Она крикнула ему на прощание: «Убил любящую!», пусть с этим звенящим словом Рихтер и останется, пусть он запомнит.

Наталия Мамонова пошла прочь от Марка Рихтера по широкой Брод-стрит, шла не оглядываясь и несла в себе невыносимую боль от предательства Рихтера.

Марк Рихтер сказал ей такие слова, которые не только слышать, но и простить было невозможно.

— С кем. С лысым жовиальным еврейчиком. С акварелистом. С эмигрантиком, — цедил Марк Рихтер, в еврейской принадлежности которого не было ни малейших сомнений.

— Стыдно так говорить.

— Ты ничего не поняла. Я не эмигрант. Я уехал из России, потому что тошно было смотреть на комедию разоблачения Сталина, которая обернулась грабежом народа. Я уехал от омерзения к продавшейся интеллигенции. Мне отвратительна борьба за свободу и демократические идеалы, когда за них борются сытенькие. Я еврей. Еврей. Как Моисей. Я не торгаш. Не жалобщик. Еврей по отцу. Верно, еврей. Но не эмигрант и никогда не искал, где лучше и слаще. Не уезжал по еврейским квотам. Не суетился в мешпухах. Не клянчил, не пристраивался. Я из хорошей семьи. У нас торгашей и приспособленцев не было. Мы все умирали за Россию. Рихтеры — это хорошая семья. — Как все Рихтеры, Марк, когда говорил в ярости, то говорил сквозь сжатые губы и шепотом. — Мой дядя Соломон Рихтер — военный летчик, бомбил Берлин. Потом был арестован как космополит. Но мы не предавали ни коммунизм, ни Россию. Никогда. Вся моя семья сражалась в интербригадах. Брат Соломона, Лев Рихтер, погиб в штыковой атаке. Третий брат командовал торпедными катерами под Картахеной. Мы не отсиживались. Ты что же думаешь, сейчас я пойду на митинг за Бандеру? Мне плевать на свободу. Мой отец бедствовал и не мог напечатать ни строчки. Он не ловчил! Не рисовал иллюстраций к Мюнхгаузену. Он голодал. — И Рихтер скрипел зубами. — Он не был эпикурейцем. Неужели такие простые вещи были тебе непонятны? Мне дорога наша фамильная честь. Виктор Гюго — ты, наверное, этого писателя не читала — уехал из Франции, когда к власти пришел Луи Наполеон. Но он вернулся, когда тот же самый Наполеон Третий начал войну с Пруссией. Это была неправая война. Но Франция была в беде. А не Луи Наполеон. Неважно. Путин или не Путин. Это для вас, приспособленцев, важно. Гюго вернулся после Седана. В разбитую Францию. Он двадцать два года жил вне Франции. Но он не эмигрант. Вы что же, решили, что мы все за одно? За сытую демократическую жизнь? Втроем? Ménage à trois? Ошиблись.

— Успокойся, мой бедный. Мне так жаль, что причинила тебе боль.

— Когда я смотрю на фотографию отца, плачу, — так говорил старый Марк Рихтер, слова выдавливались из его губ, как пена из губ эпилептика. — Я показывал тебе фотографии моего отца.

— Ты женат! Мой дорогой, опомнись, ты женат! Ты все время забываешь, что я тебе ничего не должна.

— Дед моей жены был казачьим полковником. Он рубил красновцев на войне. Есть история. Она сложная. Ее надо знать. Есть война. Это война. В любви живут по законам военного времени.

На эти слова и отвечать было нечего. Наталия просто подняла бровь, мимика выразительная.

— Ты не поняла. Если я до тебя дотронулся. Один раз дотронулся. Только один раз. Я передал тебе честь и память нашей семьи. Не ловкачей. Не талантливых пролаз. Ах ты, искательница удовольствий. Эпикуреец.

И Марк Рихтер прибавил грубый эпитет, каким обозначают развратных женщин.

Наталия была шокирована этой речью. Говорил человек глубоко оскорбленный, но, конечно же, кругом неправый. Он пожалеет впоследствии о своих словах. Ему станет стыдно.

— Ты поймешь, что ты потерял. Предал ангела любви. Ты оскорбил любящую.

Феликс Клапан, с которым она поделилась своим горем, как человек несомненно близкий и по-своему участвующий в коллизии, отреагировал крайне здраво и спокойно:

— Я вижу, ребята, что вы друг друга любите. Какие страсти! Редкость в наше время. Ну и чудесно! Я устранился. А вы же сумеете договориться с его женой. Не монстр же она, в самом деле?

Но Наталия понимала, что ни договориться не получится, ни вернуть Рихтера. А она его полюбила. Да, пожалуй, полюбила. Рассчитывала на него.

Знаем ли мы сердце любящей женщины! Что значат десятки страниц, претендующих на описание чувств женщины, если автор их не в состоянии заглянуть в душу героини! Наталия, по ее собственному выражению, любила Марка Рихтера «абсолютно», и это чувство, без всякого сомнения, отличалось от эмоций, которые она испытывала, отправляясь на рандеву с Клапаном. Знаем ли мы, как причудливо порой сочетаются увлечение и любовь, похоть и душевная привязанность? Знаем ли мы, какие амальгамы создаются ежеминутно в сердце ищущей себя женщины? Недаром Полибий, а за ним впоследствии и Макиавелли рекомендовали в качестве лучшего государственного устройства сочетание трех типов правления: монархический, республиканский и аристократический — одновременно.

