Стоя на горячей флоридской мостовой, Джим сорвал с себя черный пиджак, резким движением расстегнул тугой воротник чистой белой рубашки и снял галстук в красную полоску – форму колледжа начальной ступени Сент-Питерсберга. Подошел автобус, распахнув перед Джимом свои двери.

Джим плюхнулся на сиденье в середине салона и начал насвистывать, затем пустил две-три долгие отрыжки: это была шумная прелюдия к очередной путаной скабрезной шутке или невероятной байке, которые он так любил травить.

– Был у меня один дружбан, который хотел купить собаку для охоты на уток, – начал Джим. – Так что пошел он к бывалому охотнику и спросил, как не ошибиться и выбрать хорошую. Бывалый сказал этому дружбану, что нужно заглянуть собаке в жопу и проверить, чтобы та была крепко сжатой, а то в нее наберется вода, когда собака прыгнет в воду. И вот дружбан пошел на местную псарню, где ему показали собак на продажу по семьдесят пять долларов. Дружбан заявил хозяину псарни, что хочет внимательно рассмотреть собак…

Когда Джим начал рассказывать эту байку, казалось, что он разговаривает сам с собой. Но все вокруг внимательно прислушивались к нему.

– …и вот идет он к огромному, такому добродушному псу и заглядывает ему под хвост. «Ага, – говорит он, – жопа большая…» – и переходит к следующей собаке. Хозяин псарни увидел это и спросил, показывая на первого пса: «Че те, блин, надо от моей собаки?» «Видишь ли, – отвечает мой дружбан, – я просто посмотрел, какая у этого пса жопа, и она оказалась очень большой, так что когда он прыгнет в воду за уткой, туда наберется воды и он утонет». Хозяин псарни пристально посмотрел на него и переспросил: «Угу, значит, жопа большая, да?» Он подходит, хватает пса за яйца и проворачивает их на пол-оборота, отчего очко у того сразу же сжимается. «Извини, – говорит собаковод моему дружбану, – этот пес был настроен на перепелок».

Джим долго хихикал, потом начал другую историю, игнорируя вздохи и мертвую тишину. Вскоре все студенты в автобусе сосредоточенно слушали новую байку.

Джим вышел из автобуса за три квартала от дома, в котором он сейчас жил. Это была небольшая прогулка, но достаточно длительная, чтобы избежать лишних упреков от бабули Кэролин и дедули Пола. Моррисоны-старшие были абсолютными трезвенниками, и, хотя у Пола была одна слабость – собачьи бега, – в этом уютном доме в старой части города царила атмосфера благочестия. Джим не воспринимал их всерьез.

Он игнорировал их просьбы стричься, бриться, менять одежду, ходить в церковь. Он грозился привести домой «негритяночку» и оставлял по всему дому пустые винные бутылки. Иногда он молчал днями напролет. Он пришел в этот дом, и весь установленный распорядок развеялся как дым.

– Он ненавидел общепринятые порядки и всегда выворачивал все наизнанку, – вспоминает его бабушка. – Вечно пытался шокировать нас. Просто обожал это. Он рассказывал нам вещи, которые наверняка нас должны были смутить. Мы оба просто не понимали его. Характер у Джимми был такой разносторонний. Видишь одну грань, а за ней мелькает проблеск другой. Никогда нельзя было понять, о чем он думает.

Успехи Джима в колледже нельзя было назвать выдающимися. Он игнорировал все внеклассные занятия. Его оценки за первый семестр не были впечатляющими: одна пятерка, две четверки, одна тройка и двойка.

Но куда интереснее были результаты теста по определению типа личности, который проходили все новые студенты. Согласно этому тесту, Джим был признан импульсивным, беспечным, любящим приключения, но недостаточно дисциплинированным и не умеющим контролировать себя… но, как ни парадоксально, он в то же время оказался застенчивым и интересующимся общественной работой… чрезмерно критично настроенным по отношению к общественным институтам… склонным жаловаться на свою судьбу… и поразительно мужественным с учетом его склонности к литературе и успехов в сочинительстве и общении, которые были отражены в его характеристике из Александрии.

Джим был способен на трюки, требующие виртуозного ума. Когда друзья входили в его комнату, он просил их:

– Выберите наугад какую-нибудь книгу. – Он говорил это хвастливым тоном, но в то же время застенчиво ковырял носком ковер в спальне: этакий скромный фокусник. – Возьмите любую книгу, откройте ее в начале любой главы и начните читать. Я с закрытыми глазами скажу, как эта книга называется и кто ее автор.

Джим обводил рукой комнату, в которой сотни и сотни книг были разложены поверх мебели или просто стопками стояли у стен.

И он никогда не ошибался!

Еще более благородный, хоть и менее запоминающийся поступок Джима – это его помощь одной знакомой, которой он написал курсовик, быстро и мастерски проанализировав значительный объем поэзии. Другому знакомому он написал тридцатистраничное сочинение о лорде Эссексе, одном из любовников королевы Елизаветы, снабдив работу внушительным списком использованной литературы, и все по памяти.

– Мне нужно было написать доклад на тему «Моральная целостность: императив нашего выживания», – вспоминает брат Джима Энди. – А я даже не мог понять, что это за фигня такая. Родители не отпускали меня из дому на пасхальные каникулы, пока я не напишу доклад, а Джим как раз собирался погулять со мной. Я корпел над докладом пару дней, пока за него наконец не взялся Джим и не переписал от начала до конца, вставив в заключительную часть немало собственных мыслей. Доклад получился отличный, и заканчивался он такими словами: «Мы дрейфуем по неясным орбитам, беспомощные и одинокие». Там было еще три-четыре подобных предложения подряд, и хотя это был не совсем мой стиль, я получил за этот доклад пятерку.

Джим связался с небольшой компанией выпускников средней школы Клируотера и стал выпивать с ними. Он напивался на танцах и стоял в углу, изображая дерево; он напивался на вечеринках – однажды, сильно порезавшись, он вел себя так агрессивно и оскорбительно, что доктор в местной больнице отказался принять его.

Но Джим пока еще не пил крепко и беспробудно. Как заметил один его одноклассник, «создавалось впечатление, что он пьет исключительно для того, чтобы опьянеть; в противном случае он не пил вовсе». Для Джима пьянка была особым событием. Но в то же время он искал на дне бутылки утешения.

Один примечательный случай произошел на восемнадцатый день рождения Джима в декабре, когда его поставили на воинский учет. Джим ненавидел армию и пришел в полное бешенство, испытывая в то же время трепетный страх перед этой махиной, которая подчиняет своей власти всех и вся. В 1961 году еще не было общенародного антивоенного движения. Джим не знал формулировки «отказ от службы по религиозным или политическим убеждениям». Поэтому он встал на учет, а затем, вернувшись, напился в стельку. Родственники Джима рассказывают, что его дядя, живший в Клируотере, вынужден был вытаскивать его из одной щекотливой ситуации, которая могла привести к грандиозному скандалу. По-видимому, тот случай был крайне позорным, поэтому его деталей не раскрывают до сих пор.

