Шагая на следующий день по Хай-стрит в сторону колледжа Пелэм, Ханна наконец понимает, что хотела сказать Эмили, как только увидела Ханну и Новембер, сидящих рядом на диване в ее квартире. Ощущение погружения в прошлое накрывает полностью, до головокружения. Оно еще больше усиливается от того, что Оксфорд совершенно не изменился. Да, на некоторых магазинах и кафе сменились вывески, но дома, улицы, река, горизонт настолько близки к тому, что отложилось в памяти, что у Ханны возникает чувство нереальности происходящего, сродни сну, а когда она пересекает Пелэм-стрит и приближается к служебке консьержа, эмоции так сильны, что почти вызывают приступ тошноты. Причиной тому не ностальгия, поскольку ее вовсе не тянуло вновь оказаться здесь. Дело в другом. Само прошлое словно навалилось на нее и душит. А присутствие Новембер только усиливает эффект, ведь она так похожа на Эйприл.

– Извините, – говорит Ханна, когда они подходят к деревянным воротам и установленной в них миниатюрной двери. – Не могли бы мы… дайте мне минуту.

– Конечно, – озабоченно отвечает Новембер.

Они останавливаются. Ханна стоит, опершись ладонью на позолоченную кладку наружной стены, стараясь прийти в себя. «Не глупи, его здесь больше нет», – мысленно одергивает себя она.

– Что ж, ладно. – Возникший перед внутренним взором образ напоминает не Невилла тех лет, высокого, широкоплечего мужчину устрашающего вида, а человека из репортажа, дряхлого старика в тюремной робе. Дыхание нормализуется. – Я готова.

– Уверены? – с тревогой уточняет Новембер. – Нас никто не заставляет туда идти. Можем передумать, отправить извинения по почте. Скажу, что мне не хватило духа. Люди поймут.

– Нет, все в порядке. Доведем дело до конца.

– Хорошо. – Новембер берется за большую железную ручку внутренней двери. – Точно?

– Точно.

Сестра Эйприл открывает старинную дверь. Наклонив головы, они входят, и Ханна в первый раз за последние десять лет вновь ступает на территорию колледжа Пелэм.

Колледж тоже не изменился. Это первое, что отмечает Ханна. Совершенно не изменился. Вот справа, под аркой, служебка консьержа. Вспомнив, сколько раз она пробегала мимо, втянув голову в плечи, ощущая приступ паники, если Невилл был на месте, Ханна чувствует непроизвольное сокращение желудка. Однако она все же останавливается и внимательно осматривается вокруг. За стойкой двое пожилых мужчин, белые рубашки туго обтягивают животы; Невилл всего лишь призрак, созданный ее воображением, ни одного из этих консьержей она прежде не видела.

Новембер первой подходит к стойке:

– Добрый день! Мы приехали на экскурсию. Меня зовут Новембер Рейн, а это Ханна де Шастэнь. Мы хотим осмотреть колледж и встретиться с доктором Майерсом.

– Новембер Рейн? – Старший из мужчин водит пальцем по строчкам журнала регистрации посетителей и наконец кивает. – Есть такая. Здесь написано, что доктор Майерс желает лично показать вам колледж. Я сейчас ему позвоню.

Новембер бросает косой взгляд на Ханну, она кусает губы. Они не так себе представляли визит в колледж. Эмили лишь сказала, что начальство колледжа разрешило осмотреть его, никакой речи о провожатом не шло, а если бы сопровождающего и выделили, то, в представлении Ханны, им должен был оказаться кто-нибудь, не знакомый с ними и их историей.

Консьерж говорит по телефону, согласно качая головой и приговаривая «да-да». Вернув трубку на рычаг, он поворачивается к женщинам:

– Доктор сейчас спустится. Встаньте в уголке. Или предпочитаете подождать на скамеечке за дверью?

Новембер смотрит на Ханну, вскинув бровь, и отвечает за двоих:

– Мы лучше подождем снаружи. Погреемся на солнышке.

– Как изволите, – весело отвечает консьерж.

Они выходят.

Новембер даже более растеряна, чем Ханна.

– Жуть! Это вообще нормально?

