Я увидел лужайку перед особняком в стиле Тюдоров — ухоженную, изумрудно-зеленую, с беседкой, увитой плющом. И двух мужчин, стоявших у мраморного фонтана, из которого струилась вода, розовая в свете заходящего солнца. Доктор Хейл и другой мужчина — высокий, подтянутый, с седыми висками и властным, жестким лицом, высеченным из гранита. Мистер Кроу. Они о чем-то разговаривали. Хейл жестикулировал, его поза была напряженной, почти умоляющей. Он выглядел мелко и жалко рядом с этим монументом из плоти и костюма от-кутюр. Кроу слушал его, не двигаясь, его лицо было непроницаемой маской. Затем он что-то сказал, отчеканивая каждое слово. Хейл замолк, его плечи опустились. Затем он, словно исполняя приказ, достал из внутреннего кармана пиджака толстый конверт и протянул его Кроу. Тот взял его, не глядя, не проверяя содержимое, сунул в карман брюк, кивнул и, развернувшись на каблуках, ушел в дом, не оглянувшись. Хейл постоял еще минуту, потер лицо ладонью, и на его плечи будто взвалили невидимый мешок с цементом. Он побрел к своей машине, старея и сгорбившись.

Я опустил бинокль. В горле стоял горький привкус. Итак, связь была налицо. Хейл платит Кроу. Но за что? За защиту своего наркобизнеса? За молчание о том, что случилось с Джейн Уоллес? Или Кроу был тем самым «Он», который «заставил его это сделать»? Догадки кружились в голове, как осенние листья, но ни одна не хотела ложиться на землю фактом. Мне нужны были доказательства. Нужно было найти слабое звено в этой блестящей, отполированной цепи.

***

Я решил нажать на банкира. Тот, кто вращает деньги, всегда знает больше всех. Он — аорта системы. Мистер Эдгарс.

Банк «Гленвью Траст» был таким же импозантным и бездушным, как и кабинет Хейла. Мрамор, латунь, тихий, благоговейный шепот клиентов. Меня провели в кабинет Эдгарса — просторный зал с панорамным окном, из которого открывался вид на весь город, как на шахматную доску. Сам Эдгарс был человеком с лицом бухгалтера — невыразительным, подслеповатым — и глазами голодного хорька. Он не предложил мне сесть.

— Мистер Келлер? Чем обязан? — его голос был сухим, без эмоций, как скрип переворачиваемой страницы в гроссбухе.

— Расследую дело об исчезновении Джейн Уоллес, — сказал я, упираясь руками в его идеально чистый стол. — Есть информация, что она была связана с семьей Кроу. Мне нужно понять ее финансовое положение. Может, у нее был счет в вашем банке? Может, были переводы?

Эдгарс холодно улыбнулся, его глаза сузились до щелочек. — Мистер Келлер, вы же понимаете, что я не могу разглашать информацию о клиентах. Банковская тайна. Это не просто правило, это священный принцип.

— Даже если клиентка пропала без вести? Даже если есть подозрение в преступлении? Шериф Блейк, я уверен, мог бы сделать официальный запрос.

— Особенно тогда. Без официального запроса, заверенного печатью и подписью окружного прокурора, — ни-ни. — Он сложил пальцы домиком, его ногти были идеально подстрижены и отполированы. — И, если честно, я бы не советовал вам совать нос в дела мистера Кроу. Он очень уважаемый человек в нашем городе. Его репутация безупречна. А репутация — это все, что у нас есть.

— Как и ваша, я уверен, — сказал я. Мой взгляд упал на его руку, лежавшую на столе. На запястье банкира были те же самые золотые «Patek Philippe», что и у Хейла. Та же модель. Слишком большое, кричащее совпадение для маленького городка. Два паука в одной банке, носящие одинаковые часы. — Почему у вас и у доктора Хейла одинаковые золотые часы? Это такой корпоративный стиль в Гленвью?

