой, жёсткой, в японском стиле, но не в эстетике, а в практичности. Простыня шуршала, когда они опускались на неё вдвоём, и это было почти комично – если бы не ритм дыхания, не пальцы, идущие вдоль линии рёбер, не плечи, которые в какой—то момент дрогнули в точном унисон.

Он не спрашивал, не произносил ни одной фразы, которые могли бы разрушить хрупкость момента. Валя чувствовала, как он медленно осваивает её тело, не как территорию, а как язык. Где—то между вдохом и выдохом она позволила себе закрыть глаза и не думать. Совсем. Только чувствовать: тепло, давление, осторожное движение. Его губы коснулись её шеи, потом линии челюсти. Поцелуи были несмелыми, но не из вежливости, а как будто он действительно хотел сделать всё правильно, но не знал, с какой ноты начинать.

Когда он вошёл в неё, всё произошло без лишней торжественности. Не было акцента, не было застывшей кульминации. Всё случилось в том самом темпе, к которому они пришли вместе – медленно, со сдержанным усилием, с почти удивлённой лёгкостью, будто сама реальность на минуту перестала сопротивляться. Её тело отозвалось сразу – не ярко, не вспышкой, а как утреннее тепло под одеялом, когда понимаешь, что можно не вставать.

Он двигался бережно, точно, без резкости. Казалось, что ритм задаёт не физика, а дыхание – её и его. То синхронное, то сдвинутое, как если бы они балансировали на тонкой грани между прикосновением и ускользанием. Каждое движение отзывалось в животе пульсацией, не горячей, а плотной, будто кто—то тихо нажимал изнутри на клавиши – медленно, одну за другой.

Пальцы переплетались – не специально, не для картинки, а по глупой, трогательной необходимости. Её ладони сжимали его руки, не от страсти, а от того, что это был единственный способ удержаться в настоящем. Он наклонялся ближе, их лбы соприкасались, дыхание становилось жарче. Он целовал её плечо, почти неслышно, беззвучно, как бы извиняясь за что—то или прощаясь с чем—то, что было до этого.

Она не думала. Не формулировала. Просто чувствовала, как внутри что—то происходит – не взрыв, не свет, не кинематографическая вспышка, а медленное, густое расплавление чего—то замороженного. Это не было победой, не было слиянием, не было даже освобождением. Это было проникновением – не телом, а присутствием. Она чувствовала его, и этого было достаточно.

Они не остановились. Ни паузы, ни разворота в другую сторону, ни даже момента сомнения. Их тела продолжали двигаться в том же темпе, будто эта сцена длилась всю их жизнь, просто раньше они не замечали, что участвуют. Постель чуть поскрипывала, но без пошлости – скорее, как третье существо в комнате, которое удивлялось и старалась не мешать.

Движения стали чуть более уверенными, чуть менее осторожными, но в этом не было нажима – скорее, уже наработанное согласие, в котором не нужно было объяснять, куда положить ладонь и как именно нужно вдохнуть, чтобы это стало дыханием на двоих. Всё текло – не по инерции, а по странному сценарию, написанному где—то в тетради между тем, как реальность решила стать абсурдом, и тем, как тела начали доверять.

Валя чувствовала: в нём что—то меняется. Не в теле – в настроении, в напряжении, в том, как руки чуть крепче сжимают бёдра, как дыхание становится глубже, тяжелее, как будто за каждым движением стояла целая философская система, и каждое проникновение – не просто физика, а ритуал.

– Сейчас, – прошептал он, почти не сбив ритма. – Когда приближается высшее… нужно читать хокку.

Она не сразу поняла, что это не образ, а указание. Он отстранился на полмиллиметра, чтобы заглянуть ей в глаза, и там было такое серьёзное выражение, что она едва не рассмеялась.

– Это укрепляет связь, – пояснил он. – Усиливает поток. Синхронизирует сердца и чакры. Обостряет.

– Обостряет что? – прошептала она, стараясь не расхохотаться.

– Всё, – ответил он с фанатичной убеждённостью. – Особенно то, что должно.

