Когда Ян и Курбский ушли, Стась даже не пытался уснуть. Предчувствие разоблачения было настолько ярким, что он не сомневался в нем ни на мгновение. Хотя вполне возможно, князь мог и не догадываться, по чью душу послан сюда Стась – мало ли наемных убийц ходит по земле. Одно успокаивало его: знакомство с Курбским оказалось столь неожиданным, что у него в голове не промелькнуло даже мысли об убийстве князя. Но проверять, понимает ли Курбский что-то или нет, Стась не хотел, учитывая, что ответ пришлось бы испытать на собственной шкуре. Он точно знал: когда рассветет, все может обернуться так, что пути назад уже не будет.

Стась достал украденный им из кухни узкий, словно стилет, ножик. Распахнул окно и быстро открыл простенький замок на ставнях. Снаружи царил мрак. Ночная тьма выглядела глубокой и вязкой, словно все укрыто черным траурным бархатом. «Да нет, рановато меня хоронить», – подумал он, выглядывая наружу. Дав глазам привыкнуть к темноте, он осторожно осмотрелся. Прямо под окном, саженях в десяти, поблескивала брусчатка мостовой. Слева виднелась глухая стена, а справа – несколько больших окон, к которым вел узкий карниз. Удовлетворенный увиденным, Стась прикрыл ставни и вернулся в комнату. Быстро стянул простыню с постели, добавил к ней одеяло, разрезал их на полосы и крепко связал между собой. Получилась длинная, но достаточно прочная веревка. Закрепив один ее конец на ножке кровати, Стась осторожно спустил другой вниз, чтобы не поднять шума и не привлечь лишнего внимания. Готово! Он собирался уже вылезать в окно, когда под босую ногу что-то попало. Пошарил по полу и поднял фигурку черного курьера. Оглянувшись, он заметил чуть заметно белеющую в темноте фигуру белого короля, все еще стоявшую на доске. Быстро вернулся, аккуратно положил короля и поставил на его место черного курьера. Усмехнувшись, он без промедления прыгнул к окну.

Стась прошмыгнул наружу. Холодный ночной воздух обжег ноздри. Весна еще не вступила в полные права, и ночи оставались морозными. Беглец ухватился за веревку, но, вместо того чтобы спускаться, встал на карниз и направился к дальним окнам. Некоторое время веревка помогала удерживать равновесие, затем он ее отпустил. Постоял, успокаивая дыхание: ноги мерзли от холодного кирпича, но Стась не обращал на это внимания. Размял пальцы и сделал первый осторожный шаг по карнизу. Двигался медленно, цепляясь пальцами за малейшие выступы, вжимаясь в стену всем телом. Остановился на узком уступе у первого окна, передохнул и двинулся к следующему. На месте! Ставни оказались открыты. Стась осторожно обогнул створку, прислоненную к стене, осмотрелся. Ножом чуть приподнял раму и надавил. Створка не поддавалась сразу; пот выступил у него на лбу. Нажал сильнее – и окно с приглушенным стуком отворилось. Если бы в этот момент кто-то был в гостиной, Стася бы застали. Но помещение было пустым. Он проворно пролез внутрь, аккуратно закрыл окно и юркнул за тяжелую пыльную портьеру, затаившись.

Внутри стояли тишина и темень. Осторожно выйдя из-за портьеры, Стась снова осмотрелся. Крадучись прошел по скрипучим доскам, стараясь не задеть в темноте ни столов, ни стульев, вышел к лестнице и немного постоял, вслушиваясь в тишину. Шлепая босыми ногами, он спустился ниже и быстро пробрался в кладовку. Дверь не была заперта, но открывалась со зловещим, пронзительным скрипом. «Пся кревь!» – выругался Стась про себя и застыл. Тишина. На ощупь он нащупал справа полку – там были постельное белье, скатерти, полотенца… вот он, мешок с его вещами. Значит, служанка не обманула. Внутри мешка лежали одежда и походная сумка. Стась на ощупь достал из нее огниво и огарок свечи, зажег свечу и тут же укрыл нижнюю часть двери скатертью, чтобы свет не пробивался в коридор. В темноватом свете быстро оделся: следы от зубов оборотня на одежде были аккуратно зашиты. Спохватившись, Стась нервно проверил пуговицы на жупане. Все от груди до ворота оказались новыми, кроме одной, самой верхней. «Слава Богу, на месте!» – подумал он, уже не надеявшись на удачу. На всякий случай раскрутил ее, убедившись, что содержимое цело.

