№ 49. Случай был. Прокляла мать, выругала дочку по-всякому, да и в поход послала: «Понеси тебя леший». Ну и все, пропала девушка. Год ходила девка, а потом пришла. Хрест врос в долонь[45], на шее был, она держалась на него, потому и жива осталась. А им, окаянным-то, не положено хрест вырезать-от (Архангельская обл., Мезенский район, Кижма, 1986).
№ 50. Крёстна крестницу обругат, та и пропадет. «Опять, крёстна, доставай», — говорят. Пропавших детей стерегут. Их, говорят, стерегут такой же народ, как мы, только, говорят, он проклёнутый. Корову стерегут, кормят, ее доят, если уйдет в лес. У нас у самих была корова потерявши. Приходим, за лесом стоит. Смотрим, и титьки слабенькие, доили, значит, те, проклёнутые. Они неизвестно где живут, в лесу, наверно (Новгородская обл., Пестовский район, Никулкино, 1986).
№ 51. Говорили, парнишка однажды гейнул[46], и шишки его подхватили. Его и по елкам водили, и везде. И на елках кладут спать, и яблоками кормят. И парнишки не увидишь. А потом поставили кресты[47] и его увидели. Шишки и отпустили его.
Шишки, говорят, как люди. В шляпах все, ходят в джинсах. Это, значит, такие люди есть, а мы и не знаем (Новгородская обл., Любытинский район, Ковриг, 1986).
№ 52. Девушку нашел тихвинский мужик, у леса. Год бродила. На ней уж платье лопалось. В сельсовет привел, спрашивают там: «Чем питалась?» Говорит: «Хлеб неблагословленый ела, в любой избе». Хлебушко закрывать надо на ноць: «Господи благослови». Надо скатёрко постлать. Видно, уж от матери проклёнутая. Год целый ходила, в лисе-то (Архангельская обл., Каргопольский район, Хотеново, 1989).
№ 53. Потерялись три девочки — семи, семи и девяти лет. Пошли искать. Нет и нет. На тринадцатый день нашли. Нам, говорят, дяденька приносил кушать. А спать ложиться — подойдет к ели. Внизу все мхом, а сверху как одеяло. А заморозки до —12. Летние платьица, в сандаликах. Он, говорят, каждый вечер за нами ухаживал, и хлеб приносил, и суп мы кушали. Он нас угощал все время (Вологодская обл., Белозерский район, Пятница, 1988).
№ 54. В деревне мать прокляла дочку: «Леший тя унеси». И дочка ушла и ушла. И жила с вольним[48]. Она много годов жила. Каждый год рожала чертей. Говорит, рожу, сразу и убегут. Везде он ее водил, где только ни водил. Сама рассказывала.
Стала мать ходить к колдунам. Наколдовали. Так он ее пнул, и она сколько катилась от него катком. Выкатилась в поле. Домой пришла. Но скоро померла (Вологодская обл., Белозерский район, Георгиевское, 1988).
№ 55. Зеленцовы жили, Сергей проклёнутый у них был. Полосы у нас рядом были. Он парень еще молодой был, годов пятнадцать. И вот косят, а он пошел на залогу[49] кислинку[50] есть. Нужно ведь было косить, а он ушел. Вот матка его и поругала, всяко его обозвала: «Побрали б тебя черти». Так и послала его ко всем чертям. Стали уходить, да было-то вечером. Он-то вперед ушел. Шел, шел домой, а как до колодца дошел, так и пропал. Пришли домой, а его и нету. Вечером стали искать и не нашли. Мать, она и забегала по деревне, а надо, чтоб ходил искать крестный. Дожили до утра, собрались и пошли искать. Видели его в половенной[51] яме, токо начнут подходить, а его и нет. И на лошадях догоняли, никак. На другой день увидали соседи. Ходит, говорят, по лугу, зеленая рубаха на нем. Его стали рычать[52], а он рванул в лес. Рубаха подымается на нем, как вихрем его унесло в лес. Пошли к бабе Оне, к колдушке. Та и сказала, чтоб он [крестный] до дому шел, не оборачивался да молчал, а парень сам придет. Пришел он к Зеленцовым домой, сидит, дожидает. Потом он пришел. Приоткрыл щелиночку и молчит. Говорят: «Заходи, Сергей». А он стоит и не говорит. Крестный-то и нацепил крест на него. Он вроде лучше сделался. Прошел и сел. Крестный говорит: «Посиди, Сереженька, отдохни». А он говорит: «А меня дожидают, дедушка и бабушка». Потом сам Сергей рассказывал: «Я как из поля пошел, так туман поднялся, я в нем вместе с дедушкой и бабушкой ходил. Спички и бумагу отобрали». А дедушко-то с бабушкой померли давно. А кто ему привиделся, кто его знат. Как пришел из лесу, так не велено было к нему матке подходить, слово говорить, с месяц. Потом Сергей долго печальный ходил, задумавши (Новгородская обл., Пестовский район, Малышево, 1986).