Наталия Мамонова, статная пятидесятилетняя женщина с крупной грудью, точеными руками и карими глазами рассталась с оксфордским профессором и вернулась в Москву, в свою однокомнатную квартиру, скромностью и одновременно опрятностью которой привыкла гордиться. Своим европейским любовникам она рассказывала о стоической интеллигентной жизни в Москве («у меня ренты нет, меня богатые мужья не содержат, не то что ваших жен») — и эти рассказы были исключительно правдивы. Доход был невелик, условия жизни весьма скромны, но природная способность создавать уют превратила тесное жилье — в келью дамы, достойно ведущей одинокое хозяйство, женщины высокоинтеллектуальной. Одно дело — бедность, иное дело — достоинство, с которым бедность превращается в скромный, но изысканный быт. Удачно подобранные обои, два кота, картины акварелиста Клапана по стенам (пастельные пейзажи и портреты хозяйки), книжные полки, полные почти прочитанных и не прочитанных книг, обильная коллекция дисков с классической музыкой (первый муж был пианистом) — быт женщины, которая несет свой крест с достоинством.

Всякий раз, возвращаясь в панельную тесноту после широких апартаментов европейских отелей, Наталия заново привыкала к московской жизни, к равнодушной судьбе, в которой одинокой женщине официанты не подают розовое вино. Да разве дело в официантах, разве дело в отелях, не в этом вовсе дело! В Европе вдохновляет открытый фантазии простор: меняются города, музеи, ландшафты, языки. В России плоское однообразие плоской судьбы сводит с ума. А если ты одинокая женщина, если тебе пятьдесят лет, и ты создана природой для лучшего? Но ведь через три недели снова в Европу — надо лишь перетерпеть; мысль о том, что после разрыва с Рихтером перемен в судьбе уже не будет и московскую жизнь надо жить беспрерывно, была невыносима.

Наталия, переступив порог, не сказала ни слова тому человеку, кто ждал ее в квартире, но сразу пошла к окну. Успела взять на руки кота, прижала к груди. Ближе, прижмись ко мне, защити меня, котик; и кот зарылся носом меж крупных грудей, фыркал. Пусть в квартире тесно, но за окном распахивался вид на зимнюю Москву: как ни убог пейзаж окраин, русская зима его преображает. Начались рождественские морозы; снег несколько дней валил крупными хлопьями, засыпал крыши, тротуары, машины, голые ветви тополей — и вдруг все сковало холодом, белые покровы застыли, и величие русской зимы сделало и Москву, и одинокую судьбу женщины — трагической и великой. Женщина осталась одна, ей страшно одной в пустой России; но жестокий мороз один на всех — и любого делает героем.

Далеко, за снежными куполами окраины, полыхало красное небо центральной Москвы, роскошного бессердечного города, с ресторанами богаче европейских, с лимузинами шикарнее венских и парижских. Там властвуют богатые мужчины — не чета Рихтеру или Клапану; столичные хозяева жизни даже и не повернут голову в сторону пятидесятилетней медички. Следует жить той жизнью, которую предлагает холод русских окраин, другой уже не будет. Надо жить и бороться. Наталия отвернулась от окна, овладев собой.

Дома путешественницу ждал мужчина, не муж и даже не вполне любовник; скорее компаньон, к которому Наталия Мамонова относилась с исключительной добротой. Сожителя своего Пашу Пешкова, безработного москвича, «подобранного» после развода со вторым мужем, когда образовалась губительная для жизненных соков пустота, — Наталия не особенно уважала, но относилась заботливо. Сложились взаимоприятные отношения: от Паши ждали простых хозяйственных услуг, взамен он получал стол, кров и хозяйку. Ночью секс, утром завтрак, вечером рассказ о городских новостях, обмен мнениями по текущим событиям; впрочем, какие у Паши могут быть мнения — обиженный на жизнь неудачник костерил капитализм, приватизацию, нуворишей и алчный Запад. Украинские потуги войти в Европейский союз Паша Пешков высмеивал, называл украинцев попрошайками: клянчат, мол, подачки у Запада. А сам ты, горько размышляла Наталия, следя за речью всклокоченного компаньона, сам — разве не попрошайка? Впрочем, с Пашей она отдыхала душой: невозможно жить постоянно в еврейском окружении в Европе; для русского человека такое мучительно; поживешь с рихтерами и клапанами по отелям и нищего Пашу Пешкова оценишь. А Паша был к Западу непримирим и Украину едко осуждал. «Это ж окраина! Знаешь, что значит слово „Украина“? Окраина! Видите ли, окраина захотела столицей быть! Им все задарма подай! Ишь, разбежались!» — негодовал Паша. Всклокоченный худой мужчина накладывал себе хозяйскую стряпню, бодро поедал, хлебом собирал соус с тарелки, выходил на балкон курить. Наталия и сердилась, и умилялась одновременно. Эх, славянская судьба: вечно с окраин тянет в столицы, а в столицах тоскуешь по окраинам.

Обличения вездесущей Узуры (словом Uzura, по-латыни обозначающим ростовщичество, Эзра Паунд именовал современную цивилизацию — Паша отыскал термин в одной из российских националистических газет), обвинения западного капитализма, соблазнившего славянские народы, напоминали речи профессора Рихтера, хотя, правды ради, оксфордский профессор рассуждал так запутанно, что кого он там обличал, не разберешь. Рихтер, если быть к нему справедливым, даже капитализм не клеймил. На своих семинарах Марк Кириллович выстраивал такие словесные лабиринты, что войдешь, заслушаешься, а куда свернуть, непонятно. «Ты говори яснее, как республику построить из капитализма! Европа победит? Или сам не знаешь?» Феликс Клапан и Паша Пешков рассуждали более определенно: еврейский эмигрант ценил либеральную Европу, российский бомж тосковал по социализму. В целом, Паша Пешков был человеком приятным. Некоторая трудность заключалась в представлении компаньона в обществе.

Помогала скромность компаньона, который знал свое место. Паша Пешков никогда не позволял себе сетовать на частые отлучки хозяйки, безропотно ждал возвращения, кормил котов, сам питался консервами — в ожидании щедрой стряпни.