Примерно в то же время Джим нашел себе убежище: старый отель в пальмовых зарослях между Клируотером и Сент-Питерсбергом, «Галерея и кофейня „Ренессанс“», беспорядочный муравейник из комнат-студий, подмостков, двориков-патио, внесенный в негласный «черный список» – вход студентам колледжа туда воспрещался. Наверное, именно это и привлекло Джима, но больше тянули его туда поэтические вечера, конкурсы исполнителей фолк-музыки и богемная атмосфера.

Управлял «Ренессансом» словоохотливый гомосексуалист лет тридцати пяти по имени Аллен Родес. При первой же встрече Джим услышал от него устный вариант эпического романа: кучу информации, включая историю предков Аллена, которые проектировали Сент-Питерсберг в девятнадцатом веке, крайне преувеличенные истории сексуального характера, произошедшие с ним во время затемнения в Лондоне во время войны, байки о выступлении в мужской труппе Реда Шона, семейное происхождение и сексуальные наклонности каждой кошки, бродящей по лабиринтам галереи, детальные рассказы о нудистском лагере «Сады Эдема» к северу от Тампы, причем каждому новому пассажу предшествовала фраза «Ты просто не поверишь, сейчас в обморок упадешь».

Ален вспоминает, как заметил Джиму, что в нем есть «нечто», как в Элвисе. Он также рассказал Джиму, как во время войны он прогуливался по улицам Лондона в одних трусах, надеясь привлечь к себе внимание.

– Я еще всем говорил: «Покажи-ка мне свое мясцо». И это всегда срабатывало.

По окончании школьного года Джим навестил семью, которая тогда жила в Сан-Диего. Когда он в июле вернулся в Клируотер, ему наконец-то встретилась девушка, которая могла стать новой Тэнди Мартин – подружкой и доверенным лицом.

Мэри Фрэнсис Уэрбилоу было почти шестнадцать: чуть выше пяти футов, с длинными каштановыми волосами. Она заняла второе место на летнем конкурсе красоты «Сан-энд-фан». Когда Джим встретил ее на вечеринке, она только что закончила предпоследний класс средней школы Клируотера.

– Эй, а ну посмотрели все сюда! – раздался голос Джима.

Он стоял на одной ноге на перилах балкона дома, шатаясь на высоте двадцати футов над землей.

– Ты че, перебрал, парень?

В ответ раздался смех.

Джим поставил правую ногу обратно на перила и поднял левую, поскользнулся и замахал руками. Он падал. Парень и девушка, которые стояли к нему ближе всего, схватили его и затащили обратно в комнату.

– Не нужно было этого делать, – заявил Джим девушке. – Но раз это сделала ты, тогда нормально.

Она в ответ подарила ему неотразимую мальчишечью улыбку.

Мэри была католичкой и одно время даже хотела стать монашкой. Она была молчаливой, как и Джим, и это придавало ей более взрослый вид. Она рассказала Джиму, что подрабатывает учительницей танцев в местной танцевальной школе Фреда Астера и что хочет стать танцовщицей в кино. Мэри немедленно прониклась теплыми чувствами по отношению к Джиму, когда узнала, что он хочет писать сценарии к фильмам и режиссировать их.

– Ты пишешь стихи? – спросил Джим.

– Иногда. Но я их никогда никому не показываю.

– И у меня есть несколько стихотворений…

– Правда?

На последней неделе летних каникул Джим начал влиять на жизнь Мэри Фрэнсис. По его настоянию она стала носить солнцезащитные очки, пренебрегая местными правилами поведения. Она впервые попробовала спиртное. Затем заявила родителям, что собирается съездить к Джиму на выходные, когда у того в сентябре начались занятия в университете штата Флорида в Таллахасси.

Каждый вечер Джим стоял в одном белье в центре своей крохотной спальни и растягивался: вставая на носочки, пытался дотянуться до потолка. Своему соседу по комнате он объяснил, что благодаря этому станет выше ростом, и, судя по всему, верил в свои слова. Когда Джим уехал из Александрии, он весил 132 фунта[7] и был ростом 5 футов и 8 дюймов[8], и с тех пор, как он уверял соседа, вырос почти на дюйм[9].

Он жил вместе с пятью другими студентами в современном доме с тремя спальнями в миле от территории университета. Раньше он был знаком лишь с двумя из них, остальные были случайными соседями по дому. Джим не изменил своим привычкам и немедленно начал «испытывать» своих соседей. Он сходил с ума от Элвиса Пресли и настаивал на том, чтобы все замолкали, когда по радио играла его песня, а сам делал громкость на полную и как зачарованный сидел перед приемником. Когда бабушка с дедушкой подарили ему одеяло с электроподогревом, он отказался платить свою долю счетов за отопление. На Хэллоуин Джим смутил всех: пригласил в дом ряженых детей, пообещав угостить их конфетами, и сбросил с себя плащ, под которым был абсолютно голым.

Джим также доставлял неприятности всем попутчикам в автобусе, который отвозил студентов на учебу. Однажды он дал водителю двадцатидолларовую купюру и устроил скандал, когда водитель ответил, что у него нет сдачи. В другой раз он прошел в конец автобуса и шумно потребовал, чтобы все чернокожие перешли вперед. В один день он сел сразу за водителем рядом с десятилетней девочкой и с улыбкой сказал ей:

– Привет!

Девочка сидела неподвижно, нервно сверля Джима взглядом.

– Ты такая краля, – сказал Джим с мужицким выговором.

Девочка смутилась.

– У тебя такие клевые ножки, – продолжал юноша.

Водитель автобуса посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что Джим наклонился к девочке и погладил ее по коленке.

Автобус с визгом остановился у обочины, и водитель гневно повернулся к Джиму:

– Выходите, молодой человек! Сейчас же!

– Сэр, пожалуйста, – ответил Джим жалостно. – Это был всего лишь невинный комплимент. Она напомнила мне мою младшую сестру, которая осталась дома. Сэр, на меня напала тоска по дому.

Наконец водитель смягчился и разрешил Джиму остаться в автобусе, если не будет снова распускать руки.

Все соседи Джима по дому ехали в этом автобусе, но сделали вид, что не знают его. Но Джим сам их сдал, когда автобус подъехал к университету: он повернулся к ним и с криком «Эй, соседи!» помахал рукой.

Они автоматически помахали ему в ответ.

– Пошли на хер, – выкрикнул Джим, поклонился, захохотал и с важным видом удалился.

Вообще с соседями у него были сложные отношения. У одного из них Джим одолжил «тандерберд» и въехал в телефонный столб, когда сдавал назад. Он без спроса пил их пиво, ел их продукты и носил их вещи. Он вел в своем дневнике скрупулезные записи обо всех их поступках, их реакциях, словно он был антропологом, а его соседи – объектом его наблюдения.