Он продолжил движение – мягкое, размеренное, но в нём чувствовалась подготовка, будто каждое его касание было ритмической паузой между строк. Артемий напрягся, как дирижёр перед финальной частью симфонии, и уже не просил, а потребовал, почти торжественным шёпотом, с предельной серьёзностью в голосе, словно это был последний и самый важный момент в их ритуале: «Прошу тебя… нет, настаиваю – прочти хокку. Сейчас. Прямо сейчас, в момент пика. Это важно. Это священно». Валя поняла, что, если сейчас не подыграет, сцена превратится в нечто, где серьёзность победит здравый смысл. Она выровняла дыхание, сдержала смешок и в тон – чуть надрывно, чуть театрально – произнесла:

– Лисий шёпот в ночь. Тепло лезет между рёбер. Где же саке, блин?

Он замер на секунду. Потом вдохнул. И, к счастью, воспринял это как восторг.

– Это прекрасно! – шепнул он. – Ты чувствуешь структуру. Рваный ритм, затаённый жар, и – неожиданная бытовая точка. Очень по—японски.

– Спасибо, – ответила она, едва удерживаясь от смеха. – Я училась в школе №23.

Артемий, ободрённый, вновь взял темп, и теперь в нём чувствовалась не только близость, но и то странное, чему нет названия: момент, когда абсурд становится нормой, когда даже интим превращается в хореографию странной искренности. Он продолжал двигаться, и между толчками снова заговорил:

– Теперь я.

Он начал декламировать, но не сбавляя движения:

– Звезда в животе. Ты как сакура на льду. Скользко. Но красиво.

Валя почувствовала, как весь этот вечер официально стал материалом для стендапа. Она тихо рассмеялась – сначала внутри, потом губами, потом всё тело отозвалось лёгкой судорогой, которая, к его счастью, могла быть воспринята как волна наслаждения.

Он, не останавливаясь, прошептал:

– Скажи ещё одно. Хокку. Любое.

Она почти машинально выдала:

– Лапша по стене. Кот спит в миске с квашеным. В комнате июль.

Он снова замер. Внутренне, внешне – продолжал, но что—то в нём дрогнуло.

– Это… это было глубже, чем я ожидал, – прошептал он. – Ты… ты почти как синтоистка.

– Я просто из Выхино, – ответила Валя и сжала его бёдра, давая понять, что разговор окончен, и пора уже позволить телу заняться своим.

Он ускорился. Дыхание стало прерывистым, звук в горле – глухим. Движения обрели напряжённую чёткость, в которой не было ничего агрессивного, но чувствовалась почти медитативная концентрация. Она чувствовала, как всё внутри него собирается – не вокруг желания, а вокруг намерения. Не слиться – выразиться. Произойти. Случиться. Быть.

Комната шуршала тканью, дыханием, тихим стоном пластика под спиной. Где—то в углу робко пискнул плюшевый покемон, как будто он один не понял, что сейчас происходит. И Валя подумала, что если кто—то и смотрит на них сверху, то он точно сбился с плана.

Движения становились всё более напряжёнными, будто в нём нарастало не просто желание, а необходимость завершения – почти биологическая. Он напрягался, ускорялся, сжимал её запястья, словно хотел зафиксировать этот момент, вытянуть из него хоть каплю вечности. Но вечности не вышло.

Кожа под его пальцами чуть вспотела, грудь подалась вперёд, подбородок задрожал. Он закрыл глаза, вдохнул слишком резко – как будто по команде – и в следующую секунду застонал. Не глухо, не сдержанно, не мужественно. Пискляво. Высоким, неожиданным, почти мультяшным голосом, как будто в него вселился анимешный персонаж, не справившийся с эмоцией.

Это был звук, к которому невозможно было быть готовой. Валя на секунду напряглась, потом расслабилась, потом вновь напряглась, пытаясь понять, смеяться ли, сочувствовать или просто отстраниться. Он продолжал стонать коротко, с паузами, и каждый раз звук поднимался чуть выше, будто пробирался по лестнице вверх, стараясь не споткнуться об иронию момента.

Когда всё стихло, он замер. Его тело обмякло с торжественной усталостью героя, выполнившего сложную миссию. Он тяжело дышал, чуть повиснув над ней, потом медленно опустился рядом и прикрыл глаза, будто это была последняя сцена в спектакле, где зритель обязан аплодировать стоя.

Валя лежала, глядя в потолок. Потолок был неровный, с трещинкой, похожей на логотип ретро—телевизора. Она не чувствовала ничего. Ни злости, ни отвращения, ни даже усталости. Ни вспышки, ни тепла, ни даже капли того, что по идее должно было там быть. Внутри было пусто, как в упаковке от конфет после затяжной депрессии.