№ 56. Девочка ушла на Троицу за березкой. Матери говорила: «Мама, я пойду в лес». А мать не пускала. А потом говорит: «А, лешак тебя возьми». И она ушла и ушла. Убежала и все. Долго искали. Ходили к колдуну. Колдун сказал отцу: «Обойдите всю паству с иконой 3 раза». И пошел отец, обходил. Такой ветер был, что отец думал, как живым остался. Береза отца как хрястнет, как хрястнет.
Ее отпустило, дедушко не мог ее дольше вести. И вот из этой деревни люди в Череповец поехали. Увидели ее. Она запомнила дедушку, который умер, он ее и водил, кормил ее. С краю-то деревни жила бабушка Степанида. Вот они под амбаром у нее отдохнули и пошли дальше. Лесом ее вел. Есть захочется — сойдут в деревню, он накормит. Или в магазин зайдет, накормит. Не боялась его — наш дедушко. Вывел ее в Череповец, в няньки нанял. А хозяйка говорит, наняла няньку странную. Ребенок ее боится, и она на ребенка не глядит. Привел ее пастух. Из леса вышла. Пусть, говорит, побудет у тебя в няньках. Лет 10—11 ей было. Евлановой Нюркой звали. Год не было дома. Наказал ей никому не говорить, где была. Она немного сказала, так ее под амбар забило. Она и не стала рассказывать. Она и сейчас живет, на Глебове (Вологодская обл., Белозерский район, Георгиевское, 1988).
№ 57. Мальчик у нас был потерявши. Это правда было. Раньше мальчиков посылали за лошадям. Он поленился, а мать разозлилась, да и сказала ему: «Будь ты проклят!» Мальчик, испугался, взял мешком накрылся и убежал. И не найти его нигде, искали всей деревней, служат во всех церквах, а его нет как нет. А дорога через лес у нас шла; как едут на возке, так лес зашумит, приклонится, мальчик выбежит из лесу, мешком накрывши, и попросится на возок, его посадят, а он просит: «Накиньте на меня крестик, плохо мне, меня мучают». А лес зашумит, и все равно черти выхватят. Он было ужо мхом оброс и все мешком укрывши. Девять лет ходил.
Раз ребята пошли в лес за гоноболью, видят под кустом мальчик сидит, мохом обросши и мешком укрывши. Мальчик заплакал: «Накиньте на меня крестик!» Один мальчик пожалел его, накинул. А ребята испугались, прибежали домой и все рассказали. Прибегли с деревни люди, мать его, и забрали того мальчика. Принесли домой, отмыли, а пожил он всего денька три, все рассказал, как черти его мучили. Он только уйти хочет, ёны лезут сзади и волокут его к себе. В деревне Чернигове это было. А, может, нельзя было ему рассказывать, оттого и помер, что все рассказал (Новгородская обл., Старорусский район, Святогорша, 1990).