Не прошло и трех месяцев, как Джим окончательно достал своих соседей. Все жили в тревожном ожидании, что Джим выкинет на следующий раз. Финальный скандал случился одной декабрьской ночью, под конец триместра, когда Джим слишком громко слушал Элвиса. Соседи попросили его вести себя прилично или съезжать из дома. Джим и не думал подчиняться. Он заявил, что это их проблема: он не делает ничего такого, с чем соседи не могли бы смириться; они не создали для него ни малейших условий, так почему же они тогда просят его измениться, когда он от них такого не требует? Кончилось все тем, что его попросили съехать. Джим ответил «ладно», той же ночью мирно упаковал все вещи, и на следующий день его в доме уже не было.

Он переехал жить в трейлер, стоявший за пансионом для девочек в трех кварталах от университета. За это жилье он платил 50 долларов в месяц, половину суммы, которую присылали ему бабушка с дедушкой. Его родители тоже присылали ему деньги каждый раз, когда он писал им.

– Ему приходилось писать письма каждый месяц, чтобы получить чек, – вспоминает его брат Энди. – Но он никогда не писал о подружках и свиданиях. Он описывал какой-нибудь случай. Например, как он пришел в кинотеатр, и там начался пожар, все запаниковали и бросились к дверям, а он единственный сохранил спокойствие. Он поднялся на сцену, сел за пианино и спел песню, так что все успокоились и благополучно вышли на улицу. В другом письме было подробное описание того, как он увидел утонувшего в болоте парня.

На втором триместре Джим прослушал два важных курса. Один был посвящен философии протеста, там изучали мыслителей-бунтарей, которые критично или скептически относились к философской традиции: Монтеня, Руссо, Юма, Сартра, Хайдеггера и Ницше, столь любимого Джимом. Второй курс касался коллективного поведение, психологии толпы.

Профессор Джеймс Гешвендер был невысоким полным человеком с черными волосами. Джим был одним из лучших его студентов.

– Он мог вести с профессором удивительные дискуссии, – говорит Брайан Гейтс, однокурсник Джима, – а мы просто сидели и завороженно слушали их. Создавалось впечатление, что Джим знает все о человеческой натуре. Он учился без всяких усилий. Я корпел над книгами, а Джим, казалось, их сам написал. Профессор постоянно прислушивался к его мнению и сказал нам, что курсовая работа Джима была лучшей из тех, что ему доводилось видеть у студентов после столь краткого курса обучения. На самом деле, заявил профессор, такую работу вполне можно поставить на один уровень с кандидатской диссертацией.

Еще в старших классах Джим прочитал фрейдистскую трактовку истории Норманна О. Брауна – «Жизнь против смерти». Его тезис о том, что человечество в большинстве своем не ведает о своих собственных желаниях, враждебно относится к жизни и подсознательно склонно к самоуничтожению, очень понравился Джиму. «Репрессии вызывают не только индивидуальный невроз, – писал Браун, – но и социальную патологию». Джим пришел к выводу, что толпа может страдать сексуальным неврозом, совсем как отдельные личности, и что эти расстройства можно быстро и эффективно диагностировать, а затем «лечить» их. Преподаватель был очарован!

– Последние занятия были полностью посвящены обсуждению этой работы, – говорит Брайан, – причем все разговоры велись исключительно между Гешвендером и Джимом. О нас они просто забыли. А мы не могли понять, о чем они говорят.

Джиму не терпелось проверить свою теорию, и он подговорил трех своих приятелей вместе с ним сорвать лекцию одного преподавателя.

– Я могу посмотреть на толпу, – объяснял он своим друзьям. – Могу просто взглянуть на нее. Все это имеет строго научное объяснение, и я могу дать психологический диагноз толпы. Мы всего лишь вчетвером, если будем действовать грамотно, сможем полностью изменить поведение толпы. Мы можем исцелить ее. Мы можем заняться с ней любовью. А можем заставить ее взбунтоваться.

Приятели недоуменно смотрели на Джима.

– Давайте, парни, – подстегивал их Джим, – неужели не хочется попробовать?

Но друзья ушли прочь.

По выходным Джим часто на попутках ездил в Клируотер, за двести миль, чтобы повидаться с Мэри. Он по-прежнему был очарован ее чистотой, испытывал благоговейный трепет перед ее психологической и физической невинностью. Она пела и танцевала. Гуляла босиком под дождем.

Во втором триместре у Джима, кроме Мэри, был всего один близкий друг – Брайан Гейтс, который был похож на молодого Бэйзила Рэтбойна и отец которого, совсем как у Джима, полжизни проводил на военной службе. Когда Джим стал расспрашивать Брайана, почему тот решил учиться на коммерсанта, Брайан признался, что был недальновидным и глупым. Его добродушное решение не дать Джиму сыграть на его чувствах сцементировало их дружбу. Неудивительно, что Джим попросил Брайана вместе отправиться путешествовать на попутках через все Соединенные Штаты, когда в апреле триместр закончился и Брайан получил диплом.

За Джимом уже закрепилась репутация любителя ездить автостопом. Несколько раз во время поездок в Таллахасси и Клируотер он отказывался садиться в машину – простояв час под дождем – просто из-за того, что водитель казался ему «неинтересным». Брайан обдумал предложение и с охотой принял его.

Джим с Брайаном две недели проболтались в Клируотере, и Джим все это время строил планы, как Мэри в июне закончит школу и приедет к нему в Калифорнию. Они планировали снять квартиру в Лос-Анджелесе, найти работу и поступить в университет Калифорнии. А после, обещал Джим Мэри, он осуществит мечту всей своей жизни и поступит в школу кинематографии, чтобы научится переводить свои идеи и фантазии на язык кино. Наконец Джим с Брайаном отправились на запад, проведя шесть дней в дороге, которой мог гордиться сам Джек Керуак.

В городе Мобил, штат Алабама, их в четыре часа ночи арестовала полиция, а на следующий день в Новом Орлеане Джим загулял, по его собственному выражению, «на отшибе», где он начал общаться с барменом (как ему показалось, гермафродитом), затем попытался снять лесбиянку, чья любовница выхватила нож и пригрозила порезать парня на куски. На востоке Техаса их подвозил двоюродный брат вице-президента Линдона Джонсона[10], который отвез их на место рождения Джонсона, потом на его ранчо, где их накормили барбекю из говядины и познакомили с тетушкой Джонсона. Они приехали в мексиканский город Хуарес в полночь, и Джим всю ночь проболтал на своем школьном испанском с мексиканской проституткой в местном низкопошибном баре. В Финиксе в шесть утра их подобрала девчонка, которая с ходу заявила:

– Буду с вами откровенной, мне нужны мужик и кровать.

Брайан, услышав эти слова, сразу же выкрутил руль и потребовал остановить машину.

– Ты че, давай развлечемся с ней, – сказал Джим.

– Думаешь, она нас в шесть утра к себе домой повезет? Нетушки! Ты поезжай, а я вылезаю из тачки.

Джим с неохотой последовал за другом.

