Кристоф Гроб, агрессивный анархист, вызвал Рихтера в коридор. Кристоф наклонился к самому уху профессора, дохнул гнилым запахом кариеса:

— Я сейчас — в туалет. Поняли? Выходите следом.

— Зачем?

— Не задавайте вопросов!

Рихтер вышел из купе, двинулся вслед за Кристофом, перешагивая через чемоданы и баулы цыган. Немецкий анархист обернулся, ухватил Рихтера за рукав, дернул к себе.

— Быстрее!

Кристоф потащил Рихтера в тамбур, втолкнул, ввалился сам, дверь в вагон припер собственным длинным телом; они стояли, зажатые в узком гулком закуте; вагоны лязгали, и тамбур содрогался. Дистанция, отделявшая Рихтера от зубов анархиста, была ничтожна. Рихтер, и от природы не особенно храбрый, страшился того, что скажет ему анархист. День ото дня Кристоф делался все более и более агрессивен и его действия были непредсказуемы.

Кристоф оскалил желтые больные зубы, сказал:

— Понимаете, что в вагоне три шпиона? Или нет?

Анархист Кристоф был одет, как это принято у радикальных активистов, в подобие военной униформы — сапоги, черного цвета френч, стальные пуговицы. Они все так одеваются, чтобы их деятельность на митингах казалась борьбой. Выправка у Кристофа военная и, если бы тамбур не швыряло из стороны в сторону, социалист смотрелся бы убедительно.

— Сообщаю, чтобы предупредить об опасности.

— Обычные украинские авантюристы. Даже не солдаты. Золотая киевская молодежь играет в войну.

— Я не про них. Знаю эту плесень. Дамочка — дочка украинского посла на Антигуа. Дочка коррупционера и вора. Парня в желтых портках встречал в Берлине. Щеки отожрал.

— Они не стоят вашей заботы, — сказал Рихтер, отворачиваясь от тяжелого гнилого духа. — Поиграют в войну и успокоятся. Но поглядите на Мельниченко. Он не авантюрист.

Кристоф вплотную приблизил больной рот к лицу Марка Рихтера:

— Англичанин, француз и итальянец — шпионы НАТО.

— Кристоф, успокойтесь.

— Они шпионы.

— Кристоф, — сказал Рихтер, — неужели вам мало того, что происходит? Надо добавить?

— Вас пугает радикальность, — Кристоф проверил, все ли стальные пуговицы застегнуты, поправил ту, что у горла. — Не гламурен. Непримирим! Мы — дети шестьдесят восьмого!

— Нет, — ответил Рихтер, он набрался духу спорить с опасным человеком, — вы незаконнорожденные дети тысяча восемьсот сорок восьмого. Так сказать, от морганатического брака. А те, что были детьми тысяча девятьсот шестьдесят восьмого — давно сидят в банках директорами, пьют шартрез.

— Но-но! — сказал Кристоф. — Без оскорблений!

Хриплое карканье анархиста не походило не вежливое покашливание ученых воронов Оксфорда.

— Кристоф, вы опоздали на полтораста лет. Вы — брызги тысяча восемьсот сорок восьмого. Тогда был пролетариат, было о чем фантазировать. Левая идея сегодня — полная дрянь. Чьи права защищать? Арабских террористов? Нет пролетариата. От безделья фантазии. Вы не корреспондент. Так ведь?

Кристоф не стал отвечать.

Кристоф смотрел в лицо Рихтеру, но смотрел сквозь собеседника, туда, где видел площади, толпу и черные флаги анархии. Проблема пролетариата волновала мало; как всякий борец, Кристоф сражался, не вдаваясь в детали.

Кристоф и сам знал, что возбуждение его всегда подводит. Успокоился, все взвесил, сказал сдержанно:

— Вы мне не доверяете. Сказанное мной считаете конспирологией?

Рихтер развеселился. Его первоначальный испуг сменился на иронию. Кристоф не опасен, он попросту безумен.

— Я совсем не против конспирологии. Вся историческая наука — конспирология. Не надо стесняться термина. Убийство Цезаря или падение Карла Десятого Бургундского — это заговоры. Большевики — заговор. Фашизм — заговор. Тамплиеры, гибеллины, оранжевая революция, глобалисты, Бильдербергский клуб — какая разница? Все это заговоры. Вся дипломатия — искусство заговоров. Одному говорят одно, другому — другое, или так говорят, чтобы ничего не сказать.