№ 58. Мама говорила. Девка у них в деревне была, проклятая, и как мать проклянет, попадает такой момент, что сбывается, дочь делается как слабая умом, и ее подхватывают шишки, черти, по лесу носят, бегает по лесу днем, шишки ее гоняют, а ночью приводят домой. Матка стала ходить в церкву, бога просить, святых прощения просить. И вдруг одную ночь ея пригоняют домой, дочь-то, а матери подсказали, чтобы в эту ночь она читала молитвы и зааминивала[53] двери и окны, крестила чтоб двери и окны и говорила: «Аминь». Слышит мать, кто-то топочет. Она стала читать молитву, а дочь на печке сидит. Мать взяла пояс, крест и полезла к ней на печку, а она кусает мать. Та одела ей крестик, поясом обвязала, и она уснула. И все, больше не убегала (Новгородская обл., Старорусский район, Ивановское, 1990).
№ 59. Я когда в девках была, слыхала. В Ванюшине было. Ушла девка, Маруськой звали, березки копать. Нет и нету ее. А ее вольний водил. Она на дедушкин[54] след ступила. Водил за левую руку, так положено. До чего доводил — оборвалась вся.
Она говорит, Машка эта, открывали сундук любой, брали, что нужно, поедят, где хотят, а люди не видят. Соседи говорят: «Ваша Машка скатерку трясла». А родители ее не видели. Три недели эдак шаталась.
А у ее матери завет дан был на Казанскую Божью матерь. Так он сколько раз ее топил — никак. Два раза подводил к озеру топить, так зачнет топить — колокола зазвонят, он и бросит. А третий раз — как зазвонили колокола, он ей размахнулся да как кинет — на берегу она оказалась.
Пришла домой. А он ей заказал — ни гу-гу. А еще, говорит, бывало, не могу через перешагнуть, он так держит за руку — ноги ни до чего не достают.
А эта женщина после долго жила. В Ленинграде померла (Вологодская обл., Белозерский район, Акинино, 1988).
№ 60. Нельзя проклинать, особенно когда служба идет в церкви. Одная была дочка проклята. Она была у етых чертях, и много год была тама, ее было не вернуть. И матка долго молилась, просила, а отец торговал дома, у его был магазин. Бедный человек какой-то, ейна судьба, и идет как-то откуда-то и говорит: «Хоть бы мне бес невесту-то дал!» А бес как тут был, и говорит ему человечьим голосом, прямо перед ним появился, говорит: «Приходи вечером на гумно, я тебе любую дам». Сказал он ето матери, а она говорит: «Иди, но бери вот крест и пояс, и как ее поймаешь, одень на яе, и бери ее за руку и иди, не оглядывайся». И говорит: «Нарядных и красивых не бери, ето тоже шишки, черти, а сзаду будут рваные, драные, этих бери». Он и пошел, часов в одиннадцать. Тот [бес] выскакивает. Подошли к воротам, там музыка веселая, идут первые, нарядные. Он ему говорит: «Бери, бери». — «Погоди». А потом ети, загонянные, они измученные. Он ету одну последнюю и схватил, крест надел и пояс. Там все заорало. Потащил домой, к матке притащил. Девчонка очень измученная, худенькая. Матка одела яе, ночевали, объявили о свадьбе, венчаться надо. А девка оказалась того батька, который магазин имел. Пришли в етот магазин, а родителей она помнила. Жених что и то[55] купил ей, а денег нет. А она все набирает. Она говорит: «Ладно, не твое дело!» А он все это понес, а она говорит отцу: «Я дочь твоя!» Он в обморок упавши, она опять ему доказывает родство свое. Он признал ею. И день сказала, когда мать ее прокляла, все верно ему сказала. И батька им всю свадьбу сделал (Новгородская обл., Старорусский район, Ивановское, 1990).
№ 61. Раньше, молодые мы были, слушали[56] да кудесили[57]. Раз говорят, кто из байны камень вынесет на похвас [на спор, чтобы похвастаться удалью]. Один пошел, сунул руку в каменку, а там его схватило. Говорит ему: «Возьми меня замуж — отпущу, а не возьмешь — спокою не дам». Пришел на другой день в байну, говорит: «Выходи, кто тут есть». А ему: «Сходи к матери, да возьми крест, да пояс, да рубаху принеси». Он взял, накинул на нее крест, така красавица получилась.
