— Ну как же, это же тоже часть рекламы, так сказать. Выходим на телевидение. —Настя подмигнула мне и посмотрела за гримёром. — Ты, главное, ничего не бойся все самое дерьмовое вырежут при монтаже.

— У, — произнесла я, жмурясь от того, что кисточка прошлась мне очень близко к веку.

— И вообще, помни, что я постоянно буду мотаться рядом, я никуда не исчезну.

— Я очень тебе за это благодарна, и явно твои услуги стоят дороже, чем сейчас у нас с тобой идёт ставка.

— Я тебя умоляю, как только блогеры нашего города узнают, что ты работаешь со мной, я в десять раз отобью весь гонорар. — Чисто по секретику, склонившись ко мне со спины, произнесла Настя и пожала плечо, подбадривая меня.

Съёмка не была такой, что все шло одним полотном, как нам показывают во всех соцсетях, нет, отдельно снимался один ракурс, другой ракурс, и действительно разговор был с ведущим достаточно мягким, комфортным.

Мне больше задавали вопросов про мой блог, о том, как пришла идея вообще вести эстетику загородной жизни в массы, я делилась тем, что просто так вот получилось и когда уже мне казалось, что приготовленный завтрак почти готов, когда оставалось только украсить его сиропом, ягодами и так далее, прозвучал достаточно провокационный вопрос:

— А что по поводу вашего развода с мужем, Ален? Если честно, мне кажется, все сми теряются, потому что нет никакой информации. Может, хотя бы нам в качестве исключения, скажем так, эксклюзивом расскажите.

Я подняла глаза на ведущего и поняла, что вот он, момент истины.

Струсить и замять. Или просто сказать все как есть?

Вот он, момент истины, который отделяет меня, замужнюю Алёну Старцеву, от разведённой Алёнушки.

Вот он момент, который я должна сама выбрать и пережить.

Я облизала дрогнувшие губы и посмотрела прямо в камеру.

До решения оставалось всего ничего.

Три секунды.

Две.

Одна.

37.

— Ну же, Алёна, не томите, — подбодрил меня ведущий.

Я улыбнулась.

— Да что вам рассказывать, это обычное семейное дело, когда-то два взрослых человека принимают решение, что, наверное, порознь, может быть лучше.

— То есть вы все-таки можете подтвердить, что вы теперь в разводе, да?

— Так это ни для кого не было тайной, все друзья, все родственники знали об этом уже в первую неделю.

— Что послужило причиной развода? — полез в душу ведущий, и я лукаво сощурилась.

— А вы же сейчас будете вырезать, если я скажу, что мой блог? — усмехнулась я, стараясь съехать на тему шутки, потому что рассказывать на многомиллионную аудиторию о том, что вот вы знаете у меня муж такой гандон, он девку себе завёл, обрюхатил и пришёл, мне это все сказал было некомфортно, потому что я опять-таки не хотела, чтобы меня хоть кто-либо жалел, а это начнётся: сообщения в соцсетях, реакции на сториз, будут писать в комментариях.

И ведущий хохотнул.

— Но все-таки серьёзно.

— Ну а серьёзно, я вам уже ответила, два взрослых человека могут принять решение о том, что каждому по отдельности будет намного лучше, чем вместе. У нас был крепкий хороший брак. И это о многом говорит.

— Но он распался.

— Распадаются зубы в верхней челюсти у пенсионерки, а наш брак пришёл к логическому завершению.

— Ну а как же эти мнения о том, что брак заканчивается только со смертью одного из супругов?

Я усмехнулась, развернула тарелку к камере так, чтобы было видно получше эти чёртовы тыквенные оладьи, и заметила:

— Мне кажется, у вас какой-то некромантский юмор.

— А мне кажется, вы избегаете ответа на вопрос.

— Вам не кажется, — усмехнулась я и покачала головой, — мы живём в современном мире, нельзя как-либо оценивать ситуации и приравнивать их к канонам двадцатилетней тридцатилетней давности. То, что раньше считалось женщиной, вышедшей в тираж, сейчас называется милфой.

Настя стояла возле чувака с камерой и показывал мне два больших пальца, намекая на то, что я гениально ответила на вопрос.

— Поэтому другие времена, другие нравы.

— И что вы хотите сказать, что вы прям так вот, как два взрослых человека.

— А почему нет? У меня нет причин для того, чтобы сидеть сейчас и рассказывать какие-то ужасные подробности, их просто нет, просто был развод, просто были заключены соглашения, просто были диалоги.

Трепать языком на все телевидение о том, что у меня муж оказался ещё тем козлом, я не собиралась, что мне это даст? Ну, жалость подписчиков и все.

А вот что это даст обществу? Резонанс, возможность выбрать ту или другую сторону, но я не продавала эту эмоцию.

У любого контента, который сейчас мы видим в сми, есть определённая эмоция. Те девочки, которые сидят в соцсетях и рассказывают о плохих свекровях, об ужасном муже, о трудных детях они ловят эмоцию негатива, горечи, печали, обиды.