Эдгарс заметил мой взгляд и быстро, почти судорожно, убрал руку под стол. — На этом, я полагаю, наш разговор окончен. Доброго дня, мистер Келлер. И помните мой совет.

Я вышел, не сказав больше ни слова. Воздух в банке показался мне таким же спертым и отработанным, как и в кабинете Хейла. В голове складывалась картина. Хейл, Кроу, Эдгарс. Они были связаны. Деньги, часы, молчание… Все они были частью одной системы. Кролик, паук и питон. Системы, которая покрывала темные дела и устраняла тех, кто вставал у нее на пути. Лоретта встала на пути. И теперь ее не было.

Я позвонил своему знакомому, который работал в налоговом ведомстве штата, и задал вопрос о Кроу. Он обещал перезвонить в мотель позже.

***

Вечером, когда я возвращался в свой мотель по темной, плохо освещенной дороге, ведущей из города, в зеркале заднего вида возникли фары. Они появились внезапно, из ниоткуда, и приближались слишком быстро. Слишком настойчиво. Слишком целенаправленно.

Я прибавил газу. Мой старый «Плимут» взревел, протестуя, но его изношенный мотор не мог дать много. Фары догоняли, слепя мне глаза, заполняя салон мертвенным, искусственным светом. И затем раздался резкий, короткий, издевательский звук сирены.

Полиция.

Что-то холодное и тяжелое сжалось у меня в желудке. Я медленно притормозил и съехал на обочину, на сырую, пахнущую полынью землю. Я положил руки на руль, чтобы их было видно. Сердце бешено колотилось, выбивая барабанную дробь в моих ушах. Я ждал.

К моей двери подошел шериф Блейк. Его тушка заполнила собой все пространство окна. Его лицо было каменным, непроницаемым в отблесках фар его патрульной машины.

— Выходите из машины, Келлер, — его голос был приглушен стеклом, но я почувствовал каждое слово, как удар тупым предметом. — Неторопливо. Руки на виду.

Я подчинился. Скрипнула дверь, я вышел на прохладный ночной воздух. Блейк обошел меня вокруг, его тяжелые ботинки хрустели на гравии. Он остановился напротив меня, так близко, что я чувствовал запах его дыхания — мятная жвачка, перебитая чем-то кислым, виски.

— Денек вы сегодня выдали насыщенный, — сказал он. Его голос был тихим, почти дружелюбным, но глаза были холодными, как галька на дне ручья. — И к доктору Хейлу сходили, и в аптеке поболтали, и в газете покопались, и у банка Эдгарса постояли. Прямо экскурсия по достопримечательностям моего города.

— Я работаю, шериф. Как и вы. Расследую смерть гражданки.

— Вижу, как вы работаете. Вижу очень хорошо. И мне это не нравится. — Блейк подошел еще ближе, его живот почти упирался в меня. От него исходило животное, угрожающее тепло. — Я вас предупреждал. Вежливо просил. Объяснял, как у нас тут принято. Вы не поняли. Так вот, слушайте теперь внимательно, раз вы туговаты на ухо. Уезжайте из моего города. Сегодня. Сейчас. Соберите свои пожитки, заправьте свою развалюху и проваливайте обратно в свой Лос-Анджелес. Забудьте про Лоретту Мэйсон, забудьте про Джейн Уоллес, забудьте все, что вы здесь увидели и услышали. Иначе следующие фары, которые вы увидите в зеркале, будут последним, что вы увидите в жизни. Ясно?

Я молча смотрел на него. Я видел в его глазах не просто злобу. Я видел уверенность. Уверенность человека, который знает, что он — закон, и что ему все сойдет с рук. Это было хуже любой злобы.

— Ясно, — наконец сказал я. Слово оказалось горьким и противным на вкус.

— Прекрасно. — Блейк похлопал меня по плечу, жестко, недружелюбно, с силой, граничащей с ударом. — Теперь садитесь в свою консервную банку и проваливайте. И чтобы я вас больше здесь не видел. Никогда.

