Годы молодые с забубенной славой,

Отравил я сам вас горькою отравой.

Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли,

Были синие глаза, да теперь поблекли.

Где ты, радость? Темь и жуть, грустно и обидно.

В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно…

Вскоре после возвращения из-за границы, но уже после знакомства с Августой Миклашевской, Есенин рассорился с Анатолием Мариенгофом, своим самым близким другом. Обстоятельства произошедшего подробно изложила в своих воспоминаниях Галина Бениславская, не любившая ни Мариенгофа, ни Екатерину Есенину, ставшую «катализатором» этого разрыва. «Сколько раз я объясняла ей [Екатерине], что она никаких прав на его [Сергея] деньги и вещи не имеет и потому должна довольствоваться минимальным, что это преступление – сорить его деньгами. Что С. А. зарабатывает деньги не горбом, а потом и кровью. И если он сам может ими сорить, то никто, кроме него, не имеет этого права. Этого Катя никак не могла понять. Потому что с детских лет, вероятно благодаря родителям, усвоила совсем другие взгляды. И по-прежнему приходила, требовала денег и денег и даже в 20 лет не задумывалась: не пора ли самой начинать зарабатывать?.. К Кате у С. А. была какая-то болезненная, тревожная любовь. Он знал, что они во многом похожи друг на друга, как близнецы, что воспринимают и чувствуют почти одинаково. Знал свои ошибки и страшно боялся повторения их Катей. Кроме того, он не раз говорил, что он имел право на многое, потому что знал себе цену, а ей этого нельзя. На мои утверждения (я тогда очень верила “в Катю”, в ее одаренность и ум), что Катя умная, не раз говорил: “Нет, хитрая она. Все в ней – хитрость, а не ум. Я не такой – я все-таки хороший, а она все хитрит, хитрит”. Разговорами о деньгах он хотел заставить ее задуматься о будущем и испытать ее гордость. Однажды после такого разговора с Катей, повторявшегося последние месяцы изо дня в день, он сказал мне: “Нет, нет, она не такая, как я, как вы, как Шурка. Она – паразит”. Вообще Катя в жизни С. А. совершенно невольно была злым гением, постоянно нарушая и без того неустойчивое душевное равновесие его и, кроме того, опять-таки невольно, являясь камнем преткновения с окружающими. Трудно представить, но я хорошо знаю, что в разрыве С. А. с Мариенгофом (которого С. А. очень любил) она сыграла главную роль, хотя С. А. почти не говорил об этом. А корни были вот в чем. Когда С. А. был за границей, денежные дела у Мариенгофа были очень плохи. “Стойло” закрылось, магазин ничего не давал, и Мариенгоф с Мартышкой [Анной Никритиной], ждавшей тогда ребенка, форменным образом голодали. Я это знаю от лиц, живших в одной квартире с ними. Катя, по ее словам, не знавшая нужды при С. А., неоднократно обращалась к Мариенгофу, зная, что часть денег из магазина принадлежит С. А., но денег не получала. Не зная, а может быть по легкомыслию не желая вникнуть в положение Мариенгофа, она возмущалась и, кажется, даже писала С. А. о том, что Мариенгоф не дает денег. Во всяком случае, по возвращении <Есенина> из-за границы она говорила об этом С. А., который, как и следовало ожидать, страшно обозлился на Мариенгофа. Как оказалось, Сахаров, во время пребывания С. А. за границей, купил у Мариенгофа их книжный магазин, кстати сказать, уплатив только небольшую часть денег. Вскоре после возвращения С. А., за что-то ругая Мариенгофа, добавил: “А вы не знаете, как его не любит моя сестра, терпеть его не может”. Тогда я еще не видела и не знала Катю. Позже эта фраза многое мне уяснила в резкой перемене отношения С. А. к Мариенгофу. Навело на эти размышления письмо Мариенгофа к Старцеву. С. А. как-то раз, возмущенный, показывал мне фразу из письма Мариенгофа: “Из-за границы Сергей пишет о сестре. Придется и ей уделять кое-что”. Вот это “придется” С. А. не мог переварить, понимая его как нежелание, а не как невозможность “уделять”».

С Александром Сахаровым, которого упоминает Бениславская, Есенин познакомился в 1919 году, когда тот был секретарем секции полиграфических производств Высшего совета народного хозяйства РСФСР. Сахарову посвящены два стихотворения Есенина, написанные летом 1924 года, когда поэт жил в его ленинградской квартире, – «Возвращение на родину» и «Русь советская». Некоторое время казалось, что Сахаров заменил Есенину Мариенгофа. Надежда Вольпин, хорошо знавшая Сахарова и его жену Анну Ивановну, писала в своих воспоминаниях о том, что «в Сахарове Есенин всегда… страстно признавал большого друга». Однако к концу 1924 года отношения между Есениным и Сахаровым охладели, хотя до полного разрыва дело не дошло.