Тело не отзывалось. Всё было будто бы сделано по инструкции, пункт за пунктом, галочка за галочкой, но эффект остался за границей ощущений. Даже в голове не было мыслей – только лёгкое дребезжание, как от телевизора, включенного на пустом канале.

– Это было… – начал Артемий, но не договорил.

Он повернул голову и посмотрел на неё с тем выражением, в котором перемешались надежда, восторг и гордость за исполненное. Она повернулась к нему – медленно, с лицом, которое не отражало ничего, кроме вежливой нейтральности.

– У тебя милый голос, – произнесла она.

Он улыбнулся, не уловив интонации. Валя снова уставилась в потолок.

В голове молчала даже Кляпа. Возможно, единственный раз за всё время.

Артемий лежал на спине, раскрасневшийся, с улыбкой человека, который только что пережил нечто вроде духовной левитации, но ещё не решил – записывать ли это в дневник или сразу делиться в чате кружка по хайку. Валя тем временем натягивала плед до подбородка, как броню – не столько от холода, сколько от реальности.

Он повернулся на бок, глянул на неё – взгляд был задумчивым, сияющим, словно в голове у него уже играла торжественная музыка из финальной сцены японской дорамы. Потом вдруг резко подался вперёд, порылся под кроватью и, сияя вдохновением, как школьник на выставке робототехники, вытащил прямоугольный кейс с надписью на ломаном английском: «Ultimate Companion System: Samurai Edition».

– Это… – начал он, с предвкушением, – эксклюзив. Только в Японии и на одном складе в Амстердаме. Прямо с фестиваля кибер—интимной эстетики.

Он раскрыл кейс. Внутри, как будто на бархатной подложке, лежало нечто, что выглядело одновременно как промышленный инструмент, арт—объект и оружие ближнего боя. Фиолетовый корпус с рельефным рисунком, футуристическая рукоять с подсветкой, на наконечнике – голова лисы, вращающаяся с подозрительной скоростью и периодическим щелчком. Вокруг основания мигали диоды, а сбоку торчал рычажок, который при активации начал издавать короткие звуки на японском – бодро, словно собирался читать прогноз погоды.

Потребовалась пара секунд, прежде чем до Вали дошло, что это не арт—объект и не игровая реквизита, а откровенно реалистичный фаллоимитатор, выполненный в стилистике киберпанковской фэнтези. Ни один здравомыслящий человек не стал бы изготавливать такой агрегат просто для красоты. Тут всё говорило: «мы не шутим». Устройство было предназначено для непосредственного, активного, физического участия – и в мыслях промелькнула чёткая картинка: кто—то, где—то в Японии, всерьёз испытывал это на практике.

– Это Кибервибромолот Ультра—Самурай X9000, – произнёс Артемий с благоговейной интонацией. – Голосовое управление. Три режима. Есть встроенная подсветка и музыкальное сопровождение. При желании – можно синхронизировать с дыханием партнёра.

Он включил первый режим. Голова лисы загудела, вспыхнула синим и начала крутиться в такт до боли знакомому мотиву из опенинга «Наруто». Из—под кровати мигнул слабый отблеск света – видимо, устройство подключилось к чему—то через Wi—Fi.

– Это… – начала Валя, но не смогла подобрать слова. – Это не секс. Это какая—то олимпиада по безумию.

– Это прогресс, – торжественно ответил он. – Слияние культуры и технологии. И я хотел бы… – он замялся, поднеся устройство чуть ближе, – предложить тебе разделить это со мной. Прямо сейчас. Чтобы наше соединение было не просто телесным, а энергетически выверенным. Через осознанный вибрационный ритуал.

Валя сделала шаг назад. Потом ещё один. И ещё. Спиной упёрлась в книжную полку, с которой на неё взирал пластмассовый Будда в наушниках.

– Мне кажется, – сказала она, стараясь говорить ровно, – ты хочешь соединить меня с электроникой. Через голову лисы. Я пока не готова к такому повороту.

Артемий смотрел на неё с искренней жалостью. Как будто она отказалась от просветления.

– Это безопасно, – попытался убедить он. – И при этом максимально честно. Я подключаюсь, ты принимаешь – и между нами образуется цифровой контур. Язык тела уходит в эпоху искусственного интеллекта.

