Ханна вот-вот упадет в обморок. Голова кружится, в ушах шумит. Она обеими руками хватается за край столика, пытаясь удержаться на ногах, внушить себе, что такого не может быть.

– Ханна? – доносится озабоченный голос Джерайнта. – Ханна, вам нехорошо?

– Привет! – произносит девушка, делая шаг навстречу и пряча мобильник в карман шелковых дамских шаровар. Лабутены стучат по мраморному полу. Она протягивает Ханне руку. – Привет, меня зовут Новембер. Рада вас видеть.

Будто по щелчку пальцев все изменяется. Ханна не может сказать, что именно разрушило наваждение – голос девушки, очень похожий на голос Эйприл, но все же не такой, или что-то в ее взгляде. Выражение лица Новембер невозможно истолковать двояко – она определенно никогда прежде не видела Ханну, и даже Эйприл, заправская актриса, не смогла бы столь успешно притвориться.

– К-кто вы? – произносит Ханна резче, чем хотела. Вопрос звучит как хриплое обвинение.

– О боже, – восклицает Джерайнт, только сейчас поняв, что происходит. – Прошу прощения, мне следовало вас предупредить. Я думал, что вы в курсе. Новембер – сестра Эйприл.

Ханна моргает. Потом медленно-медленно опускается на стул. Девушка садится напротив, ее мягкая, грустная улыбка так похожа на улыбку Эйприл… Впрочем, у нее нет ямочек на щеках, и Ханна успокаивается, ведь этот факт служит доказательством, что Новембер и Эйприл разные люди. Присмотревшись, Ханна вдобавок понимает, что девушка напротив слишком молода. Она ближе к той Эйприл, какой ее запомнила Ханна, чем к той, какой подруга была бы сейчас, если бы осталась в живых. Новембер вряд ли больше двадцати двух или двадцати трех лет.

– Очень жаль, что мы ни разу не встретились, – говорит Новембер. – Я, разумеется, слышала о вас от Эйприл. Умоляла ее взять меня с собой в Оксфорд, но в то время я была всего лишь ее сопливой младшей сестренкой. Потом родители старались оградить меня от недобрых новостей. Мне не разрешали появляться в суде и на публике. Честно говоря, я их прекрасно понимаю. Мне тогда было всего одиннадцать или двенадцать лет.

– Мне тоже очень жаль, – отвечает Ханна. Она все еще пытается прийти в себя от потрясения. Прошло столько лет, и вот тебе на – сестра Эйприл! Как там Джерайнт ее представил? Новембер Рейн? – Извините, Джерайнт сказал, что ваша фамилия Рейн. Вы ее сменили?

– А-а… – смущенно усмехается Новембер, откидывая с глаз коротко подстриженные светлые волосы. В ушах висят клипсы с длинными, почти до ее обнаженных загорелых плеч, перьями. – Рейн, можно сказать, мой профессиональный псевдоним. Я инфлюенсер «Инстаграма», а фамилия Кларк-Кливден… помимо того, что гламурна, так еще и связана с известной историей. Фамилию Рейн я взяла в шутку. Вы наверняка знаете эту песню. К тому же она оттеняет мое имя – Новембер.

Ханна вдруг понимает, кто был объектом фотосессии, почему выбран такой дорогой отель, что стоит за неброской элегантностью Новембер. Даже она, Ханна, редко заглядывающая в «Инстаграм», разве только чтобы помучить себя воспоминаниями об Эйприл, слышала об инфлюенсере в области косметики по имени Новембер Рейн.

– Я всю неделю находилась в Эдинбурге на съемках «Ди энд Джи». Как видно, нас свел счастливый случай. Когда Джерайнт сообщил, что вы живете здесь, и спросил, не хочу ли я встретиться, то…

Девушка пожимает плечами. Официант приносит черный кофе для Джерайнта и капучино для Ханны, возникает небольшая пауза. Они передают друг другу чашки, Ханна отказывается от сахара.

Когда официант уходит, Ханна набирает в легкие воздуха. У нее накопилось много вопросов к Новембер, есть масса тем для обсуждения, однако главный вопрос приходится задавать в лоб – времени слишком мало.

– Новембер, прошу извинить, что спрашиваю прямо, но мне скоро возвращаться на работу. Джерайнт говорил, вы что-то знаете… насчет вскрытия?

Новембер кивает:

– Знаю, но не все. Ясно, что никто не стал бы делиться с двенадцатилетней девчонкой тошнотворными подробностями, тем не менее мне не могли заткнуть уши, поэтому я слышала, что говорили врачи и все такое. В суде многое осталось под спудом – наркотики, беременность…

У Ханны перехватывает дыхание. Значит, это правда?

– Как… ох, боже мой. – Ханна делает судорожный вздох. – Прошу прощения, это слишком для меня. То есть она определенно была беременна?