В отношении Паши слово «подобрала» Наталия использовала аккуратно, с мягкой иронией, показывавшей как ее природную доброту и отзывчивость к безработному человеку, так и социальную дистанцию, отделявшую ее, красавицу, могущую претендовать на значительно большее, нежели безработный вечный студент. Паша Пешков, как говорится, «не вписался» в современный капиталистический процесс, да особо и не старался. Он наблюдал за течением жизни, как то делают буддисты: с хладнокровным любопытством. Образование получил в Московском университете, это не дало перспектив. Попробовал себя в газетном деле, за нерасторопность был уволен; возобновить попытки пристроиться — такое на ум не приходило. Три года в сожительстве с Наталией усыпили фантазию, и без того апатичную. День перетекает в день, меняются сезоны года; сегодня на обед лапша, завтра курица.

Зарплата в медицинской лаборатории не сулила размашистой жизни вдвоем, но Наталия Мамонова подошла к вопросу рассудительно. Приходить домой, где тебя ожидает мужчина, многократно приятнее, нежели возвращаться в пустую квартиру. Наташа, чудная кулинарка, щедро готовила, покупала недорогое португальское розовое, у Паши были все основания благодарить судьбу, как у дворового пса, взятого в профессорскую квартиру.

Компаньон был худ, вял, черно-всклокоченно-волос и много курил. Сигареты — существенная статья расходов на содержание Паши; есть, однако, в курении положительная сторона: дабы спасти комнату от вони дешевых сигарет, Пашу выпроваживали на балкон; можно остаться наедине с мыслями, обдумать планы. Время шло, миновало важных три года, таяло время (наш век раздвинул границы женского возраста), которое можно именовать молодостью. Как выжить в наш век, когда всякий ловит удачу, где может? Сегодня многие жалуются на тотальный контроль над человеком, который обусловлен прогрессом коммуникаций: всякого можно выследить по сетям — философ-радикал Негри даже предложил организовать революцию, агитируя массы через интернет. На то они и «сети», дабы уловлять человеков. Так далеко Наталия не заходила, но изыскивала приватные адреса перспективных людей, писала наивно-трогательные послания, обнаруживая понимание, тонкость, готовность стать наперсником. Так выпускник университета, обзаведясь докторской степенью, посылает запросы в различные фирмы: вдруг он пригодится? Писала, и некоторые отзывались. Так, живо откликнулся акварелист из Оксфорда, предложил нарисовать портрет и оплаченное проживание в отеле, а уже в Оксфорде, посетив три лекции Рихтера, Наталия завоевала расположение немолодого медиевиста. Шаг за шагом, и биография выправлялась. Оба кавалера были женаты, что осложняло ситуацию, но давало возможность одновременной игры на двух досках. И даже на трех, хотя Паша как игрок всерьез не рассматривался. Компаньон все еще содержался на довольствии, хотя паек худел. Паша стал замечать нежелательные изменения в своем рационе: отнюдь не всегда подавали вареную курицу, а фрикадельки из говядины появлялись и вовсе редко. Наталия отдалась процессу, требующему мобилизации всех сил, решительно. Долгие разговоры по телефону с Европой, слезы, плохо скрытые, если разговор неудачен. Паша Пешков, несмотря на природную апатию, замечал мучение в чертах хозяйки квартиры, интересовался, нельзя ли помочь — но где ему понять всю гамму чувств?

Игра непростая; но скажите, мыслимо ли для подлинного чувства искать торных дорог? Неприятность (и даже опасность) проживания обоих обладателей прелестями Наталии в одном городе — сглаживалась тем, что на свидания ее вывозили в другие города, в далекие отели, возможность встреч конкурентов была исключена. Чтобы предотвратить неожиданную развязку, Наталия решилась на ход, доступный лишь гроссмейстерам: познакомила своих обожателей. Марку Рихтеру, сдававшему в печать книгу, она рекомендовала оформителем Феликса Клапана, специалиста по нарядным обложкам. Случись что непредвиденное, всегда можно сказать, что ищет для одного достойный заработок и добивается достойного оформления великих книг другого.

— Что-то этот Клапан на тебя так любовно смотрит? — спрашивал Рихтер.

— Полагаю, я нравлюсь мужчинам. Ты, бедный, не привык, что на твою спутницу смотрят. Ну что ж, сам выбрал такую.

— Ты к Рихтеру только на лекции ходишь? — спрашивал Клапан. Чувство ревности акварелисту было чуждо, но любопытство к пикантным историям велико.

— Хожу на семинары по Средневековью; профессор, заметь, ценит мой ум. Вероятно, тебе невдомек, что бывают женщины умные, — Наталия лукаво глядела на лысого акварелиста, чья жена не испытывала тяги к наукам.

Так, подобно странам, зажатым меж сильных соседей, вынужденным смотреть одним глазом на Запад, другим на Восток и при этом бороться за независимость, Наталия бесстрашно пустилась в путь — путешествие должно завершиться победой.

После свиданий с любовниками возвращалась из-за границы к Паше Пешкову, всклокоченному человеку, жившему неделю на рыбных консервах. Переступив порог, принося в дом прелый запах отельных кроватей, Наталия рассказывала, что запомнилось из рабочей командировки.

Паша Пешков дивился, каким образом должность лаборантки позволяет летать в командировки то в Лондон, то в Брюссель, то в Париж. По всей видимости, его покровительница работник столь ценный, что в каждой из столиц ждут советов этой дамы, умудренной опытом.

Наталия возвращалась из походов, нагруженная дарами: одеждой, винами и сырами — меню Паши в такие дни было изысканным. Не такова была Наталия, чтобы наслаждаться бордо в одиночестве и не пригласить компаньона.

Из последней командировки Наталия Мамонова вернулась расстроенной и сейчас делилась драмой с американской подругой, посвященной в хитросплетение любовных интриг; интриги были изложены в редакции, подчеркивающей долготерпение женщин и бессердечие мужчин.