— Гм, — сказал на это Кристофер Гроб, — я так широко вопрос не рассматривал. Исключительно с точки зрения деятельности нынешнего канцлера.

— Выбор невелик. Можно признать наличие Бога, который направляет. Можно принять Маркса, который считает, что история борьбы классов ведет к бесклассовому обществу, которое и есть свобода. Но мы рабы объективизма: изучаем, что произошло «на самом деле». А никакого «на самом деле» нет. Мы занимаемся раскопками. Расшифровываем глиняные таблички. Но ничего объективного не раскрывается. На каждую новую глиняную табличку найдется свой новый черепок. Мы сопоставляем заговоры.

— Бруно Пировалли — торговец оружием.

— Какая чепуха!

— Ваш итальяшка — посредник в приобретении тяжелого вооружения. Минами не торгует. Только ракеты среднего радиуса действия, противоспутниковые установки.

— Вы с ума сошли.

— А чем итальяшка, по-вашему, занимается?

Марк Рихтер растерялся. Он затруднялся определить род занятий коллеги. Как-то не удавалось расспросить Бруно.

— Вы все перепутали, профессор Пировалли исследует кинематограф времен Муссолини.

— И ради такой ерунды итальяшка пересекает Европу? Нет в России никаких фильмов про Муссолини!

— Бруно вообще занимается эстетикой тоталитаризма. Кажется.

— И ведь наверняка допущен в архивы Министерства обороны, да? А как же! Исследователь! — Кристоф хрипло каркал.

— Допустим, — Марк Рихтер вдруг понял, что Кристоф прав, и профессору Бруно Пировалли совершенно нечего делать в архивах Министерства обороны. — Но кому он будет продавать оружие в России? Неужели России своего оружия мало?

— Не продавать, а покупать. У русских генералов. Для украинской армии.

— Вы бредите.

— Весь Донбасс — зона контрабанды оружия. Все продают оружие всем. Украинские генералы продают оружие сепаратистам, сепаратисты продают русское оружие американским наемникам, а русские начальники продают ракеты украинским врагам.

— Вы сами верите в то, что говорите?

— Считаете, в Афганистане было иначе? Или в Сирии?

— А вы бывали в Сирии?

Гнилые зубы веером разошлись в улыбке.

— Год там прожил.

— Возможно, на Востоке оружием торговать проще. Но скажите, где тихий оксфордский дон возьмет ракету средней дальности? На Корнмаркете купит? В Бодлианской библиотеке?

— Ему брать не надо. Он посредник. Скажите лучше, часто он летает на конференции в Латинскую Америку? Исследовать диктатуры?

— В Венесуэлу ездил раз пять. Всем социологам интересна риторика Мадуро.

— Откуда у сандинистов было оружие, давно известно. Откуда у субкоманданте Маркоса оружие и зачем расшатывать Мексику, вам понятно. Это же милое дело — поддерживать современных левых. Они всю работу сделают за правых.

— Верно, — сказал Рихтер. — Понятно.

— Ну а теперь задам вопрос. Как организуется сопротивление Мадуро внутри Венесуэлы? Международный валютный фонд отклоняет просьбу о финансовой помощи во время пандемии. Странно, да? Все же просят лекарства, не бомбы. Мины тоже не просят. А вот бомбы туда идут. И мины. Поинтересуйтесь.

— Уж не Бруно Пировалли возит в Латинскую Америку мины и стингеры.

— Пировалли просто договаривается о ценах. Товар поставляет другой. Чем занимается Алистер Балтимор?

— Лондонский галерист.

— Это что значит?

— Продает богатым бездельникам квадратики, полоски и кучки экскрементов. Современное искусство.

— На таких спекуляциях можно сделать миллионы?

— Сотни миллионов.

— Как это?

— Алистер Балтимор — идеолог свободы. За идеологию платят.

— Конкретно что это значит?

— Балтимор предъявляет покупателям товар, который договорились именовать искусством.

— Поточнее, будьте добры. Мои товарищи называют все настоящими именами. То есть Балтимор продает фальшивый товар?

— Тамбур поезда, — сказал Марк Рихтер, — не лучшее место для лекций по социологии искусства.

— Не важничайте! — зубы веером изобразили улыбку. — Лекцию здесь читаю я, а не вы. Итак, за что конкретно галеристу платят?