Когда они вечером следующего дня приехали в Коронадо, их ждал вовсе не радушный прием. Во-первых, мать заявила Джиму, что не пустит его домой, пока он не пострижется. Также она сказала, что шокирована тем, что он добирался на попутках, хотя она выслала ему денег на авиабилет. Затем она шумно отчитала его за регулярные поездки в Сан-Диего, где они с Брайаном резались в покер в крутых барах для моряков. Но что по-настоящему поразило ее, так это заявление Джима о том, что он едет в Лос-Анджелес поступать в Калифорнийский университет.

– Вот погоди, вернется домой отец, – говорила мать, – ты только погоди. Он вернется скоро, уже меньше месяца осталось, и…

Но Джима уже и след простыл.

В течение трех недель Джим с Брайаном жили в трейлере в Восточном Лос-Анджелесе, искали работу и тусовались с двоюродными братьями и сестрами Брайана.

Но работы не было, и вскоре закончились деньги на гулянки; надежды и фантазии разбились о действительность. Потом позвонила мама Джима и сказала, что корабль, на котором служит его отец, через пару дней приходит в Лонг-Бич.

– Надеюсь, ты сможешь приехать в порт, – добавила она.

Джим повесил трубку, ничего не пообещав, но приехал встречать отца. Он сказал родителям, что хочет остаться в Лос-Анджелесе, однако они воспротивились. Джим обрисовал с десяток альтернативных вариантов. Все они были отвергнуты, и две недели спустя его под присмотром отвезли на самолет, улетающий во Флориду, как раз вовремя, чтобы поступить на сокращенный летний курс обучения.

Джим из принципа вернулся в свой заваленный книгами трейлер на Колледж-авеню и восемнадцатого июня записался на минимально возможное количество предметов. Это лето было небогато событиями, за исключением курса по истории Европы Средних веков. Джим попросил у профессора разрешения написать одну большую научную работу вместо двух предусмотренных программой рефератов, при этом он хотел сам выбрать тему.

– Это был беспрецедентный случай, но я был заинтригован, поэтому согласился, – вспоминает преподаватель.

Джим посвятил свое исследование Иерониму Босху, голландскому художнику, который рассматривал мир как ад, в котором мы проходим через пищеварительную систему дьявола и о котором ничего не известно наверняка. Теория Джима заключалась в том, что художник был членом секты адамитов, группы средневековых еретиков.

– Меня доводы Джима не убедили, – говорит профессор, – но я прочел работу с большим интересом.

Занятия у Джима закончились двадцать седьмого августа, через три дня он сдал последний экзамен и поехал, снова автостопом, в Клируотер, где его ждала целая череда пляжных вечеринок, танцев и пьянок. Пятого сентября он вернулся в Таллахасси и записался на курс истории искусства позднего Возрождения, который включал более углубленное изучение Босха, и несколько курсов на отделении речи: «Введение в театроведение», «История театра», «Основы актерской игры» и «Принципы декорирования сцены».

Джим планировал обеспечить себе хорошую базу для курса кинематографии, который он собирался изучать в Калифорнийском университете в январе. С этой целью, через несколько дней после поступления в университет штата Флорида, Джим подал официальное заявление о переводе и написал запрос в свою старую школу в Вирджинии с просьбой переслать его табель в Калифорнийский университет.

На время последнего, четвертого триместра во флоридском университете Джим поселился в номере 206 отеля «Чероки», обшарпанной гостиницы в деловой части города, чьими основными постояльцами долгие годы были чиновники, навещавшие местных проституток.

– В то время «Чероки» уже не был публичным домом, – говорит Брайан Гейтс, – но репутация оставалась, и для Джима это был родной дом. Там ему было по-настоящему уютно.

Джим сдружился с небольшой компанией, состоявшей из старшекурсников и некоторых преподавателей и профессоров художественного факультета, по большей части – кутил и выпивох. Через две недели он съехал из «Чероки» и снял с двумя новыми приятелями четырехкомнатную квартиру. Теперь он уже отрывался по полной.

Однажды в субботу, напившись вина, они собрались на футбольный матч. По дороге затеяли притворную драку на зонтиках, и Джим украл из патрульной машины полицейский шлем. Его арестовали, надели наручники, а когда он под шумок пытался убежать, шлем пропал. Джиму предъявили обвинения в мелкой краже, нарушении общественного порядка, сопротивлении при аресте и появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения.

На следующий день Джим пришел домой к Ральфу Тернеру, профессору истории, для которого он писал работу по Босху. Он признался, что провел ночь в вытрезвителе и теперь опасается, что его заставят переехать обратно в общежитие, когда о случившемся станет известно в университете. Профессор, сам немалый поклонник вечеринок, быстро согласился помочь.

В понедельник Тернер вместе с Джимом сходил в парикмахерскую, нашел ему костюм, потом позвонил декану и сказал, что берет парня на поруки. Джима оштрафовали на пятьдесят долларов (эта сумма у него была, но он не хотел с ней расставаться, поэтому попросил мать прислать деньги, не уточняя, зачем) и дали испытательный срок в университете.

Заступничество Ральфа Тернера и неизменно высокие оценки Джима, а также уважение со стороны некоторых других профессоров спасали его от более строгих санкций. Он продолжал поражать сокурсников и преподавателей.

Для семинара по истории театра Джим написал ироническое сочинение, в котором он интерпретировал пьесу «В ожидании Годо» как повествование о Гражданской войне, потому что среди действующих лиц были Грант, Ли и Раб. По воспоминаниям профессора курса по сценическим декорациям, Джим как-то предложил подвесить над сценой обнаженного мужчину в позе распятого. В другой раз, для пьесы «Кошка на раскаленной крыше», Джим предложил на задней стене расположить пятно света, вначале небольшое, затем растущее все больше и больше, пока к концу пьесы не станет понятно, что это снимок раковой клетки (главный персонаж пьесы умирает от рака).

Затем, не имея никакого актерского опыта, Джим получил одну из двух ролей в студенческой постановке пьесы абсурда «Лифт» Гарольда Пинтера. На афише был указан сценический псевдоним Джима – Станислас Болеславский, созданный из имен великого русского актера и постановщика Станиславского, отца одноименного метода, и польского режиссера Ричарда Болеславского, который работал в Московском художественном театре Станиславского, а затем эмигрировал в США, где стал снимать фильмы.

Режиссер постановки, Сэм Килман, дал Джиму почитать работу Антонина Αρτο, который в тридцатые и сороковые годы двадцатого века писал отчаянные призывы к революции в театре из приюта для умалишенных: «Мы должны признать, что театр, подобно чуме, является недугом, и он заразителен; в этом секрет его притягательности». Джиму понравились эти слова.

– С Джимом было интересно работать, – говорит Кит Карлсон, актер, который играл вместе с ним в пьесе «Лифт». – Каждый вечер, ожидая, когда поднимут занавес, я стоял и гадал, что же он предпримет сегодня. Под него было тяжело подстроиться, потому что он каждый раз играл свою роль по-разному. Он не следил ни за мной, ни за диалогом, ни за соблюдением традиций. Он играл сцены и выдавал свои реплики с интонацией, которая казалась абсолютно немотивированной или по крайней мере неожиданной. Во время спектакля царило какое-то постоянное скрытое напряжение, ощущение, что все вот-вот выйдет из-под контроля.