Осмотрев кладовку в поисках оружия и подняв повыше свечу, Стась заметил в дальнем углу сверток с торчащей рукоятью. Развернув ткань, он увидел простую, без излишеств, рукоять сабли, но ее клинок оказался необычным – с дамаскированными узорами, с образом Богоматери и латинской надписью «Maters del Patrona Polonia surthum priesideum confugio». (Ян знал, что такие сабли называли «Мадонна»: Матерь Божья, покровительница Польши, спаси и сохрани.) На вид сабля напоминала его собственную, но была лишь качественной копией настоящей венгерской «Мадонны». Стась перевернул лезвие и тихо присвистнул: под обухом кириллицей выбита надпись: «И сим победим врагов наших!». Ну что ж, думал он, «тогда точно за дело!»

Потушив свечу, Стась надел сапоги, взял оружие и вышел из кладовки, притворив дверь. Поднялся обратно в гостиную. За окном уже светало, и видеть стало легче. Уверенно он подошел к массивному буфету, привезенному, судя по всему, из Венеции, и среди бутылок нашел большой хрустальный штоф. Открыл притертую пробку, принюхался. Мальвазия! «Вино богов и сильных мира сего», – вспомнил он, как Вера говорила, что только Курбский пьет этот напиток. Стась сделал долгий жадный глоток прямо из горла: сладковатое, плотное вино теплой волной разлилось по гортани. Он раскрутил пуговицу и уже собирался высыпать ее содержимое в бутылку, но замер в нерешительности. Значит, вот такая благодарность за спасение! Во рту сразу пересохло, будто он несколько дней не пил воды. Приказ, семья, оставшаяся в Москве, его собственная спасенная жизнь, Ян, с любопытством слушавший его рассказы… Все это вихрем пронеслось в голове. Времени было мало, но Стась решился заглянуть в свое будущее. Он закрыл глаза и не открывал их, пока не услышал снаружи ржание коней, звон сбруи и лязг оружия. Осторожно поставил бутылку на место, а потом сдернул с петли и швырнул в дальний угол пустую пуговицу. Вздохнул полной грудью. Он сделал то, что решил: «Будь что будет!»

Крики снизу усиливались, хлопнула входная дверь, и кто-то вошел в дом. Судя по голосам, Ян вернулся не один; тяжелые шаги прогрохотали по лестнице, заскрипели половицы коридора. Стась слышал звон ключей, а затем лязг открываемого дверного замка:

– Сбежал! Сбежа-а-ал!

Стась улыбнулся: теперь их крики звучали выше, где-то над ним, а внизу раздавалась суматошная беготня. Ян и его люди уже выбежали из дома. Беглец облегченно выдохнул, услышав громкие команды, а потом грохот копыт по каменной мостовой. «Нашли веревку! – подумал Стась. – Конечно, я мог и так спрыгнуть из окна. Но теперь пусть думают, что выбрал именно этот путь. Ложный путь!» Он не удержался от улыбки, но тут же прикусил губу: «Хватит радоваться, мне тоже пора».

Не теряя осторожности, Стась покинул гостиную, спустился черной лестницей в кухню. Там было тихо, только тлеющий уголек в печи отбрасывал на пол слабый свет. И главное – никого. Служанки спали во флигеле в дальнем углу двора, возле хлева. Стась почти бесшумно прошел через кухню и вышел во двор через черный ход. На ощупь двинулся вдоль стены к запасной двери, дождался, когда по улице пронесется всадник – звон копыт заглушил звук удара камня о замок. Подождав, пока всадник скроется, Стась нырнул через узкую деревянную дверь и оказался в темном переулке.

Под звуки колокола он зашагал по узким городским улочкам. Никогда прежде Стась не был в Ковеле, но у него была хорошая память. Как-то он услышал, как Вера объясняла приехавшей из села тетке дорогу до своего дома. Та оказалась необыкновенно непонятливой, так что Вере пришлось несколько раз повторять подробный маршрут. На пятой попытке родственница наконец запомнила все повороты, и вот теперь Стась твердо и уверенно шел по тому же пути: с Долгой улицы, где стоял дом Яна, к «дому с тремя баранами», потом в Хлебный переулок, у часовенки – на Луцкую, ближе к берегу Турьи. Добравшись до большого ветвистого каштана, Стась свернул за угол, миновал крыльцо закрытой лавки жестянщика и вышел к неприметной двери, под которой светилась тонкая полоска. На месте.