Марк Рихтер за последние два месяца успел убедиться: обман — самая убедительная реальность. Говорил уже не для зубастого социалиста, а сам для себя.

— Слово «фальшивый» не точно. Любая идеология декларирует нечто бездоказательно. Скажем, слово «любовь» остается идеологией, пока в жертву объекту любви не отдана жизнь. На этом, в частности, строится понятие религиозной жертвы.

— Ближе к теме.

— Вы же просили объяснить. Англичанин торгует символами свободы. Современные кляксы выражают порыв к торжеству над конкурентом, это тотемы общества рынка. Поэтому у «свободы» сегодняшнего общества Запада нет определенной формы. Тотем современной свободы — это бесформенная клякса. Галерист продает идолов.

— Скажем проще: богатые знают, что платят за фикцию.

— Но платят фальшивыми ценностями. Напечатанными только что бумажками.

— Мы подошли к сути. Еще один шаг. Можете?

— Так было всегда. Золото объявлено ценным по договоренности. Алмаз — это просто уголь. Но договорились считать алмаз драгоценностью. Деньги — это раскрашенная бумага. Так и с кляксами. Договорились, что кляксы — символ свободы.

— Вы согласны с тем, что клиенты галереи — это те, кто производит мыльные пузыри: банкиры, инвесторы в финансовые махинации, торговцы наркотиками и облигациями. Теперь скажите, много через такого спекулянта проходит денег?

— Очень много.

— По всему миру?

— Кристоф, это происходит на уровне инстинкта.

— Так вот. Обычный шпионаж.

— Невероятно.

— Вас не удивляет, что за кляксы можно получить миллионы, а то, что полученные путем мошенничества миллионы можно передать правительственному чиновнику, удивляет? Скажем, генералу, отвечающему за участок фронта от Харькова до Одессы, сколько надо дать? Сколько квадратиков?

— Невероятно, — повторил Рихтер, который понял, что все именно так и есть.

— Как считаете, в какое количество полосок обойдется отрезок в двадцать километров по харьковскому направлению? Допустим, отодвинуть артиллерийскую батарею в глубину от линии фронта. Пара квадратиков?

Кристоф скалил гнилые зубы, скверное дыхание превратило тамбур в газовую камеру.

— Вы полагаете, Бруно Пировалли и Алистер Балтимор случайно в одном купе? Итальянский демократ и британский консерватор? Они о чем там целый день разговаривают? О судьбах демократии?

— Да, — согласился Марк Рихтер.

— Вы вообще как относитесь к украинским событиям? — каркал Кристоф.

Марк Рихтер ответил осторожно. Он не понимал уже, с кем разговаривает. Полувоенный человек был военным человеком.

— За билеты на провинциальный спектакль заплатили слишком большие деньги, — сказал Марк Рихтер.

— Верно, Европе дорого встало это представление. Особенно простым людям. Богатые станут богаче. А обычным людям с галерки придется раскошелиться. Билеты на галерку очень дорогие. В партер задаром пускают.

— Вы не журналист, — сказал Марк Рихтер. — В левых газетах не принято ругать богатых. Пикируются, но с реверансами. Левые правее правых. Вы кто?

Вместо ответа зубастый Кристоф спросил:

— Раз уж речь зашла о ценах на билет. Кто билетами торгует?

— Сама Европа и торгует.

— Ну, допустим, цену на билеты назначила Америка. Но торгует билетами Европа, это верно. На галерку билеты стали особенно дороги.

— Непомерно дороги, — сказал Рихтер.

— Кассир строгий. Без билета в зал не пустит. Никто, правда, не собирался на представление идти. Провинциальный цирк приехал — зачем идти? Насильно согнали народ. Теперь внимательно. Французик, Рамбуйе. Он чем занят?

Марк Рихтер неожиданно увлекся разговором. Кристоф с момента своего появления вызывал раздражение и пугал. Кристофа старались не замечать. В присутствии украинских боевиков анархист стал незаметным, забился в угол купе. Теперь же Кристоф говорил властно и разумно; в конце концов, подумал Рихтер, это здравый анализ нашей экспедиции.

— Астольф Рамбуйе?

— Аристократ?

Кристоф опять закаркал своим неприятным зловонным смехом.