Он развернулся и пошел к своей машине. Я сел за руль, руки мои дрожали, но не от страха, а от ярости. Глухой, бессильной ярости загнанного в угол зверя. Я посмотрел в зеркало. Патрульная машина развернулась и, не включая сирену, медленно, как катафалк, поехала за мной, сопровождая меня до самого поворота на мотель «Сансет», как страж, ведущий приговоренного к месту казни.

Я загнал машину на стоянку, зашел в номер, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Темнота за окном казалась живой, враждебной, насыщенной невидимыми угрозами. Я был в ловушке. Меня предупредили. Дважды. Следующее предупреждение будет последним. Блейк не блефовал.

Я подошел к столу, зажег лампу, взял свой потрепанный блокнот. Под уже написанным вопросом «КТО ТАКОЙ ЭЛЛИС?» я вывел крупными, давящими на бумагу буквами: «ШЕРИФ БЛЕЙК — В СГОВОРЕ. ГЛАВНЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ — НА ИХ СТОРОНЕ.»

А ниже, под вопросом про часы: «ОДИНАКОВЫЕ ЧАСЫ У ХЕЙЛА И ЭДГАРСА. ВЗЯТКА? ОБЩАЯ СХЕМА? КРОУ — ИХ ОБЩИЙ БОСС?»

Я потушил свет, сел в кресло у окна, положив «Браунинг» на колени. Я не собирался спать. Я буду ждать. И думать. Думать о том, как превратить их слабость в свою силу. Система была могущественной, но у страха всегда есть трещины. Нужно было лишь найти правильный рычаг. Самого испуганного кролика в этой стае хищников.

Позвонил мой знакомый из налоговой. Сообщил, что Кроу под подозрением в уклонении от уплаты налогов, и на следующий месяц назначен аудит его финансов.

Расследование только начиналось. И я уже тонул. Но я не собирался сдаваться без боя. Лоретта заплатила за правду своей жизнью. Кто-то должен был за нее получить ответ.

Исповедь грешника

Утро началось с кофе, который был на вкус как жидкая грязь, и с твердой решимости пойти туда, куда меня явно не ждали. Если система закрывала рот таким парням, как Лоусон, и запугивала таких, как я, значит, нужно было искать тех, кого система предала или забыла. Нужно было искать слабых. И в этом городе, полном грехов, прикрытых лаком благопристойности, самым слабым звеном мог оказаться тот, кто по долгу службы должен был эти грехи отпускать.

Я поехал к церкви. К моему удивлению, она оказалась не маленькой скромной церквушкой, приличествующей небольшому городку, а большой, каменной, готического стиля, с витражами и высоким шпилем, упирающимся в небо. Церкви Святого Иуды. Ирония судьбы или чей-то больной юмор — выбрать покровителем того, кто предал Христа, для города, который, казалось, предал сам себя.

Внутри было прохладно и пусто. Пахло воском, ладаном и старой древесиной. Солнечный свет, пробиваясь через витражи, рисовал на каменных плитах пола разноцветные пятна — кроваво-красные, глубоко-синие, болезненно-желтые. Я постоял немного в задних рядах, давая глазам привыкнуть к полумраку. Затем направился к исповедальне — темной, резной деревянной будке у стены. Рядом на скамье сидел человек в рясе и что-то читал в молитвеннике. Отец Донован.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них не ожидаемую набожность, а усталую, житейскую хитрость. Его лицо было полным, румяным, с мясистым носом и слишком пухлыми для священника губами. Он выглядел как удачливый лавочник, переодетый в священника для маскарада.

— Сын мой? Вы пришли на исповедь? — его голос был густым, медовым, привыкшим утешать и усыплять бдительность.

— В некотором роде, — сказал я, садясь рядом с ним на скамью. — Я пришел поговорить о исповеди другой женщины. Лоретты Мэйсон.