Валя уже ощутила, как плечи начинают подрагивать – не от желания, а от паники. Кожа гудела не от прикосновений, а от внутреннего крика: «Выход где?!»

– О да, – прошептала Кляпа внутри. – Технологии будущего. Наконец—то достойное оружие для нашей миссии!

Валя в ответ только выдохнула.

Артемий сделал шаг, держа устройство в обеих руках, как святыню. Механизм тихо жужжал, огоньки на корпусе мигали в такт его дыханию. Где—то на корпусе промелькнула надпись на японском: «Мужество. Уверенность. Пульсация».

– Если у вас сойдутся чакры, – пробормотала Кляпа, не сдержавшись, – я требую, чтобы ребёнка назвали Пикачу. Это будет справедливо.

– Я сейчас… на минутку. Приду, – сказала Валя, сдержанно улыбаясь, и осторожно, будто речь шла не о минуте, а о побеге из тюрьмы, поднялась с кровати, прихватив вибромолот. Не потому что он был нужен. Просто в тот момент он оказался в руке. Как тяжёлый, мигающий символ той реальности, из которой она собиралась улизнуть, пока никто не заметил.

Артемий кивнул с доверием, как человек, уверенный, что после сакрального контакта с его Самураем X9000 к нему возвращаются всегда. Он потянулся за пультом и пробормотал, что включит «музыку тантры» для настроя.

На кухне Валя впервые выдохнула по—настоящему. Подошла к раковине, поставила вибратор на край стола, посмотрела на него – и поняла, что не может его тут оставить. Не потому, что он важен, а потому что абсурдно терять вещи в таких обстоятельствах. Она схватила его обратно, прижала к груди, подошла к окну и откинула раму.

Улица слабо светилась вуалью фонарей. Воздух был прохладным, но не холодным – как будто сам вечер не был до конца уверен, стоит ли вмешиваться. Валя высунулась наружу, осмотрелась: ни пешеходов, ни велосипедистов, только один голубь дремал на проводе, как священное животное в немом согласии.

Она накинула на плечи какую—то рубашку с вешалки, зацепившись пуговицей за ручку шкафа, вырвала себя с тихим хрустом ткани, шагнула на подоконник и с лёгкой нерешительностью, характерной для бухгалтеров в фильмах про спецагентов, медленно выползла наружу.

Прыжок с первого этажа оказался неловким. Нога соскользнула по стене, вибромолот задел колено, а сама она упала прямо в клумбу с георгинами, приземлившись на спину, с глухим «фух». Земля приняла её с лёгким негодованием. Колготки моментально покрылись пыльцой, вибромолот – землёй, а волосы – тревогой.

Она поднялась, оглянулась, собираясь бежать, но тут почувствовала, как кто—то резко схватил её за запястье.

– Стоять, – услышала Валя, и сердце на секунду остановилось, прежде чем бешено забилось.

Дежурный. Тот самый. Из участка. В форме, с лицом человека, который не спал всю ночь и устал сомневаться в своей адекватности.

– Это вы… – начал он, но не успел.

В тот момент, когда он уже собирался задать первый из, возможно, самых уместных вопросов в своей жизни, Кляпа резко активизировалась и мгновенно взяла полный контроль над телом Валентины. Голос в голове зазвучал, как сирена перед запуском космического корабля:

– Моё время.

Валя не успела ни возразить, ни остановить. Всё внутри закружилось, и уже не она, а Кляпа повела тело вперёд. Резко. Уверенно. Как будто план был готов заранее.

Дежурный не успел отшатнуться. Его рука всё ещё сжимала её запястье, когда Валентина – уже не она – схватила его за рубашку, подтянула и, не давая себе или ему опомниться, поцеловала. Не в щёку, не в лоб, не в духе случайной паники. А в губы. С напором, с жаром, с тем внутренним электричеством, которое, по идее, должно запускать ракету, но попало в неподготовленного представителя органов внутренних дел.

Это был поцелуй не любви и не страсти. Это был удар. Направленный. Осознанный. Стратегический. Его колени дрогнули уже на второй секунде. На третьей он потерял равновесие. На четвёртой начал оседать, словно кто—то выключил внутри него питание.

Он не упал – он красиво опустился вдоль стены, с выражением лица, которое обычно бывает у людей, попавших в гипноз во время шутки.

Кляпа удовлетворённо отступила.