Подруга школьных лет, Софи, жила в Милуоки, штат Висконсин, со среднестатистическим американским мужем в среднестатистическом домике — «мещанка с мужем-мещанином», как аттестовала ее Наталия в разговорах с Рихтером. Семейное бытие подруги могло вызывать легкую зависть, хотя, думая о перспективах в Европе, с ее музеями, университетами и соборами, Наталия смеялась над провинциальной Америкой. Описывала подруге кружевной собор в Брюсселе, Лувр и Трафальгарскую площадь, ресторанчики Парижа с аккордеонистами (ах, помнишь ли «Праздник, который всегда с тобой»? ну да, тот самый кабачок на рю кардинал Лемуан), ужин на канале в Брюгге (приходится кутаться в шаль от ветра, ну да, официант приносит), а незадачливая Софи, которая по воскресеньям жарила сосиски на заднем дворе мещанского домика, глядела на подругу с восхищением.

А отели? Тот, кто жил в четырехзвездочных отелях на берегу Сены, знает, каков на вкус утренний кофе, когда пьешь первую чашку, глядя на сизые крыши Парижа, на красные трубы и пикассовских голубей. А венские пирожные? А стакан луарского с устрицами? Только нувориши запивают устрицы шабли. Возьмите «Пьюи Фюме», если что-то понимаете в жизни. Не спешите. Проглотите устрицу, можно даже вовсе без лимона, дайте острому морскому вкусу охватить ваше нёбо и запивайте холодным белым. А крыши города под вами текут и переливаются в мареве лепестков парижской серой розы. Впрочем, не в кулинарии дело; это так, пустяк. Пройти с любимым человеком вдоль лавок букинистов по набережной Сены или постоять у полотен Брейгеля в Венском музее — такое рестораном не заменишь. Надо оценить интеллект Европы, дух этой сказочной планеты.

Софи, сидя на диванчике на скромной московской кухне, слушала волшебные рассказы, обрамлявшие повествования о любовном треугольнике, так причудливо сложившемся в жизни ее подруги.

В присутствии Паши Пешкова говорили практически не стесняясь, избегали лишь разговоров о постели, а сам тот факт, что в Наталию влюблено столько разных мужчин, мог лишь льстить безработному всклокоченному человеку.

— И он требует, чтобы я покаялась, — с негодованием описывала Наталия сцену разрыва с Рихтером. — Обличает меня и оскорбляет, словно у него есть право судить.

— Не может быть, — ахнула американка. — Оскорбляет?

— Не стану повторять грязных эпитетов, хотя следовало бы сообщить в полицию.

— Следует сообщить полиции, не откладывая!

— Я выше этого. Но упреки грязные. Видимо, надо, чтобы я свела счеты с жизнью — от стыда.

— А вот это мне уже совсем не нравится, — воскликнула Софи, всегда и всецело принимавшая логику подруги и отстаивающая ее позиции. — Совсем не нравится. Господин Рихтер, похоже, намерен довести тебя до самоубийства. Что за претензии? Чтобы ты покаялась? Не будем доставлять ему такого удовольствия! Трагедию всегда легко превратить в фарс, а этот твой Рихтер только этим и способен заниматься.

И Наталия, слушая эту речь, соглашалась с тем, что, в сущности, с ней произошла трагедия: два любовника обнаружили существование друг друга — и было бы поистине фарсом извиняться перед одним из них. Паша же Пешков недоумевал, почему речь вдруг зашла о трагедии и за что же Наталии, за которой ухаживали (что отнюдь не удивительно) два кавалера, следует извиняться. Имя Рихтер он слышал неоднократно от своей компаньонки, юмористически описывавшей пожилого ученого, носящего за ней зонт. К чему мог бы придраться этот оксфордский зануда? Ах, он приревновал к тому, что имеется второй ухажер — художник. Ну понятно: раз появился знаменитый акварелист, то, разумеется, кабинетный сухарь почувствовал, что его внимание не так нужно. Но отчего же Наталию расстраивают мнения этих чужих людей? Впрочем, женщины — существа романтические, сложные, их струны порой издают неожиданные звуки, — и Паша, накинув пальто, выходил на балкон курить, а там прикладывался к бутылке, спрятанной в цветочном горшке.

— Я ему сказала так, — уточнила Наталия, пользуясь отсутствием Паши в комнате, — я истратила на тебя восемь лет жизни, — срок был преувеличен вдвое, но Софи, знавшая об этом так же хорошо, как сама Наталия, подтвердила кивком головы огромность жертвы. — Восемь лет страданий!

— Есть люди, которым незнакомо чувство любви, — заметила американская подруга.

— Полюбила моральное ничтожество и расплачиваюсь. Пусть умрет со своей косорылой женой.

Наталия иногда позволяла себе резкое словцо, всегда вызывавшее искренний восторг подруги. В Америке, измученной политкорректностью, так страстно не говорят.

— Он заслужил! Наплачется. Выброси его из головы. А что Клапан?

— С Феликсом мы давно уже просто друзья. Разговоры только об искусстве.

— Ах, как же тебе надо отвлечься! Не слетать ли тебе пока с Клапаном в Антверпен? Помнишь, он тебя приглашал?

— В атмосфере склоки и скандала Клапан устранился. Ты же знаешь, он слишком прямой человек и не любит лишних драм. Разумеется, я справлюсь. Завтра непременно иду в музей на выставку современного искусства. А сейчас придут гости, люди интересные.