– Пожалуй, – задумчиво говорит Ханна. – Какая, в сущности, разница? Конечно, в его присутствии нам будет трудно что-то обсуждать между собой, но, если бы пришел кто-то другой, мы тоже не стали бы говорить: «Ой, смотри, именно здесь доктор Майерс, возможно, ее убил».

– Нда-а… – Новембер успокаивается. – Вы правы. Все будет хорошо, ведь это всего-навсего экскурсия, не так ли?

– Да, экскурсия.

– Кого я вижу! – слышится голос сзади, при звуке которого уровень адреналина в крови Ханны взлетает вверх с такой быстротой, что эффект ощущается как от удара током. – Ханна Джонс!

Ханна, закрыв глаза, считает до трех. Сердце неистово стучит. «Подумай о ребенке!» Она думает. И об Эйприл тоже думает. Вспоминает, что утром проглотила таблетку от давления, запив апельсиновым соком.

Сделав глубокий вдох, Ханна открывает глаза и оборачивается.

Доктор Горацио Майерс собственной персоной. Немного постаревший, виски слегка поседели, но прическа все та же – по-байроновски беспорядочная копна волос, и тот же рассчитанный на внешний эффект твидовый пиджак – как у актера, играющего роль профессора.

– Доктор Майерс, – произносит Ханна.

– Рад вас видеть, Ханна. – Идеальный тон. Преподаватель берет ее за руку и сжимает в ладонях – не просто приветствие, но более торжественный жест, признание того, что это не обычный визит выпускницы, вернувшейся вспомнить доброе старое время, а посещение иного рода, связанное с душевной травмой. – Впрочем, сегодня я уже не просто доктор – профессор, – не удержавшись, хвастается он.

– Поздравляю! – Ханна не знает, как еще отреагировать.

– А с вами, полагаю, Новембер? – продолжает доктор-профессор Майерс. – Вы очень похожи на вашу сестру.

– Мне часто так говорят, – с легкой язвительностью отвечает Новембер, тем самым напоминая профессору, что этот визит для нее не увеселительная прогулка. Упреждая попытку Майерса выпутаться из неловкого положения, она смягчает свои слова улыбкой. – Спасибо, что вызвались нас сопровождать. Не буду делать вид, что мне легко, и все же я давно собиралась здесь побывать. Мой отец умер два года назад и унес с собой много воспоминаний об Эйприл. С тех пор мне необходимо обрести новые, свои.

Превосходный гамбит. Ханна восхищена мастерской игрой Новембер. Настолько точный тон… совсем как у Эйприл. Ханна ни на секунду не усомнилась в ее искренности, хотя прекрасно помнит об истинной причине их приезда в Пелэм.

– С удовольствием помогу, чем могу, моя дорогая, – заверяет доктор Майерс. – С чего начнем? Я бы предложил с библиотеки.

Ханна закатывает глаза. Эйприл никогда не задерживалась в библиотеке дольше, чем на пять минут. Экскурсия смахивает на поход по любимым местам доктора Майерса, а не Эйприл. Впрочем, в конце концов, они пришли понаблюдать именно за его поведением.

– Библиотека сойдет, – улыбается Новембер. – Вперед, Макдуф!

– Хорошо, моя дорогая, – говорит доктор Майерс, когда они отправляются через Старый двор к проходу у часовни. – Не хочу изображать корифея, однако с учетом места, куда мы идем, не могу не поправить. Правильная цитата: «Смелей, Макдуф, не трусь!», потому что речь идет о поединке на мечах[11]. Смысл цитаты в том, что один участник поединка предлагает другому нанести первый удар. Кстати, в Пелэме хранится один из немногих дошедших до нас экземпляров первого тиража поэмы. Если нам повезет, я смогу показать вам эту строку в редчайшей книге.

Профессор говорит легким, непринужденным тоном с едва заметным оттенком снисхождения. Тоном учителя, объясняющего любимый предмет любимому питомцу. Ханну мгновенно охватывает ощущение, что она никуда не уезжала.