В те дни [в 1963 году] всех волновали непристойности на сцене, и у нас было несколько поразительно непристойных репетиций. Однако во время выступлений никаких непристойностей не было, хотя с Джимом никогда нельзя было знать наперед.

– Теперь твой папа стал капитаном, Джим, – сказала ему мать, – капитаном одного из самых больших авианосцев в мире [ «Бон Омм Ричард»]. На борту этого корабля три тысячи человек, и все они уважают твоего отца, потому что он – поборник строгой дисциплины. И как это, по-твоему, выглядит, когда его сын, его собственный сын ведет себя как битник?

Восьмого января 1964 года, незадолго до отъезда из Коронадо, где Джим гостил у родителей, в Калифорнийский университет, он отправился с отцом на маневры в Тихом океане – со свежей короткой стрижкой. К сожалению, для отца волосы оказались недостаточно короткими, и, когда Джим попал на борт «Бонни Дика», как ласково называли авианосец, его тотчас же отправили к корабельному парикмахеру, от которого Джим вышел с новой стрижкой, на этот раз – точно такой, как у капитана: выбритые машинкой виски и затылок, а сверху – волосы длиной только чтобы зачесать пробор. Джим злился, но молчал.

Капитан гордился сыном, но был настороже. Он привел Джима на мостик и представил офицерам. Джим пожал им руки и молча, не улыбаясь, выслушал, как они представляются. Официальный фотограф ВМС сделал несколько фотографий. Позже тем днем за борт выбросили пару манекенов и дали Джиму автомат, чтобы он пострелял по целям, прыгающим на волнах.

Джим со своим отцом (тогда капитаном) на мостике авианосца ВМС США «Бон Омм Ричард». Январь 1964 г. ВМС США

Когда Джим позже рассказывал о том дне, в его голосе звучала горечь. Он сказал, что, когда его отец возвращался со службы, где он с таким авторитетом командовал тремя тысячами человек, дома им командовала мама.

– Она велела ему выбросить мусор, – говорил Джим. – Наорала на него. И папа все молча сделал. Он вынес мусор.

Неделю спустя, имея в кармане сумму, которой хватало на небольшую квартирку примерно в полумиле от университета, Джим прошел зимнюю регистрацию, присоединившись к двадцати тысячам других студентов одного из самых больших университетов в Калифорнии. В отличие от своего «старшего брата» в Беркли, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе был фактически аполитичным. Загорелые, атлетически сложенные студенты прекрасно выглядели и носили простую, не выдающую классовых различий одежду.

К 1964 году, когда приехал Джим, кинематографическая школа вступала в период, который профессора называют сегодня Золотым веком. Там преподавали ведущие режиссеры – Стэнли Крамер, Жан Ренуар и Йозеф фон Штернберг. Среди самих студентов было немало ярких и талантливых личностей, включая молодого Фрэнсиса Форда Копполу. Возможно, важнее всего на факультете была та воодушевленная, почти анархичная философия, под влиянием которой, скорее всего, Джим позже напишет: «Что мне нравится в кино – в нем нет экспертов. В нем нет авторитетов. Любой человек сам может впитать и усвоить все содержание фильма, что не получится сделать с другими видами искусства. Раз нет экспертов, значит, теоретически, любой студент может сделать практически столько же, сколько любой профессор».

Первые шесть месяцев Джима в Калифорнийском университете прошли без приключений, кроме пасхальных каникул, когда Джим с двумя сокурсниками с кинематографического отделения – мрачным бородатым нью-йоркским интеллектуалом и ирландкой чуть постарше его – три дня подряд пьянствовали в Тихуане.

Оставшуюся часть весеннего семестра Джим провел в неторопливом рутинном темпе – занятия в разбросанных по обширной, поросшей деревьями территории университета, чтение книг часами напролет в библиотеках или в своей квартирке, по воскресеньям – звонки Мэри во Флориду с переговорного пункта, причем платил Джим за три минуты, а говорил по часу, а то и больше, игнорируя сигналы о том, что время вышло.

По вечерам Джим иногда ходил в «Lucky U», мексиканский ресторан и бар примерно в миле от университета, недалеко от госпиталя ветеранов. Ему нравилось это место. Там были девушки-барменши и слепые, которые катили в колясках своих безногих друзей, выкрикивающих направление. Иногда инвалиды напивались и устраивали драки на костылях. Это напоминало Джиму рассказ Нельсона Олгрена; он называл это «чистеньким местом», где можно выпить.

По выходным Джим ходил на пляж Венис-бич. Этот пляж был меккой для поколения битников начиная с 1950 года, и он стал частью богемной традиции. Поэты, художники и студенты жили в дешевых огромных комнатах некогда элегантных викторианских домов или в хижинах на берегах осыпающихся каналов.

Когда пришло лето, Джим вернулся в Коронадо. За четыре месяца он похудел, оттого что питался плохо и нерегулярно, но вскоре приобрел характерный круглолицый вид. Он снова поехал в Мексику, на этот раз – с братом и крестным отцом, отставным офицером ВМС, который служил со Стивом на Тихом океане. Энди вспоминает это путешествие как одну сплошную попойку:

– Мы проехали примерно сотню миль к югу, до Энсенады. Джим показал мне жизнь. Я все пил пиво, а он таскал меня от бара к бару, ругаясь по-испански с мексиканцами, когда они пытались обсчитать нас, болтал со шлюхами, носился по аллеям, спасаясь бегством от собак. Это было великолепно.

Вернувшись в район Сан-Диего, Джим с Энди часто ходили в кино в Дом офицеров, и иногда Джим проносил с собой вино и напивался. На военных базах после фильма обычно показывали флаг и ставили гимн. Однажды по залу эхом пронесся голос Джима: «Ска-а-а-жи-и-и, ви-и-и-ди-ишь ли-и-и-и ты-ы-ы-ы…» Он был единственным, кто пел гимн.

Джиму нечем было заняться в Коронадо, поэтому он начал скучать и дуреть от безделья. Вскоре он стал просить родителей, чтобы те отпустили его в университет пораньше, якобы восполнить пробелы в знаниях истории. В начале августа он уехал, пообещав найти себе подработку. К концу лета Джим получил место помощника в художественной библиотеке театра, где он расставлял книги по полкам и рассылал уведомления о возврате книг за 1,25 доллара в час. Это была простая работа, но он и с ней не справился. В октябре вышел на работу новый библиотекарь и уволил Джима, как только стало известно, что он не удосуживался приходить на работу вовремя.

Затем появилась Мэри. Она быстро нашла работу в медицинском центре университета и, к огромному разочарованию Джима, сняла собственную квартиру. Она сказала, что собирается нанять агента и искать работу танцовщицы – возможно, в один прекрасный день они смогут вместе снять фильм. Друзья по университету говорили, что таким довольным они Джима той осенью еще не видели. Хотя все шло не совсем так, как Джим планировал, он наконец-то оказался в Калифорнии вместе со своей любимой Мэри.