Софи смотрела на Наталию с восхищением, с каким глядят дети со школьного двора, где гоняют резиновый мяч, на знаменитых футболистов. К восхищению примешивалась и тоска. Софи уже через неделю летела назад, домой, в мелкий коттеджный поселок на задах Милуоки в однообразную жизнь с квакерской церковью и супермаркетом. Летела из Москвы, где все бурлит, где рестораны не закрываются по ночам, где (не уступая в своем кипении Нью-Йорку и Лондону) из пирамиды страстей высверкивает то одна, то другая — и тут же на смену ей спешит появиться новая, не менее захватывающая. А дома ждал скучнейший муж Гамильтон, гладко выбритый, с редкими серыми волосами на скучной небольшой голове, ждала старая собака и унылый взрослый сын, который работает в банке.

— Только прилетела и сразу принимаешь гостей? — но это и не удивительно, подумала Софи. Жизнь Наталии пронзительна и стремительна.

Ждали гостя, коллекционера из Нью-Йорка, с коим Наталия Мамонова познакомилась в Брюсселе, на званом обеде, куда ее привел год назад Марк Рихтер. Для Софи, жительницы пригорода (даже до Милуоки добирались они с мужем нечасто), встреча со знаменитостью из Большого яблока была вещью неслыханной. Нью-Йорк — шутка ли! В Нью-Йорке сегодня забывают то, что вы узнаете только завтра! Так что, если вы завтра соберетесь в Нью-Йорк, можете даже и не ехать, вас там еще вчера напрочь забыли, если когда и приглашали: прогресс несется вскачь, и вы безнадежно отстали. Но здесь, в Москве, да еще у Наталии — всякое случается: гость из Нью-Йорка — пожалуйста, легко. Нью-йоркский гость был родом из России, но давно стал совершенным американцем; торговля недвижимостью закалила характер; охота за русским авангардом превратила в интеллектуала. Фишманом восторгалась мыслящая Москва, он был украшением любого приема, вдобавок был женат на чистокровной американке, представляющей организацию «Эмнести Интернешнл». Борцы за права узников совести, инакомыслящие, прогрессивные искусствоведы и банкиры — многие искали общества американской пары.

Было и еще одно качество, незаурядное в глазах Наталии: сотрудница «Эмнести Интернешнл» была десятью годами старше супруга, коему перевалило за семьдесят.

Не то чтобы Наталия имела готовый план действий, но, как всякий полководец, даже не собирающийся вступить в бой, машинально оценивала диспозицию и просматривала возможности маневра.

Оделась в синее платье с декольте, открывавшее крупную грудь с родимыми пятнами, из коих некоторые были выставлены напоказ. Софи оценила платье и вызовы, содержавшиеся в наряде.

Порекомендовала накинуть газовый шарф, но хозяйка дома лишь презрительно улыбнулась.

— Скрывать нам нечего.

С Фишманом списались давно, и день был выбран заранее. На том самом брюссельском обеде Фишман вручил Наталии визитную карточку, уточнил, что собирается вместе с супругой в Москву, и радушная Наталия, всегда склонная отработать любую мелочь, пригласила пару на чай. В ходе дальнейшей переписки выбрали время.

Фишман был крепок, с жестким, обветренным в финансовых штормах лицом. Супруга его, полная дама с седым пучком и в шерстяной кофте, сошла бы за российскую пенсионерку, если бы не гигантский бриллиант на пальце; Софи взглядом указала Наталии на перстень, та кивнула.

Фишман вошел в тесное помещение московской однокомнатной квартиры с тем тактом, который присущ воспитанным богачам, не забывшим бедное детство. Не стал искать, где здесь вторая комната — понятно было, что комната одна, не спросил, куда выходят окна, не стал интересоваться площадью. Отметил изысканный стиль. Похвально отозвался о цвете обоев, оценил качество библиотеки. «Вижу, увлекаетесь Средневековьем?» Поинтересовался, чьи полотна украшают стены комнаты.

— Кажется, это не авангард? — спросил он мягко, давая понять, что хотя сам он коллекционирует Малевича и Кандинского, но с пониманием относится к ординарным поделкам российского рынка.

— О, конечно же, нет, — всплеснула руками Наталия, — откуда у меня авангард. Это работы одного британского мастера. Феликс Клапан — вам встречалось это имя?

— Ваш портрет?

— Вы угадали. Господин Клапан выполнил ряд моих портретов.

— Он Наталию вообще часто рисует, — подал голос Паша Пешков.

— Я его понимаю, — Фишман с одобрением оглядел хозяйку дома, а та, зардевшись, закрыла лицо руками.

— Мы с Наталией, — пояснил Фишман супруге, также занявшей один из стульев, — познакомились в Брюсселе, если не ошибаюсь.

— Наталия вообще половину года проводит в Европе, — вставил Паша Пешков.

— Да, так получается, что много командировок, — сказала Наталия, сделав тот традиционный жест рукой, которым дают понять: и рад бы иметь менее суетливую жизнь, но уж так случилось. — Эта квартира, по сути, для меня некий пункт отдыха на время коротких визитов в Москву. Живу, как многие, в самолете. То Лондон, то Вена.

— Будем считать, — сказал Фишман, заинтересовавшись чуть более, — что мне повезло, когда мы встретились в Брюсселе. Вы могли бы оказаться и в Вене, и в Париже…

— Да куда она только не ездит, — сказал Паша Пешков.

— Вы были на обеде с Рихтером, оксфордским профессором, верно?

— Мой старинный друг.

— Весьма симпатичный джентльмен. Он как раз занимается Средними веками? — взгляд на книги.

— Ну, допустим, меня интересует несколько иной период. Но, в принципе, да, у нас есть темы для разговоров.

— Кажется, он женат? — рассеянно спросил Фишман. — Помню, на том обеде сложилось так, что его спутницей были вы, сначала я даже принял вас за пару…

Наталия Мамонова подняла бровь, всем своим обликом показывая, что предположение дикое, однако, разумеется, пожелай она того (что допустить невозможно), конечно же, Марк Рихтер был бы ее спутником на всю жизнь.