— Он не настоящий граф, поддельный. Но настоящий феодал. А зачем ему притворяться аристократом? Феодализм — единственное, что реально. Это демократии нет! Скажи, Рихтер, тебе не приходило в голову, что оплот демократии, свободная Европа, вся сплошь — королевская? Везде короли и графы! В Англии народные массы совершили революцию! Прорыв! И сразу же вернули короля! В Нидерландах революция! Гезы! И вернули короля! В Испании революция! Цистерны крови пролили, чтобы вернуть короля! Демократическая Европа, ха! Бельгия, Люксембург, Норвегия, Швеция, Дания, Голландия, Испания, Англия — все монархии! Не говоря уж об этих Лихтенштейнах и Монако! Монархии! Народ следит за королевскими свадьбами, монархи принимают парады. И собрание играющих в гольф Габсбургов называется «оплот демократии»!

— Все говорят, что это декоративная монархия, — по привычке сказал Марк Рихтер. Так в Камберленд-колледже принято было говорить.

— Неужели? — язвительно сказал Кристоф. — И палата лордов — декоративная. И то, что графы и пэры во всех банках или президентами или вице-президентами — это просто совпадение. И все эти Мальтийские ордена и Бильдербергские клубы — просто скауты? Не много ли декораций? А республик-то в Европе всего три: Германия, Италия и Франция! Они же — главные экономики Европы. Почему так получилось, а?

— Легко объяснить, — сказал Марк Рихтер. — Так получилось потому, что государств Италии и Германии до девятнадцатого века не существовало, но был набор мелких княжеств, россыпь республик, иногда вольных городов. А во Франции монархия долго сопротивлялась, но республика победила. Редкий случай. Вот потому что были самостоятельные вольные города, на этих территориях возникли страны, где самая сильная экономика и самая богатая культура.

— Именно эти республики всем мешают. Не только Советская республика Бавария! А вообще любая республика мешает. Вот их, эти республики, и надо развалить. Мечтали о Соединенных Штатах Европы! Де Голля помните? А как это возможно, какие такие Соединенные Штаты Европы, скажите, при том, что вся Европа — монархическая? И почему весь двадцатый век тем только и занят, что гробит германскую экономику? Почему?

Сейчас Кристоф был уже не карикатурен. Социалист был грозен.

— Уверены, что не ошиблись? — спросил Рихтер. — То, что это третья мировая, я слышал. Но вы сказали интереснее. Третья война против Германии?

— Война против идеи республики. И ведут эту войну демократы.

— Подождите, — Рихтер медленно перемалывал мысль, — демократия против республики. Ну да, если Платон — это идея республики, а Платон ненавистен демократии…

— Неужели не понимаете?

— Зачем вы мне все это говорите? — спросил Рихтер. — Почему именно мне?

— Потому, что вы единственный в этом поезде, кто не выдает себя за другого. И еще потому, что вас хотят убить.

— Меня? Убить? Кто? Мельниченко?

— Мельниченко тоже не притворяется. Но вас он спасать не будет.

Не почувствовал ничего. Ни страха, ни удивления.

— Зачем убивать? Я даже не свидетель.

— Вас просили вступить в переговоры с правительством. Не лгите, уже знаю. Брат арестован, а вас колледж посылает на переговоры с русскими. И вы согласились. Русское правительство снимет санкции с банка, Британия снимет санкции с олигарха. Сделка, правильно?

— У колледжа деньги вложены в какой-то банк на сомнительной территории. Меня попросили… Но это уже недействительно. Война. Миллиардер Полканов убежал из России.

— Дожили до шестидесяти лет, остались дураком. В торговлю оружием деньги вложены, — каркнул ворон анархии, — и в подкуп генералов. Имейте в виду: от всякой санкции, наложенной на российскую олигархию, богатеет западный феодализм. Вас посылают посредником. Компания в вагоне не удивила? Недвижимость кремлевского чиновника освободят после того, как обрушится фронт на Донбассе. После переговоров вас уберут.

— Откуда знаете?

— Послушайте! — Кристоф взял Рихтера за отвороты пиджака, встряхнул. Рихтер освободился и отодвинулся, насколько позволяло пространство тамбура. — Кто-то верит, что новый класс феодалов создан ради борьбы с «империей»? Но воюет демократия не против империи — а против республики. Поняли? Рамбуйе не скрывает: он расшатывает русское общество. Готовит заговор олигархов. — Так дракон обдает смрадным дыханием в пещере — Кристоф гулко закаркал, гнилой воздух сгустился в тамбуре. — Депутат Европарламента! Сейчас вводят санкции против русского олигархата. Русские в ответ обрежут газ Европе. Санкции обогатят элиты и сделают население Европы беднее. Надо, чтобы народ с ликвидациями прав согласился. Тогда все согласятся с войной. Думаете, только славян к бойне готовят?