Мой контент был направлен на то, что я давала эмоцию спокойствия уравновешенности, комфорта с самим собой, с окружением, которое есть каждый раз, каждый день вокруг себя. И поэтому разосраться в прямом эфире на тему своего развода было для моего блога ударом.

— Я вас понял, Алёна, вы очень мастерски обходите вопросы, особенно неудобные.

— Ну почему же? Просто, скорее всего, я отвечаю так, как вам не хотелось бы. —Произнесла я и улыбнулась, глядя в тёмные глаза ведущего.

Всем прекрасно было ясно, для чего эта провокация создавалась. Но честность в нашем мире сейчас тоже в большой цене.

Когда закончилась съёмка, был монтаж, на котором я ещё успела поприсутствовать.

Было несколько очень неудачных кадров, Настя сняла бэкстейджи, которые были просто офигительными, она это делала через камеру. И выглядело на самом деле потрясно.

В какой-то момент я даже забылась о том, собственно, из-за чего я здесь и словила какой-то кайф от съёмки, от собственных ощущений, и только ближе к восьми вечера мы с Настей вышли из здания телецентра.

— Я бы пригласила тебя поужинать, — заметила Настя, и мы направились в ближайшую небольшую пиццерию.

Я любила гулять в центре города из-за того, что он был немного туристическим, таким, который показывал все свои достоинства сразу и в одном месте. И пиццерия была чудесной, особенно лимонад с брусникой и малиной.

Настя тараторила, не умолкая, заставляя меня все больше и больше смущаться.

— А как ты красиво сказала про то, что раньше считалось старухой, а сейчас милфой. Это вообще огонь. Ален, огонь.

Я смеялась, и сама не понимала, откуда ко мне пришло такое сравнение. И толькоближе к девяти мы с Настей разъехались, я прыгнула в машину и тихонько вырулила в сторону дома.

Почти на подъезде к посёлку у меня завибрировал мобильник, и я, перерубив его на связь на машину, услышала звонкий голос Зины.

— Я поздравляю тебя с первым съёмочным днём. Надеюсь, все прошло шикарно.

— Да, отлично, спасибо огромное, — произнесла я мягко и улыбнулась, начала входить в поворот, чтобы спуститься к нашей дороге, и под щебет Зины совсем не заметила, как оказалась уже у собственных ворот. Опять они с лязганьем открылись, и я заехала во двор.

Закончив длинную вереницу поздравлений Зина вдруг умолкла, а потом тихо произнесла:

— А тебе папа не звонил?

— А с чего он должен мне звонить? — Тут же испортилось моё настроение.

— Не знаю, просто все странно. Я пыталась сама дозвониться до него, но он трубки не берет.

— Зин, ты же знаешь, что мне это не интересно.

— Да, знаю, знаю. Прости. Просто мне казалось, что после этого инцидента он должен как-то, ну, проявить какое-то участие, что ли, или ещё что-то.

— Если ты о теме того, кто мне возместит ремонт ворот, то я до сих пор этого не знаю, потому что письмо так и осталось неотвеченным.

— НУ, это, конечно, все дерьмово, но Гордей мне сказал, что отец из больницы-то вышел. Ну, в общем, там не очень такая какая-то приятная история, судя по всему, потому что как выразился Гордей, батя пошёл в разнос.

Я вздохнула, вышла из машины и переспросила.

— Может быть, в запой?

38.

Зина не стала ничего уточнять, а я поняла, что попала не просто пальцем в небо, а прям в самую болючую точку, но, если честно, мне сейчас было на это наплевать.

В запой он ушёл, в другую религию, либо на край света, мне это было не важно.

Человек не просто поставил точку в нашем браке.

Человек, умудряясь уходить, все испоскудил настолько сильно, что сейчас, кроме выжженной пустыни ничего не осталось, никакого оазиса, никакого миража, ничего.

Я была зла, я была рассержена, я была шокирована его поступком, но это не означало, что при малейшем конфликте интересов я сорвусь и побегу кого-то там спасать.

Нет, спасибо.

Меня, кто от него спасать потом будет?

Никто.

Ну вот и все.

— В общем, прости, мам, что я об этом опять заговорила. Но видишь, наверное, не очень легко мне даётся жизнь человека, у которого родители в разводе, потому что, все равно так и тянет что-то спросить про отца, что-то рассказать про отца, и объективно говоря, я понимаю, что я не имею права так поступать, это с моей стороны выглядит безумно эгоистично, — затараторила Зина, пытаясь реабилитироваться себя в моих глазах.

Но не получилось.

— Да, эгоистично, Зин, — согласилась я и, поднявшись по ступеням, открыла дверь.

В лицо пахнуло тёплой влажностью из-за того, что с вечера я поливала растения, а за день не было открыто ни одно окно, ни одна дверь, и поэтому дом, нагреваясь ещё и без работающего кондиционера, испарял влажность.