— Я быстро понял ошибку, — сообщил коллекционер, — когда Марк сказал, что жена просто не могла вместе с ним приехать в Брюссель. Кажется, жена тоже преподает в Оксфорде? Вы с ней знакомы?

Мамонова подавила улыбку. То есть все присутствующие поняли, что она еле сдерживается, чтобы не засмеяться, но не позволила себе даже улыбнуться: так, тень улыбки скользнула по губам. И все оценили воспитанность хозяйки.

— Возможно, я и заблуждаюсь, — поспешил отозвать свои предположения коллекционер, — скорее всего, меня ввели в заблуждение слова Марка. Он упомянул о диссертации, связанной с тематикой картин, которые я собираю… Но, скорее всего, я что-то путаю…

И снова мимолетная улыбка — сдержанная ирония, не желавшая проявиться в правдивых словах, каких заслуживала злосчастная супруга Марка Рихтера — скользнула по губам Наталии Мамоновой. Она даже слегка отвернулась, так что всем стали видны пикантные завитушки на шее и возле уха с жемчужной сережкой — дабы никто не заметил, как ее забавляют мнимые достижения жены Рихтера.

— Во всяком случае, я, — Наталия сделала ударение на местоимении, — я лично не имею сведений об этой диссертации.

Всем стало понятно, что кто-кто, а уж Наталия Мамонова непременно узнала бы, если бы подобная диссертация имела место.

— Рихтер, помнится, говорил о пятнадцатом веке Бургундии, — Фишман всегда помнил все; качество профессиональное — и в банковских негоциях, и в торговле авангардом.

Пригубил вино, покачал бокал в ладони, пригубил снова, одобрительно кивнул.

— Да, речь шла о Бургундии. Вы, Наталия, также этим временем увлекаетесь?

Наталия в свою очередь подняла бокал, приглашая гостей к совместному тосту.

— Рада вас видеть у себя и простите скромную обстановку. В следующий раз постараюсь организовать встречу в Париже.

Теперь Фишман оттаял окончательно.

— И будьте уверены, мы эту встречу не пропустим. Не так ли, дорогая? — Супруга коллекционера, казалось, дремала и не отреагировала. — Итак, вы поклонница искусства акварели и знаток живописи Бургундии?

Если и была ирония в этих словах, Наталия предпочла ее не заметить.

— Я интересуюсь искусством и, так уж сложилось, регулярно посещаю музеи Брюсселя, Брюгге и Антверпена. Пятнадцатый век фламандской живописи мне знаком, — мягко сказала она, ничем не погрешив против истины. И действительно, в свои поездки по музеям Марк Рихтер часто брал ее и рассказывал про Великое герцогство Бургундское и придворных живописцев Филиппа Доброго.

— Наташа, — заметил Паша Пешков, гордящийся своей компаньонкой, — постоянно ездит в командировки. Ну и по музеям ходит. Вот сейчас как раз из Оксфорда приехала.

Сам Паша никуда не выезжал, но, поддерживая авторитет Наталии, ощущал и собственную осведомленность.

— Мы тут, знаете ли, не оторваны от Европы!

— Вы профессионально занимаетесь историей искусств? Вас приглашают на симпозиумы? — спросил Фишман, и с этой минуты весь его интерес сосредоточился на Наталии Мамоновой, а про собственную жену он уже не вспоминал.

— О нет, не могу про себя этого сказать. Я, если хотите, классическая скучная медичка, занимаюсь исключительно медициной, — скромно заметила Мамонова, которая действительно работала лаборанткой в клинике, — но оставшееся время отдаю истории искусств. Прошу вас, попробуйте мой пирог.

Не так часто встречаем мы в жизни особ столь разносторонних, сочетающих познания в медицине, истории искусств, кулинарное искусство с женским очарованием и тактом. Гость, приехавший из Большого яблока, был потрясен.

— Московская интеллигенция, — сказал он наконец, — это особая порода людей. От некоторых людей в Америке я слышал, что сегодня интеллигенция уже не та. Однако слушаю вас и вижу, что злые языки неправы.

— Московская интеллигенция, — веско сказала Наталия, — субстанция неистребимая. Не знаю, относится ли этот высокий титул ко мне…

— К кому же, как не к вам! — ахнул коллекционер, любуясь грудью Наталии и ее соблазнительной родинкой, выступавшей из декольте, — кто, как не вы, достоин этого звания! Вы знаете фламандскую живопись, историю Средневековья, медицину… То, что вы сегодня рассказали про пятнадцатый век…

Поскольку Наталия решительно ничего не сказала ни о живописи, ни о пятнадцатом веке и предпочла бы не углубляться в эти предметы, — она легким жестом отмела похвалы как незаслуженные.

— Оставим это, право, — сказала она, впервые взглянув на коллекционера прямо, и тот почувствовал пламень карих глаз. — Оставим это, поскольку нашим друзьям такой разговор может быть скучен. — И она выразительно посмотрела в сторону старой супруги коллекционера, мирно дремавшей на другом конце стола.

— Но мне это в самом деле важно! — Фишман уже не мог отвести взгляда от глаз Наталии, и та почувствовала, что отныне может делать с пожилым жестоким финансистом все что угодно.

— Поверьте, — сказала она с той преданной искренностью, которая появляется у людей, говорящих с человеком, перед достоинствами которого преклоняются, — поверьте, ничего на свете я так не желала бы, как учиться у вас. Вы тот человек, который знает культуру практически, понимает глубже, чем мы, кабинетные работники.

— Вы посещали лекции Марка Рихтера? — спросил вежливый коллекционер.

— Две или три, — склонив голову, припоминая подробности, Наталия старалась быть максимально точной, не брала на себя лишнего. — Возможно, три. Мне этого хватило, — добавила она с улыбкой.

— Не показалось интересным?

— Как вам сказать… Он, скорее всего, талантливый ученый. Или мог бы стать таковым.

— И что же?