– Вот это я называю правосудием через поцелуй! Он запомнит это на всю оставшуюся карьеру.

Валя, вернувшись в себя, посмотрела на него, на вибромолот в руке и на саму себя – вся сцена выглядела как начало сюжета, который ни один следователь не сможет восстановить без психиатра.

– После такого он вообще вряд ли сможет продолжать карьеру, – простонала она мысленно и побежала, зажав устройство в ладонях, как реликвию.

Ночной город дышал как большой уставший кот: глухо, ровно, с лёгкой вибрацией фонарей и редкими всхлипами трамвайных тормозов. В этом полусонном пейзаже, где даже мусор выглядел задумчиво, по тротуару нестабильной траекторией бежала девушка.

На ней болталась мужская рубашка с отпоротой пуговицей и следом от соевого соуса на подоле. Ноги были босые, но в тапках – одних. Не пара, а именно два предмета: один фиолетовый с мордочкой кота, другой зелёный и безликий, как сам факт её побега. Под рубашкой не было ничего. Совсем. Кроме озноба.

В правой руке – киберфаллоимитатор Ультра—Самурай X9000, всё ещё светящийся и тихо попискивающий, как разочарованная кофеварка. Диоды мигали в такт шагам. Голова лисы вращалась лениво, словно устала от всего, что с ней делали за последний час.

Бежала она не быстро, но решительно, как человек, у которого нет маршрута, но есть яростное «не туда». Плечи подрагивали. Волосы разлетались по ветру. Лицо выражало смесь испуга, комического отрешения и непоколебимой решимости всё забыть.

И – самое главное – она говорила. Громко. С выражением. И голос был её, но речь – не её. Потому что именно Кляпа сейчас несла с упоением монолог, не смущаясь ни прохожих, ни камеры на углу дома, ни того, что голос звучал слишком возбуждённо для этой широты.

– Расступитесь, смертные! – провозгласила она с придыханием. – Ибо я несу вибрирующее спасение человечеству!

Фонарь замерцал. Машина на перекрёстке затормозила с хрипом.

– Я – дочка любви и аккумулятора! Я – богиня импульсной ласки! Я иду, чтобы синхронизировать вам чакры без отрыва от производства!

Кто—то на скамейке попытался встать, потом снова сел.

– Трепещите, органы! Я вооружена и очень отзывчива на голосовые команды!

Валя внутри скукожилась до состояния шариковой ручки, застрявшей в кармане. Но сопротивляться было бесполезно – Кляпа разошлась.

– С сегодняшнего дня вы будете знать, что значит «функция подогрева»! – продолжала та. – И когда я найду партнёрскую розетку, мир содрогнётся от семи режимов удовольствия!

Мимо проехал курьер на самокате. Медленно. Он обернулся, увидел бегущую с вибромолотом фигуру, что—то уронил и свернул за угол. Похоже, инстинкт самосохранения у него был развит лучше, чем у участкового.

– Прочь, завистники! Я несу в себе энергию трёх культур и одного провала в личной жизни! – гордо кричала Кляпа. – Я готова на всё, кроме стабильных отношений!

Валя пробежала мимо двух бабушек, выгуливающих болонку. Болонка залаяла, бабушки – нет. Они просто молча переглянулись, как будто увидели не первый раз.

– Твою ж… – подумала Валя. – Убегаю от вибратора, вооружённая вибратором, под комментирование вибратора.

– И горжусь этим! – восторженно добавила Кляпа. – Потому что у нас есть свет! У нас есть мощность! У нас есть японская инструкция на восемнадцать страниц!

Сигнал светофора сменился. Валя перешла дорогу вразвалочку, с гордо выставленным вперёд кибероружием, как в фильме категории «С» с высоким рейтингом и плохой графикой.

И вот, когда улица опустела, когда вибромолот наконец замолк, как будто устав шептать о своей миссии, Валя остановилась. Вся в пыли, с растрёпанной головой, рубашкой, сбившейся на одно плечо, и двумя тапками из разных миров.

Она отдышалась. Посмотрела на устройство в руке. Оно мигнуло ей зелёным и пискнуло.

– Ну что, командир, – выдохнула она. – Кажется, мы с тобой – команда.

И пошла дальше. В никуда. Но уверенно. Потому что если ты бежал по ночному городу с фаллоимитатором и орал пошлости на всю округу, то уже не страшны ни утро, ни полиция, ни даже бывшие.