– Или была совсем недавно. Я так и не поняла, что именно показали анализы. В любом случае в ее организме присутствовало достаточно гормонов, чтобы вызвать положительную реакцию на беременность. Они пытались установить ДНК отца, вот только не знаю, удалось ли это сделать. Трудно сказать, что было тому причиной – слишком узкий круг проверяемых кандидатов или некачественный образец ДНК, взятый у Эйприл.

Ханна закрывает глаза. Внезапно все встает на свои места. Она вдруг вспоминает, как полиция брала пробы у нее, Уилла, Райана и всех остальных. Процедуру называли «элиминация ДНК», брали также отпечатки пальцев. В то время Ханна считала, что это делалось для того, чтобы исключить всех, кто бывал в комнате Эйприл по не вызывающим подозрения причинам. На самом деле цель, как видно, была намного шире, по крайней мере, в отношении студентов мужского пола.

– То есть отцом ребенка… – Голос Ханны вдруг становится хриплым от усилия выговорить мысль вслух. – …был не Уилл?

Новембер сочувственно качает головой, в глазах сквозит грусть.

– Извините, я не знаю. Вряд ли, иначе нам бы сообщили. У меня нет точных сведений. Вы, конечно, можете направить запрос в полицию, но я не уверена, что вам дадут ответ по существу.

Теперь наступает очередь Ханны качать головой. Чего-чего, а этого она не станет делать. Не только потому, что полиция не поделится конфиденциальной информацией по уже закрытому делу. И не только из опасения о том, какие подробности могут выйти наружу, если она признается в своих страхах, признается, что все эти годы ее одолевали сомнения, указала ли она на истинного виновника. Но потому, что сама боится узнать ответ.

– А к-как насчет ваших родителей? – спрашивает Ханна. – Они могут знать?

– Сомневаюсь. Мой отец умер. Вы не слышали?

– Нет. – Ханна прикусывает губу. – Прошу прощения.

– Два года назад, обширный инфаркт. Честно говоря, он так и не пришел в себя после смерти Эйприл. Она была его первенцем, золотой девочкой. Он не смог пережить случившееся. А мать… Эйприл, должно быть, говорила. У нее… есть проблемы. Ее память ненадежна, даже когда она находится в нормальном состоянии. Мать постаралась как можно больше от всего отгородиться. Вряд ли она согласится обсуждать смерть Эйприл, а если и согласится, ее словам нельзя верить.

– Извините, Новембер. Как все сложно.

Девушка слегка пожимает плечами, словно говоря: «Ничего не поделаешь».

– А что… с наркотиками? – спрашивает Ханна. – Вы сказали, при вскрытии в организме Эйприл были обнаружены наркотики. Это как-то связано с ее смертью?

– Судя по тому, что мне известно, она в основном принимала таблетки, которые дают детям с СДВГ. Декс… забыла название.

– Декстроамфетамин, – тихо подсказывает Джерайнт.

Новембер кивает:

– Точно. Запас таблеток обнаружили у нее в колледже и дома в спальне. Никаких улик, указывающих, что препарат подсунули ей тайком, или на передозировку, не было обнаружено. Она сама его принимала – регулярно и довольно долгое время. И наверняка была в курсе насчет его вредности.

– Лекарство от СДВГ? – удивляется Ханна. – Ничего не понимаю. Зачем Эйприл было его принимать? Ведь она не страдала от этого синдрома.

– Иногда студенты используют его как подспорье в учебе, – объясняет Джерайнт. – Его давали летчикам во время войны, чтобы они сохраняли концентрацию внимания и не засыпали за штурвалом. Студенты принимают его, чтобы всю ночь напролет заниматься перед экзаменами. Препарат нелегко достать, требуется рецепт врача, лекарство легко вызывает привыкание, когда его используют не по назначению. Оно находится на строгом учете.

– О боже. – Многое становится понятным – сидение до утра над сочинениями, сверхчеловеческая способность Эйприл развлекаться всю неделю и заниматься всю ночь. Ханна вспоминает, как в ответ на жалобу Ханны о трудностях с написанием сочинения Эйприл протянула на ладони две капсулы. «Это что? Таблетки от сонливости?» – спросила Ханна. Эйприл рассмеялась и сухо заметила: «Таблетки от сонливости для взрослых».

– Вот такие. – Джерайнт некоторое время ищет в «Гугле», а потом протягивает телефон.

Сердце Ханны болезненно сжимается. Те самые. Капсулы, наполненные крохотными шариками, которые Эйприл предлагала ей много лет назад.

– Я знаю, что она их принимала, – подтверждает Ханна. – Не знала только, что это такое. Но они не имеют отношения к ее смерти, не так ли?

Новембер качает головой:

– Скорее всего, не имеют. Поэтому о них никто не стал упоминать в суде. А вот беременность… Странно, что адвокаты Невилла не воспользовались такой информацией.