Джим начал собирать вокруг себя небольшой круг друзей из самых загадочных и взрывных студентов кинематографической школы. Особо близкие отношения сложились у него с четырьмя из них, которые по отдельности были достаточно наивными и невинными, но вместе становились если не зловещими, то по крайней мере странноватыми.

Старшим из них был Деннис Джейкоб, застенчивый, хотя временами агрессивный аспирант невероятного ума, которого называли за глаза «крысой» и «горностаем» за торопливую походку и сгорбленную от многочасового сидения за монтажным столом спину. Деннис был просто одержим кино, настоящая реинкарнация советского режиссера Сергея Эйзенштейна. В будущем ему предстояло работать специальным помощником Фрэнсиса Копполы в фильме «Апокалипсис сегодня».

Одной из причин, по которой Джима тянуло к Деннису, была его начитанность: он прочитал столько же книг, сколько Джим, если не больше. Чаще всего они обсуждали работы Ницше. Ко дню их встречи Джим прочитал большинство книг немецкого философа. Причем «К генеалогии морали» и «По ту сторону добра и зла» он прочел еще в старших классах. Чаще всего он раскрывал тоненький томик «Рождение трагедии из духа музыки»[11], который оказал сильнейшее влияние на «Жизнь против смерти» Нормана O. Брауна. Эта первая книга Ницше стала поистине революционной работой, одним из самых значительных исследований трагедии.

Она рассматривает классический конфликт между Аполлоном – искусством скульптуры и Дионисом – искусством музыки. Подобно Ницше, Джим отождествлял себя с многострадальным Дионисом, который «не имел образов, но был чистой первобытной болью и ее первобытным отзвуком». Однако за страдания полагалась щедрая награда. Суть была не в превосходстве чьего-то индивидуального сознания, а прежде всего – в экстатическом растворении личного сознания в «изначальной природе космоса», в том, что Джим и его друзья станут потом называть «Всемирным сознанием».

Деннис с Джимом могли часами обсуждать Ницше: временами жарко споря, но чаще горячо соглашаясь друг с другом, зачитывая вслух длинные отрывки из работ философа. Как-то раз, обсуждая Диониса, они вспомнили строчку Уильяма Блейка: «Если бы двери восприятия были чисты, все представлялось бы человеку таким, каким является на самом деле – бесконечным». Они упомянули одному другу, что собираются назвать свою компанию «Двери: открытые и закрытые».

Вторым студентом из компании Джима был Джон Дебелла, самодовольный здоровяк, сын полицейского из Бруклина, который в равной мере гордился и тем, что читает в год по двести книг, и своим телом: рост шесть футов два дюйма, гора мускулов. По университету ходили слухи, что по будням он ходит по книжным магазинам в длинном черном плаще с десятком вшитых внутренних карманов, чтобы можно было красть книги, которые он жаждал прочитать. А по выходным он ходил на пляж Масл-бич[12] знакомиться с девчонками.

Из-за крепкого телосложения и невероятной, но искренней молчаливости Джон казался полной противоположностью Денниса Джейкоба, но были у них и схожие черты. Первой, конечно же, была их любовь к книгам и доктринерским философиям. Второй чертой был возраст: как и Деннис, Джон был старше Джима, ему уже исполнилось двадцать пять. Третьей общей чертой была легкость в обращении со словами. Они оба были католиками. Когда Деннис с Джоном начинали плести интеллектуальные кружева, Джим сидел завороженный.

– Шаманизм, – объясняет Джон. – Мы превращались в шаманов: вдохновенные поэты.

Мы окунались в это с головой. Частью смутной философии студентов-кинематографистов Калифорнийского университета было стирание грани между снами и явью. Одним из моих любимых тезисов был «Сны порождают реальность». Фил Олено был ярым поклонником философии Юнга, и мы многому учились у него.

У нас была теория «истинных слухов», что жизнь на самом деле не такая волнующая и романтическая, какой ей пристало быть, поэтому надо говорить неправду, ведь лучше создавать образы, чем отражать реальность. Не важно, что эти образы неверны, ведь им верили.

Когда Джиму и Джону становилось скучно, они придумывали себе развлечения. Однажды Джим и Фил Олено, их общий близкий приятель, якобы вызвали Джона на соревнование по краже книг из университетского книжного магазина: побеждал тот, кому удастся за час стащить книг на бóльшую сумму.

В другой раз Джим с Джоном решили снять девчонку на улице. Они обкурились и пошли в музыкальную библиотеку, где по очереди стали ставить свои любимые записи. Постоянно хихикая, они разговорились с одной девушкой, стали вместе слушать музыку, курить травку, и вскоре Джон уже ставил пластинки для нее. Наверное, Джим показался ей более симпатичным, и она ушла домой с ним, по дороге рассказывая, как она забеременела от своего приятеля, а потом еще и заразилась венерической болезнью, поэтому ей пришлось делать операцию и она стала бесплодной и… Она изливала подробности своей жизни, задыхаясь от рыданий. Джиму это все напомнило рассказ Дилана Томаса «Преследователи», в котором два молодых парня случайно встречают друг друга и выясняют, что жизнь обоих полна ужасов.

Как-то Джим с Джоном напились в баре «Lucky U», и Джим стал настаивать, что сейчас самое время сходить в публичную библиотеку неподалеку. Джон с неохотой последовал за Джимом и стал неторопливо прогуливаться среди стеллажей, рассматривая юбки и чулки девушек в читальном зале. Когда он вновь увидел Джима, тот мочился на пол между двумя книжными полками. Джон схватил его и потащил к выходу. К ним подошла какая-то женщина.

– Эй, леди, – закричал Джим, – эй, леди…

Обладатель темных волнистых волос, широкого приятного лица и груди колесом, Фил Олено, третий друг, казался немного увеличенной копией Джима. Ему было двадцать три, на два года больше, чем Джиму, и он единственный из всей компании жил дома, за что Джим с Джоном частенько подкалывали его.

Фил прочел практически все книги Карла Юнга и всю литературу о нем. Все эти книги хранились на полке в его комнате, во многих местах слова были подчеркнуты толстым простым карандашом. Юнг не был любимым психоаналитиком Джима, и они с Филом обожали спорить после просмотра фильмов, как символизм режиссера может быть истолкован философией Юнга или, в случае с Джимом, с точки зрения Ференци.

Подобно Юнгу, Шандор Ференци был отколовшимся учеником Фрейда, но его различия с учителем были скорее в методах, чем в теории. В то время как Фрейд рекомендовал своим пациентам половое воздержание, утверждая, что так можно будет сфокусировать либидо на пережитом эмоциональном опыте, Ференци пошел по пути запретов еще дальше, пытаясь убедить своих пациентов намного меньше есть, пить и ходить в туалет. Затем его качнуло в другую сторону, к любви и вседозволенности, поскольку он полагал, что невротиками становились люди, которых никогда не любили или не принимали родители, и что на самом деле им нужна привязанность, тепло и ласка.