Он остановился, приводя дыхание в порядок и оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, нет ли слежки. Взял в руку дверной молоток и чуть помедлил, собираясь с духом. В глаза бросилась вырезанная на притолоке надпись: «Двери, двери! Будьте вы заперты злому духу и вору!» Это наивное заклинание странным образом успокоило Стася. Он улыбнулся и решительно постучал несколько раз. Сперва никто не открыл. Сердце Стася билось чаще. Он не слышал шагов, но ощущал, что Вера уже стоит у двери, растерянная и не ждущая гостей. Ее тревогу он чувствовал отчетливо.

– Это я, Станислав.

За тяжелой, окованной дверью девичье сердце вспыхнуло от радости, но затем вмиг накрылось волной страха. У Стася моментально пересохло во рту: это как раз тот сложный момент, когда, благодаря Предвидению, он видел, что события могут пойти по двум совершенно разным сценариям – и лишь потому, что Вера сама не знала, как ей поступить. И Стасю стало не по себе, причем хуже, чем в партии с Курбским. Ведь сейчас на кону была его жизнь, висящая на тончайшем, невидимом волоске.

Наконец Стась ощутил, что Вера приняла решение. Едва он с облегчением выдохнул, как замок, словно нехотя, тяжело щелкнул. Дверь приоткрылась, и служанка, ухаживавшая за ним, когда он был на грани жизни и смерти, взглянула на него глазами, полными возбужденного волнения. Неверя своим глазам, она резко распахнула дверь чуть пошире. Ни слова не говоря, они бросились друг к другу, и их губы слились в страстном, пылком поцелуе, смешавшем в себе страх, волнение и признательность. Девушка на миг приникла к нему, потом обернулась, проверяя, нет ли рядом чужих, и, спохватившись, впустила Стася внутрь, тихо прикрыв дверь и задвинув засов. Внутри они снова стали целоваться, а снаружи, на улицах Ковеля, бушовали встревоженные голоса горожан, обеспокоенных тревожным колокольным звоном. Люди Курбского суетились, обшаривая заброшенные дворы и постройки, а конные отряды вылетали изо всех трех городских ворот, надеясь настичь беглеца, если он сумел ускользнуть так далеко.

#

С момента побега Стася прошла неделя. Утро выдалось теплым. После ночного морозца солнце пригрело почву, и все заволокло туманной дымкой. Стась и Вера хотели выехать из Ковеля еще до рассвета, но отъезд затянулся. Она поначалу охотно согласилась уехать со Стасем, но потом тянула с отъездом до последнего. И только когда в телегу уложили ее последние вещи, Вера сама села за возже и уверенно направила коней к городским воротам.

Они не успели отъехать далеко от города, как впереди, из глубины тумана, раздалось пение:

– В покоищи Твоем, Господи, идеже вси святии Твои упокоеваются, упокой и души раб Твоих, яко Един еси Человеколюбец…

Стась, ехавший рядом с телегой, придержал коня, махнул Вере рукой. Та съехала на обочину. Из тумана, в сторону города, выступала похоронная процессия: впереди несли большой православный крест, за ним шел катафалк, запряженный четверкой черных коней.

– Ты еси Бог, сошедый во ад и узы окованных разрешивый, Сам и души раб Твоих упокой. И ныне и присно и во веки веков. Аминь.

За катафалком, с непокрытыми головами, шли около трех десятков близких людей. Дальше, верхом, ехал брат Яна – Андрей, еще один приемный сын Курбского (от брака с Марией Козинской). Замыкала траурную процессию карета, в которой находилась последняя жена усопшего, Александра Селашко, с малолетними детьми. Стась спешился, снял шапку и опустил голову. Вера говорила ему накануне, что Ян должен ждать тело отца недалеко от Ковеля, в монастыре Святой Троицы, где все уже готово для погребения. Но рисковать Стась не стал – он прикрыл лицо шеею коня.

– Едина Чистая и Непорочная Дево, Бога без семене рождшая, моли спастися душам их…

– Помилуй нас, Боже…

Вера произнесла слова молитвы вместе с теми, кто сопровождал гроб князя. Она сидела, отвернувшись, и плакала. Пусть приемного отца Яна она видела нечасто, все равно его внезапная смерть потрясла ее. Накануне он приезжал к сыну, и они долго сидели в гостиной. Князь Андрей пребывал тогда в отличном расположении духа: на прошедшем в Люблине сейме король не удовлетворил жалобы волынских магнатов, которые хотели конфисковать имения Курбского. Но Сигизмунд Август встал на сторону князя! Старый князь был весел, велел подать свою любимую Мальвазию, которую никто, кроме него, не пил. Этот напиток доставляли ему из Крита: основной его запас хранился в Миляновичах, но одна бутылка обязательно лежала в буфете у сына в гостиной. В тот вечер князь Андрей много выпил и в радостном настроении уехал домой.