— Вы правы, — медленно сказал Марк Рихтер. — Говорят, что готовят гражданскую войну в России. А готовят мировую резню. Только зачем я Рамбуйе, если он профессионал?

— Чтобы превратить в шпиона. Вас арестуют, за вами шлейф других. И вот вам война. А санкции будут, разумеется, без ваших рекомендаций. И не ради народа Украины.

— Верно, — сказал Рихтер.

— Всем плевать на народ Украины. А если было бы иначе, то почему не заботятся о народе Конго? Почему Конго не примут в НАТО? Ты давно читал про помощь голодающим в Африке?

— В семидесятые годы.

— В шестидесятые. Хочу спросить тебя, — Кристоф давно перешел на «ты», — мир и труд — это одно и то же?

— Связанные понятия.

— Взаимосвязанные понятия, — утвердил Кристоф. — Значит, война, причем любая война, не только националистическая война, как сегодня, но и религиозная, и классовая война даже, противоречит понятию «труд». Ты с этим согласен?

— С этим поспорят дельцы. Они скажут, что военная экономика дает рабочие места.

— Как абстрактное искусство заменяет фигуративное. Как идолами заменяют иконы. Так экономика войны заменяет экономику мира. Экономика разрушения, а не труда.

— Да.

— Война — это дело государства. А мы — против государства!

— Кто — мы?

— Я представляю трудящихся Германии, — сказал Кристоф. — Никакая газета меня не посылала. Я еду для того, чтобы связать трудящихся Европы с трудящимися России и Украины.

— Зеленые? — с презрением спросил Рихтер.

— К черту продажных зеленых.

Марк Рихтер задал новый вопрос:

— Если все здесь — шпионы, то почему нет главного действующего лица, американского агента?

— Полагаю, на встречу с американцем и едем, — сказал Кристоф. — А как же?

И добавил:

— Не поручусь, что вы доживете до радостной минуты. Вас подведут к нужному чиновнику, огласите предложение, и будет на кого списать растрату. В дальнейшем не понадобитесь.

— Как считаете, если наши попутчики — шпионы, они знакомы друг с другом? Балтимор понимает про Рамбуйе?

— Здесь только один простофиля. Вы.

— Еще польская монашка.

— Монашка! — Кристоф захохотал. — Монашка! Никогда не видел монахини без молитвенника и четок.

— Вернемся в купе, — сказал Рихтер. — Не знаю, какую цель вы преследовали, рассказывая мне это. Но спасибо.

Они прошли по вагонному коридору, лавируя между спящими на полу цыганами, вошли в свое купе.

— С вашим отцом, — говорил Алистер Балтимор украинской валькирии Близнюк, — мы вместе провели упоительные часы, атрибутируя Малевича.

— Отец обожает супрематизм.

— Он знаток. Распознает подделки мгновенно!

— Мы, отец и я (тоже увлечена авангардом), в курсе того, что сейчас на рынок выброшено большое количество подделок.

— Безусловно.

— Скажите, — обратился Марк Рихтер к лондонскому галеристу, — неужели среди русских имеются подлинные ценители авангарда? Разве азиатам, разве сибирякам или бурятам, например, — нужны магические загогулины?

— Поверьте, коллекционеров хватает.

— А я думал, — сказал Рихтер, — у бурятов свои идолы. Зачем квадратики?

— Иронизируете, — сказал с укором Алистер Балтимор. — Неуместно. Вот прелестная Жанна, родом из Сибири, легко опровергнет неделикатные инсинуации.

— Авангард! — сказала Жанна Рамбуйе. — Моя страсть!

Потом он спросил у Бруно Пировалли, дремавшего у окна, но встрепенувшегося, когда дверь в купе лязгнула.

— Для тебя, Бруно, это просто очередное приключение… Нам страшно, а ты привык. Холодновато, конечно. Снег, пальмы не растут. Тебе, который бывал в Венесуэле, в Парагвае, среди партизан Мексики… Что тебе эти волнения славян?