Свадьбу сыграли, пошли к ейным родителям. Там мати качает ребенка в зыбке. Она пришла: «Здравствуй, мама». Та говорит: «Кака я тебе мама, я двадцать лет качаю». Она родила ее да в байны оставила ребенка, а его обменили. Девушка говорит: «Дай-ка ребеноцка». Сама взяла его да колонула об стол, а ето голик[58] оказался. Таких детей называют «обменены» (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги., Кушкопала, 1984).
№ 62. Одна женщина горазд разругалась с мужем. А у ей ребеночек был. Стопила байну и говорит мужу: «Сатана, приди в байну за ребенком», — и ушла мыться. Моется. Приходит он, с виду, как муж, и забрал ребенка. Немного погодя муж приходит в байну за ребенком, спрашивает, вымыла ль, успела? А жена рассердилась и давай кричать: «Ты долго будешь надо мной смеяться? Вымыла ль, успела! Ты ж уже забрал ребенка». Пришла домой: «Ты куда ребенка запрятал?» А его сатана унес. Пошли они в церкву, батюшка и говорит: «Ты сама ребенка черту в руки отдала. Если решишься в церкви отстоять ночью в кругу, может, и отдадут тебе дитя твое». Она встала в тую ночь, горазд страшно было, но она с ума не сошла, вытерпела. Батюшка наутро спросил: «Отдали ль?» — «Нет, даже не показали». Второй раз встала в ночь. Ей его не отдали, но показать — показали. Батюшка и говорит: «Если возьмется крестная мать отстоять, может, ей отдадут». А крестная старенькая была, согласилась, отдали крестной матке, а ей не отдали (Новгородская обл., Старорусский район, Хорошово, 1990).
№ 63. В какое-то время пугали русалками, это еще когда Спаситель не родился, тогда было. Вот когда Спаситель родился, тогда и русалки скрылись. А до Спасителя русалки были, кто-то видел, но не кажный человек.
До перёд Спасителя рожденья это было. Сама [одна женщина] родила ребенка и сказала мужу: «Вот ребенок-то мой, сама буду мыть его, а ты приди возьми». Ну, мужик-то пришел. Вымытый-то ребенок, справленый, готов. Она дала через порог ребенка мужу. А через малое время приходит муж: «Ну, где вымытый ребенок?» — «А я тебе уж отдала ребенка». — «Я и не был еще за ребенком». И бесам и отдала ребенка. И так, пока ребенок не крещен, тоже сменивали. И своих-та кидали, тех-то [бесов] кидали. А свои-то такие были убогие, страшные, что им и смерти не было. А как Спаситель родился, все вычистило ето. Когда не было Спасителя, подменивали детей. Это мы только помним, которое родители рассказывали, а ведь мы ничего не знаем этого (Эстония, Пылевский район, Любница, 1977).
№ 64. У ей же [у сестры матери] черти ребенка чуть не утащили. Они же детей, пока маленьки, тащат до сорока дней, так вот нужно, чтоб мать с ним была, чтоб один-то он не оставался, а то утащат. Нужно около головы его ножницы или нож держать, если вдруг уходишь.
Вот приходит сестра домой, а ребенок под кроватью уже лежит. Ну, когда крадет черт ребенка-то, так свово чертенка подкладывает. Вот если ребенок под кроватью, надо поднять его и сказать: «Сейчас брошу!» Ну кака мать захочет, чтобы ейного ребенка убили, и если подменила она ребенка, так обратно поменяет (Новгородская обл., Старорусский район, Виджа, 1990).
№ 65. На Новом Погосте Анна Максимовна живет. Она в поле жнет, а дети все в лес убежали. Она сыну кричит: «Воротись, воротись!» Он не вернулся. Ребята пришли, а он не вернулся. Она и пошла: ворожули где-то были. Ей сказали, иди в поле, там будет копна, бери, чего там лежит. Она пришла в поле. Под одной копной ничего не было, под второй лежала змея. Она устрашилась, не взяла. Пошла домой, а он заревел: «Мама!» Еще ходила, не показалась больше змея ей. Так он и не вернулся. Она никому не призналась, а как-то проболталась, так ее под анбар запихало. Теперь ей нельзя рассказывать — задавит. Она и сейчас живет в Глебово (Вологодская обл., Белозерский район, Георгиевское, 1988).
