На нашем этаже было уже совсем темно и тихо, когда мы с Котёночковым, подсвечивая себе переносными лампами, формой напоминающими керосиновые, добрались до дверей спален.

— Спокойной ночи! — одними губами пожелали мы друг другу и скрылись каждый в своей комнате.

Моих сил едва хватило стянуть с себя сюртук и штаны и кое-как поместить их на вешалку. А дальше я рухнул в постель и проснулся только от противного утреннего звонка. Хотелось поймать и придушить того, кто придумал такую побудку. Минут десять я понежился под одеялом, слушая, как хлопает то одна, то другая дверь. Я мог сегодня прийти на завтрак чуть позднее, поскольку мой трудовой день начинался со второго урока.

Яркое солнышко пробивалось даже через плотные шторы. Весна вступала в свои права. Я не особо любил это время года: обычно у меня обострялась аллергия, приходилось соблюдать повышенную осторожность, а от любых антигистаминных в марте-апреле меня жутко клонило в сон, хотя другие пациенты на это не жаловались. Обидно, что глаза слипались именно днём, а ночью мне не спалось, даже если я принимал те чёртовы препараты поздно вечером. Сейчас в кошачьем теле я чувствовал себя вполне комфортно, если не считать зуда в кончиках пальцев и ощущения странного тёплого шара в груди. Но это было куда приятнее моего весеннего самочувствия. «Бедняга Василий Матвеевич!» — опять пронеслось в голове. Если он попал в Кошкина, то проклянёт весь род до сотого колена. Моя прошлая жизнь покажется ему скучной и даже убогой. А уж когда он узнает, что кошки у нас домашние питомцы!.. Да для него и человеческое тело — нечто инопланетное и, скорее всего, уродливое: ни хвоста, ни меха. Я вскочил с постели, чтобы отогнать эти мысли. Мне становилось не по себе, когда я задумывался об обмене сознаниями. Хотя другая версия была ещё неприятней…

Пока я неплохо справлялся с ролью Василия Матвеевича, но расслабляться нельзя ни в коем случае. Я уже ловил пару раз излишне задумчивый взгляд Эдика, обращённый ко мне. Не попасть бы впросак во время следствия. Вдруг магия позволяет почуять чужака? При этом я ещё и изнывал от любопытства: кто ж отправил на тот свет Валерьяныча? Хотя вроде бы меня это дело не касалось. Сопутствующий недостаток кошачьей натуры? Прежде я был весьма равнодушен к жизни других людей: никогда не прислушивался к сплетням на работе, не следил за «звёздными» новостями или скандальными ток-шоу. По воспоминаниям, и Василий Матвеевич не отличался любознательностью, если это не касалось работы. Почему же попадание в кошачье тело разбудило во мне такой интерес к этому миру? Ещё одна загадка.

Я принялся не спеша одеваться и тут заметил у когтедралки какую-то пуговку. Её точно не было раньше, когда я давал выход стрессу. Ох, неспроста всё это! Пришлось в ускоренном темпе завершать свой туалет. Приведя себя в надлежащий вид, я решительно направился в административное крыло, чтобы разыскать следователя, уверенный, что та пуговица — подлая подстава.

На ловца и зверь бежит. Я не успел далеко отойти от своей двери, как показался знакомый черный дознаватель.

— Доброе утро! Как раз хотел к вам обратиться, — пошёл я ему навстречу. Он несказанно удивился.

— Я вчера весь вечер был занят в методкабинете и библиотеке. А у меня кто-то побывал. — Я провёл мохнатого представителя закона в комнату и указал на пуговку на полу. — Раньше этого здесь не было.

Следователь пристально посмотрел на меня, потом склонился над находкой:

— Интересно, — протянул он, поднимая вещицу.

«Значит, до отпечатков пальцев ещё не додумались, — я посмотрел на свои подушечки пальцев, — подсказать потом? Устрою прорыв в криминалистике».

— Вы знаете, откуда это? — строго спросил меня чёрный кот.

— Нет, хотя могу предположить.

— И?

— Пуговка Семёна Валериановича.

— О как! Допускаете, вас хотят подставить?

— Именно. Увы, у всех нас есть недоброжелатели.

— И знаете своего?

— Я бы подумал в первую очередь на Бориса Борисовича Борисова.

— Вроде вы должны друзьями быть, — хмыкнул следователь.