Как это обычно бывает при обсуждении психоанализа, разговор часто заходил о сексе; упоминались всевозможные неврозы, фетиши и отклонения: от гермафродитизма и некрофилии до мазохизма, садизма и гомосексуализма. Поэтому когда Джим с Филом вместе сняли первый фильм, его тему можно было предугадать.

В их планах было снять несколько картин. Одна, по замыслу Фила, рассказывала о жизни Рембо, и Фил попросил Джима сыграть главную роль. Второй фильм, по предложению Джима, должен был показать знаменитую сцену из жизни Ницше, когда тот видит, как человек бьет лошадь, и силой останавливает избиение. Звуковым сопровождением этого фильма, по мнению Джима, должны были стать аплодисменты. Ни один из этих фильмов так и не был снят. Тот фильм, который они сняли, не содержал интеллектуальных претензий и был просто шуткой.

Джим и Фил только начинали учиться работать с камерой, светом, звуком и монтажом, но даже новичкам в кинематографической школе требовались задействовать все свои знания и воображение, чтобы создать фильм. Не длинный, не сложный, даже не обязательно хороший – целью было ознакомить студентов с их рабочими инструментами. На самом деле Фил не снял фильм, но выполнил поставленную задачу: его наняли несколько аспирантов с психологического факультета, которые снимали в условиях повышенной секретности фильм, который предназначался для хранения в сейфе факультета. В картине фигурировали мужчина и женщина, оба обнаженные, которые имитировали сексуальные позы и движения. С помощью Фила Джим получил отснятые кадры и склеил из них сцену с бурным финалом, в качестве саундтрека использовав концовку «Болеро» Равеля. На съемках студенты немало позабавились, но большинство доцентов и профессоров были вне себя от гнева. Джиму объявили, что он заслуживает низшей оценки, зачислили его в ряды нарушителей спокойствия, и на следующий семестр он был записан на курс специальных практических занятий с «проблемными студентами».

Показы ученических работ проходили дважды в год, по окончании семестра практических занятий. Более регулярно, обычно пятничными вечерами, шли другие кинопоказы. Приглашенные профессионалы с расположенных поблизости «фабрик грез» показывали свои фильмы, а затем выходили для дружеского – по крайней мере, они так думали – обсуждения. Вскоре эту программу прикрыли, потому что студенты беспрестанно измывались над преподавателями.

Зачинщиком беспорядков на этих просмотрах был студент, по всеобщему мнению, самый мрачный, шумный и циничный, еще один друг Джима, четвертый «гороховый шут» Золотого века, болтливый светловолосый Мефистофель по имени Феликс Винейбл. Феликс любил выпивку, «колеса» и разговоры ночи напролет, и этим он напоминал Джиму Дина Мориарти, одного из героев книги «В дороге». Тридцатичетырехлетний Феликс был самым старшим студентом кинематографической школы. До поступления в Калифорнийский университет он тринадцать лет менял места работы, долгое время водил автобус, затем строил корабли. Большинство мест его работы находились в районе Сан-Франциско, где он учился в Университете Калифорнии в Беркли с 1948 по 1952 год, но диплом так и не получил. Его с готовностью взяли в Калифорнийский университет, возможно, отчасти из-за того, что его оценки были интригующими – пополам «пятерок» и «единиц», а возможно, из тех соображений, что если человек в тридцать два года хочет получить диплом, нужно предоставить ему такую возможность.

Как и Джон Дебелла, Феликс любил говорить о себе, но его рассказы были не такими хвастливыми, зато более смешными. Феликс не считался таким интеллектуалом, как другие близкие друзья Джима по университету, но их отношения были тем не менее тесными. Стентон Кей, который взял Феликса на главную роль в одном из своих фильмов, полагал, что в основе этих отношений лежало психологическое сходство.

– Я чувствовал, что Феликс распадается как личность, не имея никакой определенности или индивидуальности; он был старше и поэтому ощущал на себе насильственное давление общества. Он был бессилен практически до полного изнеможения. Его постоянно преследовала тревога. И таким же был Джим. Я видел его глубокий нигилизм, чувство отчаяния куда сильнее моего. Может, это был гнев, может, оттуда и приходило отчаяние.

«Вуайерист, – пишет Джим в одном из своих дневников, – это мрачный комедиант. Он омерзителен в своей темной анонимности, в своем тайном вторжении». Затем он продолжает описывать угрозы и возможности этого скрытого партнерства, установленного с не подозревающим об этом человеком.

Подобных записей были сотни. Некоторые из них будут опубликованы четырьмя годами позже, сначала на личные средства, затем издательством Саймона и Шустера под названием «Властители: Заметки о видении». Пока Джим учился в Калифорнийском университете, они всплыли в качестве работы по киноэстетике. Он еще пока не умел снимать фильмы, поэтому думал и писал о кино как об искусстве: «Притягательность кино кроется в страхе смерти». Страницы этих тетрадей содержали немало информации о кинематографии, в основном почерпнутой от Джона Дебелла.

На других страницах Джим сражался за определения. Изображения магии, насилия, секса и смерти заполнили его дневники подобно черной реке. Кеннеди был убит «вредоносным взглядом» снайпера, и его убийца Освальд обрел рай, «поглощенный теплым, темным, беззвучным брюхом физического театра». Эдип выступал на этих страницах с такими словами: «Можно смотреть на вещи, но нельзя попробовать их на вкус. Ты можешь ласкать свою мать только глазами». Казалось, чем больше Джим видел, чем больше набирался опыта, тем больше он писал, и чем больше он писал, тем больше понимал.

В своих дневниках Джим обнажался, выставлял свою душу на всеобщее обозрение. «Я не выйду к вам, – писал он. – Это вы должны прийти ко мне. В лоно моего темного сада, откуда я подсматриваю за миром. Туда, где я могу в своем воображении создать вселенную, которая будет соперничать с реальностью».

1964 год приближался к концу. После исторического похода в Индийском океане с целью демонстрации силы и участия в инциденте в Тонкинском заливе у берегов Вьетнама капитан Моррисон провел на борту «Bon Homme Richard» последнее соревнование по отжиманию среди офицеров (в нем всегда побеждал он сам), передал авианосец под командование другого капитана и начал собирать вещи для нового переезда, на этот раз – в Лондон, где ему предстояло служить под началом главнокомандующего военно-морскими силами США в Европе. На сначала он отправился на западное побережье США, чтобы провести короткий отпуск со своей семьей. Джим приехал домой на Рождество, затем его семья ненадолго отправилась во Флориду навестить родственников. Это был последний раз, когда Джим виделся с родителями.

Январские дожди прекратились, и студенты кинематографической школы начали собираться в «Цыганской повозке», небольшой закусочной на колесах недалеко от студенческого городка. Там, среди будущих музыкантов и художников, Джим и многие его сокурсники вели себя так, что один из знакомых Джима, Билл Керби, назвал их «сбродом и шушерой кинематографической школы» – они учились без особого энтузиазма, идя по пути наименьшего сопротивления, прикрывая свое безделье толстым слоем показной важности и болтовни. Джим по дороге на учебу с криками ходил вдоль заборов, изрисовал стены мужского туалета скабрезными граффити, катал пустые винные бутылки по проходам кинотеатров во время сеансов. Затем начались классические похождения, в большинстве которых фигурировали наркотики, раздевание и бесшабашность. В одном случае все три эти вещи соединились: Джим напился, залез на одну из башен на территории университета и сбросил свою одежду вниз на землю.