Вера не могла предположить, что через три дня он скоропостижно скончается. Зато Стась мог. Глядя на проезжавший перед ним гроб, обтянутый черным бархатом, он не испытывал ни горечи, ни сожаления, ни радости. Ему просто повезло – и дважды. Знай он, при первой встрече с Курбским, что в пуговице еще оставался яд, в последний путь проводили бы самого Стася, а не князя. Тогда никаких похорон не было бы вовсе: его бы замучили до смерти и бросили труп в канаву у дороги. Тут никакое Предвидение не требовалось, чтобы угадать судьбу пойманного с поличным наемного убийцы. Второй раз фортуна улыбнулась ему в гостиной дома Яна, когда он стоял с закрытыми глазами, держав в руках вино и яд. Погрузившись в себя, Стась вдруг вспомнил, что поразило его после той, сыгранной лишь в сознании партии с Курбским. И то, что так вывело князя из себя. На нем самом, на князе, лежала печать скорой смерти – от которой не существовало спасения. Не требовалось подталкивать его никаким ядом. Смертельная болезнь давно подтачивала силы Андрея Курбского, и оставалось только дождаться, пока она возьмет свое. Стась это увидел, но понял лишь тогда, когда обратил свое Предвидение на себя самого. И на счастье Стася, Дар его не подвел.

Пронося гроб мимо, носильщики шли с сосредоточенными, опущенными лицами. Стась быстро перекрестился: к умершему он не питал ни вражды, ни ненависти. По сути, он тоже был перебежчиком – хоть и не таким. Его вынудили перейти на сторону московитов, а князь Андрей переметнулся к польскому королю сам. Но судить его Стась не брался. Он не судья, а палач, который лишь подтвердил исполнение приговора, вынесенного когда-то самой жизнью.

– Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу Твоему Андрею и сотвори ему вечную память…

Стась вздохнул и обернулся к заплаканному лицу Веры. Затем трижды перекрестился и вернулся в седло. Уже верхом он усмехнулся иронии. Палач, по-христиански проводивший свою «жертву» в последний путь… Дело сделано. Яд ему больше не нужен. Он высыпал его сквозь щель в полу, там же, в гостиной. Теперь он свободен. Весть о смерти Курбского дойдет и до Москвы, и до Варшавы, и до Вильно. Вильно интересовало Стася больше всего: там, у купца Севастьяна Моховича, живущего в доме под Белым Орлом, ждала его малая награда. Основную часть он должен был получить в Москве, но туда уже решил не возвращаться. Сыновья повзрослели, дом в достатке, а заработанных Стасем денег жене хватит на две жизни. А его, Станислава Лещинского, шляхтича герба Велена, больше не будет. Не повторит он ошибки Курбского, оставившего первую жену и сына на расправу Грозному, не станет изменником. Он просто исчезнет из этого мира: поедет из Вильно на восток и пропадет без вести в дороге, а потом, где-нибудь под Краковом, объявится никому не известный шляхтич с молодой женой и деньгами. Герб – хоть Абданг, хоть Слеповрон… Прикупит небольшое имение и заживет тихой, размеренной жизнью: с охотой, воскресными службами, участием в сеймиках и сеймах, местечковыми забавами вроде попоек и стычек с соседями.

Сначала Стась улыбался этим мыслям, а потом озадаченно вздохнул. Возможно, такая жизнь быстро наскучит и станет рутиной, как Миляновичи для Курбского. Хотя едва ли Москва пошлет за ним убийцу: с Государем Всея Белой и Малой он ни дружбы не водил, ни переписки не вел, и злейшим врагом тому не был…

Все же Стасю стало немного не по себе. Он проводил взглядом хвост уходящей процессии, тихо тронул пятками коня и махнул Вере рукой. Та кивнула, повела вожжи, и телега со скрипом выехала на тракт. Сквозь редеющий туман проглянуло солнце. Стась улыбнулся: добрый знак! Он поднял нагайку и резко, со всей силы, ударил коня. Тот от неожиданности чуть не встал на дыбы, но, повинуясь воле наездника, рванулся вперед, и комья сырой весенней земли дождем полетели из-под копыт. Стась скакал, не оглядываясь. Холодный встречный ветер обжигал лицо, но горячая кровь бежала по венам еще стремительнее. Он улыбался, понимая, что до Вильно далеко, а истинного решения он так и не принял: пока он просто наслаждался этой скачкой. Тем более, поговорка «Будь что будет» по-польски звучит примерно так же.

# # # # #