Я промолчал. Обсуждать длину моего хвоста не хотелось, а смущение и раздражение, которые я ощутил, напугали меня — получается, тело или просто отголоски Василия Матвеевича имели влияние на моё сознание. Чёрт, только вот битвы за кошачье тело мне не хватало! Видимо, эмоции отразились на моей морде, но были истолкованы по-своему.

Следователь внимательно огляделся в комнате, пожелал хорошего дня и ушёл. Было слышно, как он постучал в одну из соседних дверей. А я растерянно сел на кровать. Неужели постепенно угаснет моё человеческое «я», а Василий Матвеевич никуда не делся, а только затаился на время в глубине общего мозга или чего-то ещё? Где гарантия, что мы поменялись с Кошанским?.. А если бачок пробил мою голову и я умер… точнее тело, а сознание подселилось в чужое, задвинув Василия Матвеевича? И теперь он потихоньку приходит в себя… Нет, что за бред!

Мне опять стало очень жутко и неуютно, но я знал, как обрести душевное спокойствие. Я долго со вкусом драл столбик, пока паника не покинула меня. Затем отправился в уборную. Закапывая результаты своей деятельности в свежие опилки, я заставил себя переключиться на моего недоброжелателя. Что мне о нем известно?

Борисов происходил из баронского рода Мурмуркиных, был старшим и очень долгожданным сыном. Первые две супруги барона оказались бесплодными. Отсутствие даже намёка на хвост у котёнка стало страшным ударом для всей семьи. Отец тут же отрёкся от уродца — появление такого отпрыска опозорило его перед всем светом. Отсутствие хвоста считалось не просто недостатком, а зримым порицанием высшими силами. Часть друзей тут же прервала всяческие отношения с Мурмуркиными, чтоб на них самих не пала немилость небес.

Мать с новорождённым сыном вернулась к своим родителям Мурлиным. Кстати, отчество и фамилия, совпадающее с именем, как раз и демонстрировали, что Борис отвергнут своим отцом. Однако семье, нажав на все рычаги, которые только можно, удалось записать малыша в дворяне. Дядя Бориса уже тогда занимал высокую должность при дворе, после смерти отца он оставил несчастной сестре с племянником родовое поместье, а затем добавил пару букв к фамилии и стал Мурлилиным.

Борис учился дома, сдавая в Хомячинской гимназии только экзамены. По странной прихоти судьбы, то поместье располагалось неподалёку от нашего фамильного имения. Бедняга был на треть седмицы старше меня, и мои родители воспользовались опытом соседей: я получил аттестацию в той же гимназии, не посещая очные уроки.

Ходили слухи, что Борисов родился без хвоста за грехи своей бабушки Мурлиной, которая навела венец бесплодия на первых жён барона, чтобы в итоге выдать за него свою внучку. Как и я, учиться в университете Борис не мог, но его дяде каким-то чудом удалось добиться высочайшего разрешения для племянника сдать все экзамены экстерном и получить диплом учителя краеведения в заштатной академии Второй восточной провинции. А затем по протекции всё того же дядюшки-царедворца Борисов стал преподавать в столичной академии.

Поскольку во всех бедах «М» по умолчанию были виноваты «К», Борис ненавидел всех потомков Кыськиных. Но меня особенно, потому что мои родители меня не скрывали и не стыдились, а другие знатные семьи губернии жалели, но не сторонились. Пусть мне и моему отцу эта жалость была тоже весьма неприятна.

До появления в академии я видел Бориса буквально считаные разы: его никогда и никуда не приглашали. Даже в церковь не водили — он по умолчанию считался отлучённым от неё.

Первые пару лет работы мы старались не замечать друг друга. Всё равно «М» и «К» демонстративно занимали разные стороны в столовой, учительской и так далее. Однако затем моё ходатайство о соискании научной степени одобрили, а Бориса — отклонили. И в его глазах я стал врагом номер один. Правда, Василий Матвеевич был слишком занят преподаванием, диссертацией и тайной группой, чтоб обращать внимание на выпады недруга, да и всё ограничивалось мелкими пакостями: украденным тематическим планом, залитыми молоком контрольными работами или пятном на сюртуке. Сильная волна ненависти накатила на Бориса с этого учебного года, когда рядом со мной стали крутиться новички — Эдик и Дусик. Ведь Борисова все сторонились как прокажённого, даже просвещённые преподаватели; ни одной лишней фразы, не касающейся деловых вопросов, к нему никогда обращено не было. Он был словно кот-невидимка.