№ 66. Со мной женщина работала санитаркой в больнице, так у ней в молодости ребенок трех лет потерялся. Она сама мне рассказывала, как это было.
С ребятами убежал в лес. Они вернулись, а он нет. Не могли его никак найти. Так она ходила на Андому куда-то, к старичку одному. Он ей и сказал: «Там-то и там-то стоит копна, и что бы там ни лежало — бери руками». А женщина эта из Ивановского. Ну, она идет и видит, копна стоит. Откуда она взялась? Перед деревней-то они не косят. Копну она подняла, а там змея... Ой, как она переживала, что ее не взяла. Испугалась, закричала. И все пропало: и копна, и змея. Только по лесу слышно, как ребеночек побежал и заплакал.
Надо было ей взять, конечно. Может, это ее сын в змея превращен был. А может, просто где рядом за копной стоял. Так мальчишку и не нашли (Вологодская обл., Белозерский район, Георгиевское, 1988).
№ 67. Теленка в первый раз выгоняли. Не хотел идти. Хозяйка сказала: «Чтоб тебя леший взял!» Он и пошел в лес стрелой. Не вернулся. К дому потом подбегал, держали его, да он вырывался. Пошли к колдуну. Тот сказал пойти на кресты[59], взять, что там лежит. «Не трусь, — говорит, — взять надо». А там куча змей на крестах. Она и струсила, не взяла. Так и пропал теленок (Вологодская обл., Белозерский район, Бекренево, 1988).
№ 68. Лошадь поведут в поле, оброть[60] снимешь с лошади, не имей привычки лошадь обротью стегнуть. У нас лично было. Он покатался, мерин-то по земле, сняла оброть и им бить. Мерин и исчез. Ходит, люди его видят, а он не дается. Говорят: «Вон ваш мерин!», а мы и не видим. Говорят, ударили его не в час. Баба Феня [известная в этих местах колдунья] говорит: «Хлебца положь под куст, там ваш мерин и ходит». Пришел (Новгородская обл., Пестовский район, Малышево, 1986).
№ 69. Раз было, в лес поехали. Девочка бежит и ревит, за матерью в лес, остаться ждать не хочет. Оставили ее на роспусках[61], сказали: «Черт не возьмет!». Ушли. Потом пришли — девки нет. Хрест оставлен да ботиночки, а девки-то нет. Молили, молили — нет. А потом ее носить стало. Мальчик в окошко видел, дедушко несет на кукоречках[62], да мне пальчиком грозит. Лешакаться[63] нельзя в лесу (Архангельская обл., Мезенский район, Кимжа, 1986).
№ 70. Раз бабка с дедкой внучку лешему подкинули. Лешакнули, она и пропала. Они в церковь пошли завещание[64] делать. Тут ветер поднялся, и в пологу[65] девочка образовалась. Ее в бане с испугу[66] помыли, она и рассказала: «Меня дедушка на плецах носил, мимо дома носил да не пускал. Угощали порато[67] я не ела, да», — а то хоть ягодку съешь, дак не вернешься домой. Они говорят: «Ты у нас ничего не брала, выбросим тебя обратно домой». Плоха была девочка потом, худа, церна. Десять дней ее этот дедушка носил на плечах (Архангельская обл., Мезенский район, Усть-Пеза, 1986).
№ 71. Что-нибудь с ним получится, если мать ребенка проклянет.
Женщина одна была. Принесли молоко, а она коров доит. А ее спрашивают: «А Васька где!» «А! — говорит, — черти его побрали, куда-то делся». В сей же час прибегают, говорят: «Зарезали Ваську!» Сусед ихний зарезал. А все оттого, что мать так о сыне сказала (Новгородская обл., Старорусский район, Гривы, 1990).