Проверив снова все замки, я тут же включила кондиционер и в кухне приоткрыла форточку.

— Слушай, я только приехала, мне бы переодеться, мне бы смыть грим. И…

— Да, да, конечно, понимаю. Я очень люблю тебя, мам. Прости, что каждый раз делаю больно.

Прощать не хотелось, потому что извинялись так, как будто бы это вошло в привычку.

Ну то есть вот бывает же, когда стоишь вместе с мужем, готовишь завтрак, он такой из-за своей широкой мускулатуры не рассчитал, начал поворачиваться и подпихнул тебя плечом к подоконнику и такой: « ой, извини». То есть ты понимаешь, что это просто проявленный жест внимания и заботы, а с другой стороны, за этим женичего не кроется. Ну, типа, малозначительность деяния не требует достаточного покаяния.

Я фыркнула, поднялась на второй этаж, быстро стянула с себя платье и закрылась в ванной.

Орхидеи, которые стояли здесь практически круглогодично, вдруг решили дать ещё по одной ветке я сузила глаза и, сама себе кивнув, сделала зарубку в памяти ещё раз пройтись удобрением, чтобы поддержать их работу. А когда я почти отмытая от сценического грима, вышла в зал, то поняла, что вчера было проще, вчера был Гордей, и он разряжал обстановку. Но вместо того, чтобы замотаться и уйти в себя я открыла ежедневник со своей статистикой, развернула приложение с соцсетями и стала вести учёт.

Настя засыпала съёмками, и я что-то особо удачное сохраняла для завтрашних анонсов, что-то сразу удаляла: там, где мне не нравилась либо вырванная из контекста фраза, либо мой внешний вид. А тем временем стрелка часов показала полночь, и я, глубоко вздохнув, вернулась в гостевую.

Нет, сегодня у меня тоже не хватило сил для того, чтобы разобрать спальню, для того, чтобы вытряхнуть все стекло из белья и вообще зайти туда, где наверное, разрушились остатки моей жизни.

Ночью я ощутила, что в горле стало саднить. Это, вероятно, отголоски моих истерик, это вероятно сорванные связки, которые даже сейчас хоть и не болели, но заметно похрипывали, и я очень сильно переживала, что во время съёмки это будет заметно. Поэтому бедные полтора суток, которые у меня были до телевидения я отчаянно пыталась выровнять собственный голос при помощи смягчающих сиропов.

Утро наступило, и, конечно, по ощущениям на меня.

Прям на голову.

Но я, выдержав этот натиск судьбы, отковыряла себя от кровати и дала обещание, что сегодня я точно никуда не выберусь из дома и буду весь день заниматься теплицей.

От Альберта по-прежнему не было никакого ответа на письмо. Я подозревала, что как только Пётр Викторович оформит исковое и подаст его в суд, Альберт тут же объявится, потому что ему придёт уведомление на Госуслуги о назначенном судебном заседании, и пока что мне оставалось радоваться затишью, но как-то мне не тихо было.

Разбирая утреннюю почту в мессенджерах, я наткнулась на незнакомую аватарку.

« Цветы понравились?»

Всего два слова, но в них было немножко больше смысла, чем принято считать, Человек не просто сделал галочку, пометку, что он поступил правильно, отправил цветы женщине, человеку было интересно, понравились ли цветы.

Я, почему-то поддавшись какой-то глупой легкомысленной ноте, быстро набила ответ.

«Нет той женщины, которой не нравятся розы».

«Тогда гладиолусы не отправлять?»

Прилетело мне следом.

Я скосила глаза на сообщение и вздохнула, не считая нужным отвечать, но почему-то, проходив час по дому, позавтракав, переодевшись в рабочий комбез, я не выдержала и все-таки ответила.

«Сейчас не сезон гладиолусов, они будут из Голландии и абсолютно без запаха».

«Если хочешь запах, могу букет из креветок отправить. Пойдёт?»

Я сама не поняла, когда мы перешли на ты. И было в этом что-то до ужаса неудобное.

«Нет», — написала я и свернула в мессенджер.

Но после восьми вечера на экране наружной камеры появился курьер.

Это были не гладиолусы и не розы.

А крупнолистные здоровые ромашки, больше похожие на эхинацею белого цвета с травяно-жёлтой серединкой.

И они очень сильно пахли.

Медом, Лугом. И летним, ещё не начавшим греть особенно сильно солнцем.

Я мягко улыбнулась и покачала головой, вместо радости, какого-то хмельного счастья, ощущая тихую грусть.

39.

Ближайшую неделю состояние было как перед штормом, когда особенно тихо и аж в ушах звенит.

Я списывала все это на то, что Альберт успокоился и угомонился, и все сейчас сидели в ожидании большого взрыва, когда ему придёт извещение о том, что я подала на раздел имущества.