Мне даже стало жалко Бориса, стоило подробностям всплыть в памяти. Какой бы сволочью он ни стал сейчас, в своей бесхвостости виновен не был, а общество сделало его изгоем с младых когтей. Вот тебе и милые котики!

Мог ли отверженный расправиться с Валерьяновичем? Если дело в отравлении, то я бы поставил на «эту лошадь». Хотя тот был и Мурлык-Масянский, но и к «М» у Бориса было немало претензий. Ежели профессора придушили?

Обдумывал этот вопрос я уже в буфетной. Завтрак закончился, но лёгкие закуски всегда были в распоряжении преподавателей. Я скользнул взглядом по тщедушной фигурке моего недруга, лакающего сметану в дальнем углу. Значит, Борис тоже опоздал в столовую. Беседа со следователем? Или какие-то тёмные делишки?

— Доброе утро, Василь! — ураганом налетел на меня Евдоким. Моего друга, как обычно, распирало от новостей. Хотя Дусик много работал и проводил тут всего два дня в неделю, он умудрялся общаться со всей академией, трепаться в учительской, болтать в буфетной, перекидываться фразами в коридорах. Школьный друг Димон как-то рассказывал мне об ориентальской породе кошек: мол, очень разговорчивые товарищи. И хотя Песцов выглядел самым обычным полосатым котом — моя бабуля называла таких «шпротными», — в душе он явно был ориенталом.

— Что у вас тут творится?! Обалдеть! Страсти пуще киспанского двора! А тебя правда на допрос вызывали? Это потому, что ты Кошанский?

Я молча кивал на все вопросы Евдокима, сыпавшиеся из него, как горох из прорвавшегося пакета. Не удивлюсь, если после уроков он к следователю прибежит лясы точить. И это замечательно! Василий Матвеевич всегда был котом сдержанным, даже строгим. Фамильярничал только с Эдиком да Дусиком, и его неожиданный интерес к местным сплетням будет выглядеть как минимум странно, скорее подозрительно. А мне же так интересно, как продвигается дело!

Конечно, я не был сыщиком, да и расследование меня напрямую не касалось. Но лекции и работа по гасителю велись без моего активного участия, какими-то внутренними резервами Василия Матвеевича. А мне обязательно нужно было чем-то заниматься, чтоб снова не просыпались вопросы: как и почему я оказался в этом мире и здоров ли душевно.

— Дусик, а ты хорошо знал Масянского? — наконец дождался я возможности открыть пасть.

— Ну… тот ещё репей под хвостом. Следил за всеми, как гувернантка в детской комнате, да в книжонке карябал. В секретариате хихикали, что он составляет летопись нашей академии. Подробнейшую летопись, включая походы в лоток всего преподавательского состава.

— А друзья у него были?

— Не уверен. Младшие точно от него держались подальше. Да старики, кажется, его тоже не особо жаловали. Хотя вот с Ёжиковым какими-то книжками обменивался.

— Занятно.

— Ещё как! Знаешь, он в молодости-то одарённый воздушник был. Но потом вдруг что-то заблокировало его магию. Магомер офигительную силу показывал, а использовать её Масянский не мог. Это мне по секрету в кадрах давно ещё рассказали. Во как бывает!

Увы, настало время бежать на лекцию. Пока я в очередной раз усыплял кошачью поросль теорией, мысли крутились вокруг Валерьяныча. Что ж, в книгах можно прекрасно передавать банкноты, то есть Масянский, вероятно, помышлял шантажом. Я вспомнил про открытку, которую он дал мне. Надо её внимательно изучить. Вдруг там был толстый намёк? Ведь Котий день, как последний в уходящем году, имел свои традиции — подведение итогов: храмы всю неделю круглосуточно принимали кающихся прихожан, желающих облегчить душу и настроиться на путь самосовершенствования; служащие получали премии и выговоры за «отчётный период», а дети — подарки за хорошее поведение и «плётку» за неправедные поступки. В открытках, которыми обменивались в конце года, обычно желали успехов в новых начинаниях или подшучивали над несбывшимися планами или ошибками прошедшего года.