– Полагаю, они решили, что риск неоправданно велик, – пожимает плечами Джерайнт. – У них на руках был хороший козырь в виде наличия обоснованных сомнений. Невилла ничто не связывало с убийством Эйприл кроме того, что его видели выходящим из подъезда примерно в то время, когда ее задушили. Но он провально выступил в качестве свидетеля.

Ханна кивает. Об этом она уже слышала. Сначала Невилл отрицал, что заходил в их квартиру, и уверял, будто просто делал обход в здании. Однако во время перекрестного опроса смешался и поменял показания. Когда ему предъявили отпечатки его пальцев на дверной ручке, он признал, что заходил в комнату. Однако сказал, что всего лишь принес очередную посылку от матери Ханны и Эйприл сама его впустила. Они якобы мило побеседовали, что показалось Ханне маловероятным, и через несколько минут он ушел, оставив Эйприл в добром здравии.

Перемена показаний решила его судьбу. По свидетельству Джона Невилла, он видел Эйприл живой в 11:00 вечера. Ханна и Хью обнаружили ее труп всего несколькими минутами позже, все это время подъезд находился в их поле зрения. Никто другой не мог войти в подъезд номер 7 незамеченным. А значит, именно Невилл убил Эйприл.

Или все-таки не он?

Ханна хмурится, пытаясь что-то сложить в уме, и не сразу слышит слова Джерайнта.

– Если сыграть от противного, то даже беременность Эйприл не так просто связать с ее убийством. Мы живем не в Англии времен королевы Виктории. Никто никого не может заставить жениться из-под палки. Конечно, не исключена ревность по сексуальным мотивам… – Репортер бросает извиняющийся взгляд на Ханну, понимая, что невольно затрагивает репутацию Уилла. – Удушение обычно свидетельствует о внутрисемейных распрях, преступлении на почве страсти. Бойфренда Эйприл, однако, не было на месте, он в ту ночь находился далеко от колледжа. Беременность не тянет на достаточный мотив преступления.

– Ну, это только на ваш взгляд, – возражает Новембер. – Беременности разные бывают. Что, если кто-то испугался разоблачения интимных связей со студенткой? Вдруг чья-нибудь работа или брак повисли на волоске?

– То есть это мог быть кто-то из преподавательского состава? – уточняет Джерайнт. Новембер пожимает плечами. Журналист явно заинтригован. – Такой вариант нельзя сбрасывать со счетов!

– О боже! – восклицает Ханна. У нее внезапно холодеют руки. – О боже!

– Что такое? – хмурится Джерайнт. – С вами все в порядке, Ханна?

Она отрицательно качает головой, но не уверена, что именно хочет сказать – «нет, не в порядке» или «на данный момент это не имеет значения». Она чувствует, как белеет лицо; судя по физиономии Джерайнта, вид у нее, должно быть, под стать мыслям.

– Доктор Майерс, – шепчет она растерянно.

– Кто-кто? – переспрашивает Новембер.

Джерайнт хмурится.

– Преподаватель, живший с вами на одной лестничной площадке?

– Да. – Сердце Ханны начинает бешено колотиться. Она чувствует себя необыкновенно глупой. Почему ей это раньше не приходило в голову? О боже, ведь доктор Майерс единственный, кто мог проникнуть в комнату Эйприл между уходом Невилла и появлением Ханны и Хью. Ему не требовалось входить в подъезд, он жил с ними рядом.

– Но он… – Джерайнт, хмурясь, замолкает, потом начинает сначала: – …не мог сделать Эйприл ребенка. Она даже не состояла в его группе.

– Да, у доктора Майерса училась я, но Эйприл была с ним знакома, как-то приходила к нему на вечеринку. У него была неоднозначная репутация. – К горлу Ханны подкатывает тошнота. В ушах гудит. – Он приглашал к себе студентов, вернее студенток, и угощал выпивкой – таких, как Эйприл, очень красивых, очень…

Ханне вдруг изменяет выдержка. Звон в ушах становится громче. Помещение кафе начинает куда-то удаляться.

– Вы хотите сказать, что она спала с ним? – спрашивает Джерайнт. Журналист смотрит скептически и в то же время с надеждой.

Ханне не до него.

– Не знаю, – едва выговаривает она. Язык словно распух и еле ворочается во рту. Пальцы мерзнут. Ее охватывает оцепенение. – Неужели я все это время ошибалась? Я не могу… не могу…

Слова не желают выходить. Внезапно тело перестает повиноваться, руки и ноги превращаются в пластилин.

– Я не могу… – повторяет она. Собственный голос звучит откуда-то издалека.

– Ханна? – слышит она. – Ханна? Что с вами?

– Я…

Все вокруг гаснет, и она проваливается во мрак.