— Видите ли, у меня сложилось впечатление, что Марк Рихтер слабый, закомплексованный человек. Возможно, неудачный брак. Человеческая слабость, ограниченность в быту часто отражается на научных трудах.

— Досадно, — сказал коллекционер, бросая косой взгляд на собственную жену. — Мы можем лишь сожалеть… Ведь Марк Рихтер — ученый с именем? Так его мне рекомендовали… И он находится под влиянием… — воспитанный гражданин Бостона старался мягко покинуть неприятную тему. Застольная беседа обязана течь гладко.

— Она… Супруга эта… — решила вступить в беседу Софи, не удержалась и прыснула со смеху: термин «косорылая» не давал ей покоя, — она… — Наталия укоризненно поглядела на подругу, и та закончила фразу простым, но веским утверждением. — Это исключительно заурядное существо.

Супруга финансиста производила впечатление женщины, постоянно пребывавшей в полусне; однако, как выяснилось, слышала все превосходно. Фамилию Рихтер выделила из речевого потока. Поинтересовалась значительно:

— Не связан ли господин Марк Рихтер с тем Романом Рихтером, недавно арестованным узником совести?

Тема «узников совести» была не чужда Наталии Мамоновой — но в оранжировке данной темы имелись нюансы. Так, Феликс Клапан, украинский активист, считал, что все зло на планете от российского президента и госбезопасности, и задорно клеймил любые проявления российского тоталитаризма. В любых разговорах он возвращался к личности Путина, напавшего на его родное свободное государство, предрекал российскому президенту скорый правый суд. Во время их отельных поездок, которые Клапан именовал «эпикурейством», Наталия принимала вместе с Клапаном участие в словесных расправах над путинской сворой, и российским клевретам доставалось на орехи. Однако Марк Рихтер, в ту пору, когда она склонна была к нему прислушиваться, не находил Путина персональным виновником мировых катаклизмов, уверял, что перемены в мире связаны с общей исторической мутацией; как-то так он обычно выражался. И, находясь рядом с ним, Наталия отдавала дань такому взвешенному подходу. Пару раз она даже попыталась изложить эту версию событий Клапану, когда они лежали в постели. Акварелист вскакивал с ложа и, как есть нагой, принимал угрожающие позы, говоря, что любой релятивизм постыден. И Наталия была вынуждена с ним соглашаться — ну, что хорошего может быть в релятивизме? Что касается до Паши Пешкова, тот вообще презирал любое правозащитное движение, служащее, по его мнению, выгоде международного империализма. Представление о социальном устройстве мира у Паши было таково: он полагал, что в разрушении советского социализма, дававшего возможность населению жить безбедно и в равенстве, были заинтересованы финансовые корпорации. Усилиями так называемых правозащитников, коими дирижировали агенты влияния капиталистического Запада, СССР ликвидирован; на его месте построили олигархическую империю. Теперь президент хочет навести порядок среди олигархов, но правозащитники ему мешают митингами. Если по иным вопросам Паша Пешков твердого мнения не имел и в беседах с Наталией покорно слушал о ее странствиях по миру, поглощая съестное, то едва речь заходила об оппозиции, он менялся в лице и кричал:

— А виллы на какие шиши они понастроили? На пенсию моей матери, может быть? Путин их хотя бы сажает, воров проклятых! Да и на Украине такая же мешпуха еврейская!

Павел Пешков не был в буквальном смысле слова антисемитом, но наличие еврейских имен в бизнесе он отмечал и едко комментировал. И Наталия с природной деликатностью и, как обычно, весело сводила Пашины эскапады к еврейским анекдотам или к рассказам о европейских музеях.

Что до Софи, жены программиста из Висконсина, то она соглашалась с мужем в том, что международные вопросы должны решаться в рамках принятого правового поля.

Сотрудница «Эмнести Интернешнл» окинула присутствующих внимательным взглядом, желая удостовериться, находится ли среди людей адекватных, затем сказала:

— Дело Романа Рихтера попало в орбиту нашего внимания совсем недавно. Применили обычный прием. Якобы замешан в финансовую аферу. Всем ясно, что обвинение в финансовых махинациях — ширма для подавления инакомыслия.

— Как будто мало в России ворья, — с чувством сказал Паша Пешков, — что тут еще выдумывать? Бери любого — вором окажется. Вот носились семь лет с Украиной, а там одно ворье. Пожалели их, героями считают… майдан, понимаете ли!

Тщетно Наталия посылала сигналы своему компаньону; Паша ее знаки игнорировал.

— Вы в курсе того, что сейчас происходит в Украине? — спросила на ломаном русском представительница «Эмнести Интернешнл», не забыв, однако, поставить предлог «в» вместо привычного русскому уху предлога «на».

Паша Пешков немедленно отреагировал. Назидательности в тоне правозащитника он не уловил.

— На Украине, — одернул он активистку, — а не «в Украине»! Говорите по-русски, если в Россию приехали! На Украине! И кой черт знает, что там у них на Украине, — добавил он, пережевывая дорогой французский сыр. — Совсем обалдели на вашей Украине.

До сих пор на Пашу Пешкова и на его реплики внимания не обращали, то был один из предметов интерьера, и не слишком удачный. Ни Диана Фишман, ни ее супруг Грегори (наречен был Григорием) ни разу не взглянули в сторону странного человека с клочковатой шевелюрой. Но после вопиющей тирады в защиту российского тоталитаризма гости посмотрели в упор на злосчастного компаньона; причем Грегори Фишман, разглядев как следует несимпатичного Пашу, повернул вопрощающий взгляд к Наталии: ну как такое можно?

Диана Фишман, видимо, хотела нечто сказать, но поджала губы — в таком обществе и говорить не пристало.

— Если завтра Россия начнет войну с Украиной, — воскликнул Фишман, задав вопрос вместо своей супруги, — что вы будете делать?