* * *

За час они покончили с библиотекой, центром отдыха студентов, церковью, столовой и баром. Осталось лишь одно место, требующее посещения. Когда они пересекают Старый двор и проходят под Черуэльской аркой, Ханна понимает, куда они идут. Внутри что-то сжимается, душа готовится к встрече с прошлым. Ребенок, словно чувствуя нервозность матери, беспокойно шевелится.

Они выходят из тени, отбрасываемой офисом главы колледжа, на залитый солнечным светом Новый двор, и доктор Майерс останавливается.

– Как вам, возможно, известно, а Ханна знает наверняка, это корпус, где находится… квартира вашей сестры. – Провожатый пытливо смотрит на Ханну с Новембер, словно не зная, как лучше сформулировать вопрос. – Вы хотите?..

«Вы хотите увидеть место, где убили вашу сестру»? – вот тот вопрос, который он не решается задать.

– Да, если можно, я хочу увидеть ее квартиру, – решительно произносит Новембер. – Но, если нельзя, я пойму.

– Вообще-то в разгар семестра попасть в жилище студентов не так просто, однако в данном случае квартира, да и весь подъезд были отведены под служебные нужды. Э-э… после смерти вашей сестры.

– А-а, – понимающе откликается Новембер. Вполне разумное решение. Подъезд номер 7 наверняка приобрел среди студентов дурную славу. Трудно вообразить, чтобы какая-то мать согласилась на размещение дочери-первокурсницы там, где убили студентку. – Понимаю. В таком случае я осмотрела бы квартиру. Ханна, возможно, предпочтет сделать передышку. – Она поворачивается к спутнице, вскинув бровь. – Не хотите посидеть здесь, пока профессор Майерс будет показывать мне квартиру Эйприл?

«Да», – тянет ответить Ханну. У нее болят ноги. В животе, реагируя на скачки пульса, нервно дергается ребенок. Новембер намеренно дает ей возможность остаться.

– Нет, – с усилием отвечает Ханна. – Я тоже пойду.

Проделав такой длинный путь, нельзя поворачивать назад.

Когда они идут по краю двора, ее охватывает странное чувство нереальности происходящего. Они втроем направляются к месту, где Ханна пережила худшее событие своей жизни, но хруст гравия под ногами навевает радостные воспоминания. Ханна вспоминает, как она и Эмили устраивали вылазки на берег реки. Видит скамью, на которой однажды летним вечером Райан вырезал свое имя, арку, ведущую в подъезд номер 3, которую какой-то находчивый студент украсил к Неделе благотворительности. Солнце скрывается за горизонтом, по периметру двора зажигаются фонари. В сгущающихся сумерках фигуры людей приобретают нечеткие очертания. Ханна представляет, как студенткой ходила тут зимними вечерами вместе с Эйприл и Хью.

Она и Новембер движутся за доктором Майерсом ко входу в подъезд номер 7. Камни под подошвами умиротворяюще шуршат. Вот и шаг в темноту, как прежде, с задержкой, мигая, срабатывает освещение. В лестничном колодце гуляет все то же эхо. Доктор Майерс останавливает непрерывный поток слов, словно ему неловко продолжать разговор. Они проходят мимо квартир номер 1 и номер 2, где наклейки с фамилиями студентов заменены новыми – «Склад» и «Приемная комиссия», поднимаются выше. Некоторые двери открыты, внутри Ханна видит не студентов и кровати, а рабочие столы и сотрудников администрации, занятых миллионом служебных дел.

Дверь в квартиру на верхней площадке закрыта, доктор Майерс тихо стучит.

– Войдите, – раздается женский голос с йоркширским акцентом. Доктор Майерс толкает дверь и на входе придерживает ее, чтобы пропустить Ханну и Новембер. Внутри стоят два пустых рабочих стола и несколько шкафов для документации. Женщина у окна натягивает пальто.

– А-а, привет, Горацио. Чем могу помочь? Я как раз собиралась уходить.

– Привет, Дон. Это моя бывшая студентка Ханна. – Он делает жест в сторону Ханны. Женщина вежливо кивает. – Я проводил для нее экскурсию. Она пожелала увидеть свою старую квартиру. Мы не помешали?

– Вовсе нет. Я же говорю, что собиралась уходить. Запрешь дверь после меня?