Но какие неблаговидные поступки совершал Василий Матвеевич? Я не мог припомнить ничего предосудительного. Он даже Борису подножки не ставил. Никакой кошечке глазки не строил, в карты не играл. Я напрягся изо всех сил, пытаясь выудить из своей головы хоть что-то. Ученики, испугавшись моих выпученных глаз и напряжённой морды, ещё прилежнее застрочили в своих тетрадках, а я отвернулся к доске.

То ли память наша была очень избирательной, то ли молодому Кошанскому можно было нимб приделать и начать канонизацию — настолько скучным и праведным он был.

После занятий и обеда я галопом помчался к себе, отклонив приглашение Эдика прогуляться в город.

— Прости, надо готовиться к лекциям, — извинился я, закрывая дверь перед его мордой. Найти открытку оказалось несложно: Василий Матвеевич просто кинул её в ящик с письмами из дома да счетами от лавочников.

Открытка была из так называемой «предостерегающей серии». За партой котёнок в гимназической кепочке читал книжку, название которой дублировалось на доске за его спиной в списке запрещённой литературы. «Не делай так!» — гласила подпись внизу. Я не понял, каким образом это может быть связано с диссертацией. Зато, порывшись в «архиве» Кошанского, припомнил, как Котослав однажды притащил после урока изъятый у кого-то из учеников эротический романчик. Он не хотел скандала в том классе и вмешательства инспектора, а потому попросил Старокотова уладить вопрос.

Не мог ли Валерьяныч заметить ту книжку в лапах Котёночкова и вообразить, что мы за закрытыми дверями нашего кабинетика балуемся эротической литературой? У котов такие издания были в ходу, но не одобрялись в приличном обществе, а для всех так или иначе связанных с нивой просвещения были строго-настрого запрещены: моральный облик учителя и тому подобное.

Наверняка Масянский преподнёс открытку не только мне… Получается, неделю наш убийца раскачивался. Или Валерьяныч дал как раз такую отсрочку на сбор денег?

«Надо поговорить с Дусиком!» Я спустился в читальный зал, где в присутственные дни Песцов обычно готовился к занятиям и проверял работы. Недвижимость в столице была безумно дорогая, а преподавательские зарплаты даже в самых престижных заведениях — скорее символическими. Считалось, что учителя работают за идею, мол, корыстные цели педагоги преследовать не должны, это ж призвание — нести свет знаний. В общем, очень удобная позиция для министров просвещения и финансов, которых люто ненавидели все, кто сталкивался с системой кошачьего образования. Евдоким не отличался ни знатностью, ни богатством, и заниматься дома ему было совершенно негде, поскольку он ютился в малюсенькой квартирке с молодой женой и громогласным отпрыском — потомку едва исполнилось полседмицы.

Когда я подсел за его стол, Дусик со зверской мордой черкал что-то в ученических тетрадях.

— Ты, братец, суров! — усмехнулся я.

— Я не знаю, каким местом эти котята слушали мои объяснения! — возмущённо зафырчал он.

— Тем же, что и мои лекции, — сочувственно хмыкнул в ответ, а потом перешёл к волнующей меня теме: — У меня всё Масянский из головы не выходит. И тут я вспомнил, что он мне открытку подарил на Котий день.

— Ага, он много кому их тогда всучил.

— Да? Занятно. И тебе?

— Угу. За наш нравственный облик радел. Всё возмущался, что я платно с отстающими занимаюсь. Но мне инспектор Летягин сам так велел делать. А то у меня бы дополнительного времени не было, по другим урокам бы бегал. Масянский же считал, что учитель должен быть бескорыстным.

Дзинь! В моей голове сработал сигнал. Кажется, я знаю, кто такой «Бескорыстный» в книжечке. Надо будет проверить. Пока Дусик дальше раскрашивал красным студенческие домашки, я ненадолго отбежал в уборную и стал быстро листать книжечку, ища упоминания Бескорыстного. Наткнулся на запись за прошлую неделю, где тот закончил урок на пять минут раньше.

Я вернулся к другу.

— Послушай, в прошлый четверг ты до звонка своих не отпускал?

— Уже кто-то стукнул? Так и думал. Специально сразу объяснительную отнёс Летягину. Один шутник из класса наелся гороха да устроил канонаду на уроке. Мы мужались как могли, но до конца высидеть не сумели. — Дусик помахал лапой перед носом. — У меня обоняние до сих пор не восстановилось.

Я ещё немного пообщался с другом, а затем поднялся на свой этаж. Наша команда сегодня не заседала: Старокотов со Щукиным готовили опытный образец.