«Когда у тебя есть образ, – записал он в своем дневнике, – страх пропадает».

Некоторым преподавателям нравился Джим, и они делали поправки на то, что один из них назвал «дилетантизмом». Сам Джим ценил нескольких преподавателей. Самым любимым был Эд Брокау, который иногда вставлял в свои лекции невероятные небылицы, чтобы проверить, слушает его кто-нибудь или нет. Джиму особенно нравилось, что Брокау время от времени исчезал на несколько дней – совсем как будет поступать сам Джим несколькими годами позже.

– Брокау привлекла бы тяга Джима к разрушению, – говорит Колин Янг, декан кинематографического факультета. – Он чуял это и погрел бы руки у огня, потому что зачастую это связано с настоящим талантом.

Брокау был куратором Джима, и именно ему Джим пришел сообщить о своем решении бросить учебу. Затем он пошел к Колину Янгу и заявил о том же.

Решение Джима уйти из университета было озвучено за неделю до окончания учебы, после двухдневного показа студенческих фильмов. Это было самое главное событие учебного года, и сразу после этого в школе кинематографии начинались выпускные экзамены. Хотя получение диплома студентом не зависело от того, был его фильм отобран для последующего показа в зале Калифорнийского университета Ройс-холл или нет, конкурс был огромным.

Большинство из сорока или около того фильмов, показанных в мае 1965 года, были сделаны в рамках курса практических занятий «Проект 170», где снимали короткометражные фильмы с голосом за кадром или музыкой. Съемки обычно проходили по субботам, и каждый студент должен был исполнять все обязанности – неделю он был оператором, на следующей неделе – актером, на третьей – звукооператором, и так далее, и наконец выступал режиссером собственного фильма.

Джим не писал сценарий своего фильма, сказав Джону Дебелла, которого он выбрал себе оператором: «Я тебе все объясню по ходу дела». Джим задумал, как он объяснил позже, «фильм, который ставит под сомнение сам процесс съемки фильма… фильм о фильме». Картина не имела названия и имела форму монтажа, последовательности, отрывков и мало связанных между собой событий – как это тогда назвал Дебелла, «несуразная мешанина образов о создателе фильма и его глазе». В начале фильма Джим делает большую затяжку из трубки с травкой и закидывает голову назад. Следующий кадр – бегущая по экрану синусоида тестового сигнала, заставка сериала «За гранью». За этим следует сцена, где камера медленно «отъезжает» от лица женщины (подружки Дебелла), одетой только в лифчик, трусики и пояс с подвязками, и опускается, чтобы показать ее каблуки-шпильки, танцующие на телевизоре, где передают фашистский военный парад. Затем камера оказывается в квартире (Джима), где стены увешаны обнаженными красотками из «Плейбоя», которые используются как мишени для игры в дартс. Несколько мужчин под кайфом усаживаются смотреть фильм для взрослых, но пленка рвется, и они вскакивают и начинают руками показывать фигурки из теней на белом экране. Затем крупный план: девушка вылизывает глаз Дебеллы (очищая его от той грязи, которая была в увиденных им образах). Финальный кадр – экран выключаемого телевизора, когда картинка сворачивается в белую линию, потом – в точку и исчезает в темноте.

Показ был таким же хаотичным, как сам фильм. Сначала кусочки пленки расклеились, и ее никак не удавалось зарядить в проектор. Джима попросили склеить ее заново и показать позже тем же вечером. Когда ему это удалось, реакция варьировалась от восхищения до недовольства. Некоторые студенты подумали, что Джим сошел с ума, и лишь у немногих были какие-нибудь комментарии к фильму, хотя почти все одобрительно взревели, когда увидели подружку Дебеллы в нижнем белье. Даже Эд Брокау, которого всегда интриговал образ мыслей Джима, все крутил в пальцах воображаемый баскетбольный мяч, затем хлопнул в ладоши и объявил:

– Джим… Ты меня ужасно разочаровал.

Фильм не был включен в показ в Ройс-холле, и Джиму поставили «утешительную тройку».

Джим очень тяжело переживал этот провал. Некоторые утверждают, что он выскочил из зала и расплакался. Правда это или нет, но он, очевидно, очень разозлился. Сначала он начал защищаться, потом начал дерзить и наконец объявил о своем решении покинуть университет. Колин Янг отговорил его, но в июне, когда Джиму пора было получать диплом, он бродил по Венис-бич, покуривая наркотики.

К этому времени Джим и Мэри все больше удалялись друг от друга. Она по-прежнему настаивала, что ее ждет звездная судьба, – Джим сначала пытался поднять ее на смех, а затем пытался уговорить отказаться от этой мысли. Затем Мэри заявила, что хочет попробовать устроиться танцовщицей в клубе «Whiskey Go Go», который открылся на бульваре Сансет в январе. Джим ответил, что не желает видеть, как она торчит в мини-юбке с бахромой в стеклянной кабинке и вертит задницей для подвыпивших мужиков среднего возраста. У них снова произошла ссора, и когда Мэри пошла к своему агенту, тот посоветовал ей не сниматься в студенческом фильме у Джима, поскольку это повредит ее карьере. Они разругались в третий раз, когда Мэри без предупреждения пришла к Джиму домой и застала его с другой девушкой. Джим объявил Мэри, что она не имеет право приходить к нему без приглашения. Помимо этих ссор, Мэри постоянно донимала Джима деликатными, но надоедливыми замечаниями о том, что он принимает слишком много наркотиков.

Рэя Манзарека Джим повстречал на территории университета. Рэй был приятелем Джона Дебелла. Джим восхищался Рэем и был в восторге, когда тот отказался вырезать из своего фильма сцену, где его подружка голой моется в душе. Кроме того, Джима привлекала музыка Рэя, и он несколько раз слушал выступления его группы, «Rick and the Ravens» в клубе «Turkey Joint West» в соседней Санта-Монике. Однажды Рэй пригласил Джима на сцену вместе с несколькими другими студентами кинематографической школы, и они, напившись пива, дурными голосами пели припев песни «Луи, Луи». Теперь, в июне, группу Рэя пригласили на разогрев дуэта Сонни и Шер на выпускном вечере в школе. Но один из музыкантов ушел из группы, и когда Рэй позвонил в школу и сказал, что вместо шести музыкантов будет пять, ему ответили, что если не приедет шестеро музыкантов, как написано в контракте, ему ничего не заплатят.

– Эй, парень, – сказал Рэй, увидев Джима, – не хочешь с нами отыграть вечер?

– Я ведь не умею играть, Рэй.

– Да ладно, тебе нужно будет только постоять на сцене с электрогитарой. Мы закинем шнур от нее за какой-нибудь усилок, а подключать не будем.

Джим потом признался, что это был самый легкий заработок в его жизни.