— Я? — изумился Паша Пешков. — А что я должен делать? Ну, если начнет, так, значит, начнет. Я-то здесь при чем?

— Вы гражданин преступной страны. Вы разделяете ее вину? Что вы будете делать в случае агрессии?

— Да нет у меня никакой вины! — вспылил Паша. — Что буду делать? Спать лягу. А утром позавтракаю.

Диана Фишман, женщина решительная, отодвинула от себя нетронутую рюмку и сухо заметила, что им, пожалуй, пора.

— А на что обиделись? — не унимался Паша. — Как мне прикажете реагировать? Ехать на Донбасс и стрелять? В кого стрелять, интересно? У меня там врагов нет. И друзей нет. И ни в кого стрелять не буду. Дела никакого мне до вашей Украины нет.

— Страна желает быть свободной, — пояснил Фишман.

— Мне-то что? Пусть будет. Или не будет. Мне до лампочки.

— Вам безразлично, будет ли Украина свободной?

— Совершенно безразлично.

Склонная доводить все и всегда до конца, никогда не идти на компромиссы (благодаря этим качествам она и составила себе репутацию борца), Диана Фишман, тщательно взвешивая слова и отчетливо выговаривая звуки плохо знакомого языка, проговорила:

— Существуют вещи непростительные. К подобным вещам я отношу поддержку агрессора, отрицание Холокоста, угнетение малых народов.

Пашу Пешкова прежде не допускали до бесед с иностранцами и вообще демонстрировали общественности редко. Он впервые сидел за столом с представителями крупного капитала. Возбужденный непривычным вниманием к своей персоне, утратил контроль над эмоциями.

— Да что ж это нам все подряд советуют? Это делай, то не делай! Слетелись в Россию, как будто вас кто звал! Добро народное делить приехали.

— Павел, — тихо и твердо сказала Наталия. Но компаньон сползал в темную бездну патриотизма.

— Россия вас и не приглашала. На богатое приданое съехались? Не про вас!

Наталия почувствовала, что еще минута — да что там минута! еще миг — и приобретенное знакомство рассыплется в прах; больше ей Фишмана не увидеть.

— Итак, Роман Кириллович арестован? — лицо ее сделалось суровым. — К тому все шло. Еще вчера Марк Рихтер рассказывал мне о своей семье. Это героические люди. Многие прошли лагеря. Но теперь те времена вернулись.

Наталия Мамонова не удостоила компаньона даже словом; адресовала упрек верной Софи:

— Мне кажется, дорогая Софи, мы сегодня пригласили в гости не того, кого следует.

Софи поняла, поморщилась, кивнула. Подруги слишком хорошо знали друг друга, чтобы нуждаться в обсуждении плана — планы возникали и осуществлялись мгновенно.

Надлежало пожертвовать Пашей Пешковым сразу, не задумываясь; Наталия часто принимала спонтанные решения, в неловких ситуациях соображала стремительно, маневрировала блестяще. Передала инициативу Софи, подруга пришла на выручку:

— Паша, — сказала она, вставая и протягивая ошеломленному Пешкову руку, — позвольте, я вас провожу.

Будь Паша Пешков иным человеком, обладай чуть большими правами в этом доме, вноси он лепту в бюджет, купи он хоть раз отбивную котлету к обеду, словом, будь у него хоть малая возможность к сопротивлению, он бы за свои права постоял. Он бы сказал громко, тем тоном, каким обычно обличал олигархов: «Да что вы себе позволяете в моем доме?» Но это был отнюдь не его дом. Под испепеляющим взглядом правозащитников компаньон почувствовал, что лично у него никаких прав в этом доме нет вообще. И никакой митинг сопротивления невозможен.

Рано или поздно это должно было случиться. Три года длилось санаторное счастье и давали вареную курицу по субботам. Везение кончилось внезапно, но ведь беда всегда приходит внезапно. Паша покорно вышел вслед за Софи в коридор, откуда некоторое время слышался неразборчивый шепот, затем Паша робко заглянул в комнату, чтобы прихватить пачку сигарет и свитер, а потом лязгнул замок входной двери.

— Мне казалось, — заметил Грегори Фишман, внимательный к мелочам, — этот странный молодой человек живет здесь.

Наталия Мамонова слегка подняла бровь, как всегда делала в случаях, когда ее подозревали в очевидно нелепом, не свойственном ей поступке.

— Хотите сказать, живет у меня? — осведомилась она. — Кто? Этот человек?

— Он произвел впечатление человека вам близкого, — Грегори Фишман и сам осознал несуразность домысла, но должен был поделиться наблюдением.

Бровь поднялась чуть выше.

— Неужели?

— Мой соученик по школе, — Софи объяснила для всех возникшую (по ее вине) неловкую ситуацию. — Детское знакомство. Давно живу в Штатах, откуда было знать, как он изменился. Люди здесь так переменились за последние двадцать лет. Привела с собой — и вот результат. Простите.

Фишман поверил: случались в многотрудной практике финансиста такие казусы — партнер оказывался в неловком положении не по своей вине, но дело-то надо вести; его недоверчивая супруга некоторое время размышляла. Все взвесив, согласилась с аргументацией.

— Искренне рада, — заметила Диана, — что патриотический национализм не находит поддержки в этом доме. Мы с супругом успели вас полюбить.

— Мне крайне неловко. Забудем досадный случай. Вернемся к Роману Рихтеру. Итак, что вы собираетесь предпринять? — Наталия наклонилась вперед, положив свою тонкую нежную руку на сухую подагрическую руку правозащитницы. — И прошу вас иметь в виду, что, со своей стороны, я готова на любую поддержку.

— Вы можете положиться на Наталию, — сказала Софи.

Паша Пешков стоял на снежной улице, ежился от холода и соображал, куда пойти ночевать. Деньги на метро были.