— Я человек мирный, — ответил профессор Пировалли. — Встречался с теми, кто изучает тоталитарные режимы, до контактов с боевиками не доходило. Я противник насилия.

— Мы, в отличие от русских, не носители рабской культуры! — назидательно сказал комиссар Грищенко, обращаясь сразу ко всем (кроме цыган, разумеется). — В отличие от российских мародеров, мы — люди, ценящие духовный дискурс.

— Разве кто-то сомневается в этом?! — ахнула Соня Куркулис. Лишь от возможного подозрения в предательстве украинского интеллекта ее прозрачные пальцы дрожали.

— Вы, украинцы, несомненно, отличаетесь от русских «имперцев» еще и тем, — сказал Марк Рихтер, — что тяготеете к католицизму.

— Несомненно, — важно сказал Грищенко, — православие нам глубоко антипатично.

— И это неудивительно, — сказал Марк Рихтер, поворачиваясь к сестре Малгожате, — ведь вопрос о Боге-отце и Боге-сыне так окончательно и не разрешен, не правда ли? Вы обсудили с комиссаром «Харона» изменения, внесенные в догмат Второго Вселенского собора?

Сестра Малгожата благосклонно кивнула и перекрестилась.

— Вам, уважаемый комиссар, — сказал Рихтер, — несомненно ближе учение филиокве, изложенное на Флорентийском соборе? Или, сестра Малгожата, вы начинаете отсчет с Лионской унии? Я человек неосведомленный, поправьте меня.

— Истинный Христос, — сказала польская монахиня, — живет во всех нас, и он не допустит разногласий.

— Несомненно, — сказал Рихтер и добавил, импровизируя, упиваясь невежеством окружающих, — не об этом ли говорил на Никейском соборе Тертуллиан, споря с Августином?

— Благословенны дела его, — сказала монахиня торжественно.

Комиссар Грищенко перекрестился вслед за сестрой Малгожатой.

— Аминь, — сказал Марк Рихтер.

Рихтер отвернулся к мутному заиндевевшему стеклу.

Это и есть война, когда врут со всех сторон. Вытащу брата и сразу же бежать. Пешком, на попутках уеду. Как это и свойственно людям несмелым, Рихтер строил планы, в осуществление которых и сам не верил. Надо вернуться к Марии и к сыновьям. И брата забрать с собой. Хорошо бы вывезти отсюда и Россию, подумал он.

Он глядел в белое стекло и думал так. Россию и русское слово вывезти прочь нельзя. Это придется прожить. Придется приехать в это место, которое историк Мишле называл Бастилией, зажатой между Европой и Азией, придется приехать — и здесь умереть. В Бастилии, говорят, в камеры подсаживали шпионов. Везде так было. В Лефортово тоже. Отец рассказывал.

Не впервой, думал он. Кто ты такой, чтобы тебе досталась иная судьба? Трудящиеся, говорите. Над чем собрались трудиться? Над судьбой себе подобных? Королевич Владислав, а до него Лжедмитрий: им оброк будете собирать, иначе никак. Ну, пусть придут. И Грозного выдержали, и Путина переживем. Тем более, Речь Посполитую.

Зачем он оставил сыновей, Марк Рихтер уже не мог понять. Любовница, ее медовые крымские глаза, отельные страсти и акварелист Клапан — метель давно вымела всю дрянь прочь.

Он видел лишь белую дорогу России, суровую и ровную, как лицо его жены, тихую, как руки детей, безмолвную, как любовь.

Она приедет ко мне, вдруг понял Марк Рихтер. Если я все верно понимаю. А я теперь понимаю все верно. От этой мысли ему стало холодно — так, как было холодно за окном.

— Скажите, — спросил Марк Рихтер француза Рамбуйе, — ваш род ведь берет начало еще в Бургундском герцогстве? В хрониках Фруассара попадалась фамилия.

— А как же, — благосклонно отозвался Астольф Рамбуйе, — поместье сохранилось. Мы туда на охоту ездим.

— Вот оно что.

Белое-белое окно. Осталось немного, и они уже приедут.

Когда они засыпали, то всегда договаривались, кто кого будет обнимать. Ты сегодня меня обнимаешь, Мария, или я тебя? И она говорила: сегодня — ты. Обними меня сегодня ты, Мария, шептал Марк Рихтер. Прости и обними меня. Я справлюсь. Меня не убьют. Только ты обними меня крепче. Мы совсем одни, и я тебя предал.