– Разумеется. – Доктор Майерс забирает ключи и отвешивает небольшой поклон. – Оставить у консьержа?

– Спасибо, ты просто прелесть. Извините, я не могу задерживаться, надо детей забрать у няни. Увидимся в понедельник. Приятно было познакомиться.

– Желаю хорошо провести выходные, Дон.

Ханна отступает в сторону, пропуская женщину, и только тогда входит в квартиру. Прошлое наваливается на нее громадой воспоминаний.

– Боюсь, квартира покажется вам сильно изменившейся, – говорит доктор Майерс, но его голос звучит где-то далеко, не проникая в сознание Ханны. Здесь она, Эйприл и остальные играли в карты на раздевание в первый вечер учебного года. Эту отметину на дубовом подоконнике оставила самокрутка Эйприл с марихуаной. А это – Ханна касается рукой старой деревянной притолоки – дверь ее спальни.

– Доктор Майерс? – Звук собственного голоса странно звучит в ушах Ханны, он слишком резок, отрывист, впрочем, ей сейчас не до того. – Доктор Майерс, не могли бы вы на минутку оставить нас одних?

– Э-э, я… – Доктор Майерс бросает взгляд на лэптопы и папки с документами и почти против воли на то место на полу, где нашли мертвую Эйприл.

Наступает неловкое молчание, все смотрят на ковер перед камином.

Интересно, о чем сейчас думает доктор Майерс? Вспоминает о содеянном? Почему-то здесь, в его присутствии, очень трудно поверить, что убийца именно он. Человек, хладнокровно убивший юную девушку, по идее должен быть окружен аурой зла, иметь виноватый вид, не так ли? Однако Ханна ничего подобного не замечает. На лице профессора написана лишь бесконечная грусть, которую разделяют и Ханна с Новембер.

Словно приняв решение, доктор Майерс кивает:

– Да, конечно. Можете не торопиться.

Он, пятясь, выходит за дверь, и становится совсем тихо. Наконец, Новембер делает прерывистый выдох.

– Здесь? – спрашивает она.

– Здесь.

– Не ожидала, что это… так сильно на меня подействует. Думала, вы испытаете потрясение, а для меня это будет комната как комната. Но все не так.

– Да, не так, – отвечает Ханна.

Хотя помещение похоже теперь на офис, здесь жила и смеялась Эйприл, здесь она училась и спала. И здесь умерла.

– Которая из комнат ее?

– Эта. – Ханна указывает на дверь слева от окна. Она подходит и открывает ее, почти ожидая увидеть комнату в том состоянии, в каком ее оставила Эйприл. Разумеется, помещение, как и все остальные, превращено в офис. В бывшей спальне стоит письменный стол размером больше двух других, висит доска с пометками, громоздятся ящики с документами. Комнату, очевидно, занимает начальник небольшого отдела.

– Кровать Эйприл стояла вон там. – Ханна показывает место. – Стол был здесь, а тут – кресло, привозное. У Эйприл практически не было ничего из казенной мебели за исключением кровати и платяного шкафа. И в спальне всегда царил кавардак. Повсюду валялась одежда, лак для ногтей, недописанные сочинения.

«И таблетки», – приходит мысль.

Новембер, нервно усмехнувшись, кивает.

– Вполне могу представить. В ее комнате у нас дома всегда царил бардак. Уборщица пыталась время от времени наводить там порядок, после чего Эйприл бегала по дому и жаловалась, что ничего не может найти. Полный бред, конечно, поскольку она и так никогда ничего не могла найти, всегда бросала вещи где попало.

Новембер подходит к окну, смотрит на крыши Пелэма, шпиль университетской церкви, территорию за стеной колледжа. Вдалеке, сверкая в лучах заходящего солнца, медленно змеится река.

– Какой прекрасный вид.

– Правда? Нам очень повезло, а мы даже не ценили. – Ханна останавливается рядом. – Знаете, однажды возвращаюсь в квартиру и слышу дикий крик Эйприл. Вбегаю в комнату…

– Еще один розыгрыш?