Его лицо дрогнуло. Медоточивость куда-то испарилась.

— Тайна исповеди священна, мистер… —

— Келлер, — представился я. — Джон Келлер. Частный детектив. И я понимаю, что тайна исповеди священна. Но я не спрашиваю о грехах, которые она вам поведала. Я спрашиваю о ее состоянии. Она была напугана? Она говорила, что боится кого-то? Может, она упоминала имена? Доктора Хейла? Мистера Кроу?

Он замялся. Его глаза бегали по сторонам, избегая моего взгляда. Он погладил свой молитвенник, как бы ища в нем утешения.

— Миссис Мэйсон… да, она была обеспокоена. В последнее время. Говорила о… о темных делах, творящихся в нашем городе. О том, что некоторые люди, облеченные властью и уважением, могут быть не теми, за кого себя выдают. Она чувствовала опасность. Просила совета.

— Она назвала эти имена? — настаивал я.

— Тайна исповеди… — начал он снова, но в его голосе не было прежней убежденности. Сквозь напускную набожность проглядывал страх. Страх реальный, животный.

— Отец Донован, — я понизил голос до доверительного шепота. — Ее убили. Вы понимаете? Кто-то вошел в ее дом и устроил утечку газа. Кто-то, кому она мешала. И если вы знаете что-то, что может помочь найти этого человека, и молчите, то это грех куда более тяжкий, чем нарушение тайны исповеди. Это соучастие. Молчаливое одобрение.

Он побледнел. Его рука с молитвенником дрогнула.

— Я… я не могу. Вы не понимаете. Эти люди… они всемогущи. Они разрушат меня. Они разрушат эту церковь. Они сожгут все дотла, лишь бы сохранить свои секреты.

— Они уже разрушают этот город, — парировал я. — По кирпичику. И Лоретта пыталась это остановить. Помогите ей закончить начатое.

Но он лишь покачал головой, его глаза стали стеклянными, непроницаемыми. Стена снова опустилась. Я понял, что здесь и сейчас я ничего не добьюсь. Он был слишком напуган. Мне нужен был другой ключ к нему. Что-то, что заставило бы его говорить. Какая-то его собственная тайна.

***

Я вышел из церкви, и яркий солнечный свет ударил мне в глаза, ослепляя после полумрака.

Мои следующие шаги: Проверить алиби каждого. Начать с тех, у кого нет железного алиби.

Я совершил несколько звонков, представившись страховым агентом, проверяющим обстоятельства дела.

Говард Кроу и шериф Блейк: Их алиби подтвердилось. Они всю вечер играли в покер в библиотеке поместья Кроу. Присутствовали еще два члена городского совета. Железное алиби.

Торрес: Я поехал на пограничный пункт пропуска. По данным таможенного журнала, его фургон пересек границу с Мексикой рано утром в день смерти Лоретты и вернулся только через два дня. Не мог быть убийцей.

Донован, Эдгарс, Хейл, Эвелин Кроу: Все были на ежегодном благотворительном балу в отеле «Гленвью». Я поговорил с портье. Их видели десятки людей. Алиби.

Мне нужно было подумать, перегруппироваться. И поесть. Я направился в закусочную «У Мэйбл» — единственное место в городе, которое выглядело хоть сколько-то живым и настоящим.

Внутри пахло жареным жиром, кофе и легкой грустью. Я занял столик у окна, выходящего на пустынную в этот час главную улицу, и заказал сендвич и кофе. Мои мысли крутились вокруг Донована. Его страх был неподдельным. Но чего он боялся больше? Гнева Божьего или гнева Кроу? В его глазах я видел не ужас грешника перед карами небесными, а земной, острый физический страх человека, который знает, что с ним могут сделать очень конкретные люди. Говорят, собаки могут ощущать чужой страх по запаху. За много лет моей работы полицейским детективом, а потом частным, я тоже научился его распознавать на подсознательном уровне.