– Тогда я еще к ним не привыкла. Начинаю искать – Эйприл нигде нет. И вдруг вижу две побелевшие руки, вцепившиеся в подоконник.

– Что? – подавляет смех Новембер, на лице веселье, смешанное с удивлением. – Как ей это удалось? Ведь квартира на четвертом этаже!

– Посмотрите вниз, – предлагает Ханна.

Новембер выглядывает, перегнувшись через подоконник, и хохочет:

– Ясно, в чем дело. Она вылезла и стояла на верхней части эркера.

– Ага. Вот только обратно у нее не получилось влезть. Она была слишком маленького роста, чтобы как следует ухватиться за подоконник и подтянуться, а мне силенок не хватило втащить ее обратно. В конце концов, ей пришлось слезать по водосточной трубе.

Они одновременно смотрят на ржавую водосточную трубу, идущую вдоль эркера нижнего этажа. Новембер грустно улыбается:

– Это очень похоже на Эйприл.

На мгновение наступает молчание.

– Вы думаете… – вдруг начинает Ханна и оборачивается к закрытой двери спальни, словно боясь, что ее подслушают.

– Вы думаете, это сделал он? – наконец задает вопрос Ханна, понизив голос, хотя доктор Майерс вряд ли способен что-то услышать через толстую дубовую дверь. К тому же, они не слышали, чтобы он вернулся в квартиру.

Новембер молча кивает.

Ханна пожимает плечами:

– А я не уверена. Пока мы не приехали сюда, этот вариант казался мне наиболее вероятным. Но теперь… сомневаюсь.

Они возвращаются в бывшую гостиную и осматривают место, где лежала Эйприл.

– Это случилось здесь? – уточняет Новембер. – Я узнаю это место по фотографиям.

– Да, – коротко отвечает Ханна. Ей вдруг становится тяжело. Воспоминания причиняют боль. Тело Эйприл на ковре, все еще розовые щеки с полосками грима медного цвета…

Ханна пошатывается, неожиданно чувствуя приступ головокружения.

– С вами все в порядке? – встревоженно спрашивает Новембер. – Вы сильно побледнели. Присядьте.

Ханна кивает и кое-как подходит к стулу.

В дверь стучат.

– Минуточку! – кричит Новембер. – У Ханны голова закружилась.

– Да-да, конечно, – слышится из-за двери встревоженный голос доктора Майерса. – Я чем-нибудь могу помочь?

– Нет, ей просто нужно немного посидеть спокойно.

– Все прошло, – с трудом выговаривает Ханна. – Мы можем идти.

– Ни хрена, подождет! – почти рычит Новембер. – Сидите, пока не придете в себя.

«Вряд ли это произойдет быстро», – хочется сказать Ханне. Она, конечно, понимает смысл слов Новембер – и в то же время сознает, что ее мысль тоже справедлива. Она никогда по-настоящему не придет в себя. Когда убили Эйприл, в ней что-то надломилось. Что-то такое, чего уже не починит ни любовь Уилла, ни забота матери, ни ребенок. Тут бессилен и хрупкий мирок, который она выстроила для себя в Эдинбурге.

– Все прошло, – повторяет она и осторожно, держась за край стола, поднимается. – Осталось последнее.

Новембер настороженным взглядом провожает ее до другого конца комнаты. Ханна подходит к двери справа от окна и открывает ее.

Эту комнату превратили в подобие хранилища канцтоваров – фирменных бланков, почтовых конвертов, ручек, листовок и карт с гербом Пелэма.

Ханна озирается, пытаясь оживить воспоминания. Сквозь осенние облака пробивается солнечный луч, он проникает за наклонные деревянные жалюзи, падая на дубовые половицы, и перед глазами вдруг оживает ее старая комната – кровать справа, старый письменный стол напротив. Она видит себя, не сегодняшнюю Ханну, а ту, из прошлой жизни. Молодую, счастливую, полную надежд и планов, бесконечно, невыносимо наивную, не готовую к ужасам, на которые щедра жизнь.

Ханна секунду смотрит на тень девушки, оставшейся в прошлом, и мысленно говорит ей «прощай».

Потом плотно закрывает дверь и поворачивается, чтобы взглянуть в лицо настоящему.