Иван Старцев, которому Мариенгоф написал письмо, столь возмутившее Есенина, был одним из активных членов ордена имажинистов. Осенью 1921 года Мариенгоф и Есенин поручили Старцеву заведовать «Стойлом Пегаса». После разрыва с Мариенгофом Есенин съехал от него к Старцеву в Оружейный переулок и жил там до тех пор, пока не перебрался к Бениславской. «Выглядел скверно, – вспоминал Старцев о вернувшемся из заграничного вояжа Есенине. – Производил какое-то рассеянное впечатление. Внешне был европейски вылощен, меняя по нескольку костюмов в день. Вскоре после приезда читал “Москву кабацкую”. Присутствовавший при чтении Я. Блюмкин начал протестовать, обвиняя Есенина в упадочности. Есенин стал ожесточенно говорить, что он внутренне пережил “Москву кабацкую” и не может отказаться от этих стихов. К этому его обязывает звание поэта. Думается, что в большей своей части “Москва кабацкая” была отзвуком “Стойла Пегаса”, тем более что в некоторых из стихотворений проскальзывают мысли, которые он тогда же высказывал и топил их в вине. За границей было переведено несколько его сборников – и это немало его радовало».

Яков Блюмкин, левый эсер, сумевший выслужиться перед большевиками и ставший одним из создателей советской внешней разведки, был человеком Льва Троцкого, и потому в конце 1929 года его расстреляли как контрреволюционера. Но в 1923 году Блюмкин был «на взлете» – его приняли на службу в Иностранный отдел Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) и готовили к работе резидентом на Ближнем Востоке. Есенин приятельствовал с Блюмкиным, который был своим человеком в литературных кругах (говорили, что ему было поручено присматривать за богемой). Согласно одной из версий гибели Есенина, поэт был убит Блюмкиным по приказу Троцкого, который узнал себя в образе кoмиccaрa Чeкиcтoвa есенинской «Cтрaны нeгoдяeв».

Чекистов обрисован в поэме ярко и хлестко. Взять хотя бы этот пассаж:

Троцкий, как известно, был обидчив и злопамятен, но достоверных свидетельств о его причастности к гибели Есенина нет, есть только предположения.

Но вернемся к ссоре Есенина с Мариенгофом. Некоторые исследователи считают ее причиной назревавший разрыв Есенина с имажинистами, а другие склонны винить во всем изменения в характере нашего героя, вызванные крушением надежд на мировую славу, бытовой неустроенностью и усугубляющимся пьянством. Возможно, что против Мариенгофа Есенина настраивала Галина Бениславская, у которой к Мясорубке[47] были свои счеты. Но, так или иначе, ссора получила продолжение весной 1924 года, когда Есенин, в пику «мариенгофскому» журналу «Гостиница для путешествующих в прекрасное» решил издавать журнал «Вольнодумец». 7 апреля 1924 Есенин подал в правление «Ассоциации вольнодумцев» заявление, в котором говорилось: «Совершенно не расходясь с группой и работая над журналом “Вольнодумец”, в который и приглашаю всю группу, в журнале же “Гостиница” из эстетических чувств и чувств личной обиды отказываюсь участвовать окончательно, тем более что он мариенгофский. Я капризно заявляю, почему Мар<иенгоф> напечатал себя на первой странице, а не меня».

«Вольнодумец» остался нереализованной задумкой, нужда в которой вскоре отпала, поскольку в августе того же года Есенин решил покончить с имажинизмом как с явлением. 31 августа в разделе «Письма в редакцию» газеты «Правда» было опубликовано письмо Сергея Есенина и Ивана Грузинова: «Мы, создатели имажинизма, доводим до всеобщего сведения, что группа “имажинисты” в доселе известном составе объявляется нами распущенной. Сергей Есенин. Иван Грузинов».

Скажем прямо – то была бесподобная и беспардонная наглость. Два человека взяли на себя смелость одним махом ликвидировать целое направление в поэзии, пусть даже и хиреющее.

Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Матвей Ройзман, Вадим Шершеневич и Николай Эрдман ответили Есенину 9 сентября в журнале «Новый зритель», издаваемом Московским отделом народного образования:

«В “Правде” письмом в редакцию Сергей Есенин заявил, что он распускает группу имажинистов.

Развязность и безответственность этого заявления вынуждает нас опровергнуть это заявление. Хотя С. Есенин и был одним из подписавших первую декларацию имажинизма, но он никогда не являлся идеологом имажинизма, свидетельством чему является отсутствие у Есенина хотя бы одной теоретической статьи.

Есенин примыкал к нашей идеологии, поскольку она ему была удобна, и мы никогда в нем, вечно отказывавшемся от своего слова, не были уверены, как в своем соратнике.

После известного всем инцидента, завершившегося судом ЦБ журналистов над Есениным и К°, у группы наметилось внутреннее расхождение с Есениным, и она принуждена была отмежеваться от него, что и сделала, передав письмо заведующему лит. отделом “Известий” Б. В. Гиммельфарбу 15 мая с/г. Есенин в нашем представлении безнадежно болен психически и физически, и это единственное оправдание его поступков.

Детальное изложение взаимоотношений Есенина с имажинистами будет напечатано в № 5 “Гостиницы для путешествующих в прекрасном”, официальном органе имажинистов, где, кстати, Есенин давно исключен из числа сотрудников.

Таким образом, “роспуск” имажинизма является лишь лишним доказательством собственной распущенности Есенина».

«Известный всем инцидент», о котором упоминается в письме, произошел вечером 20 ноября 1923 года в пивной на углу Мясницкой улицы и Чистопрудного бульвара, где Сергей Есенин, Алексей Ганин, Сергей Клычков и Петр Орешин за ужином обсуждали проблемы, касавшиеся издания задуманного ими журнала «Россияне», предназначенного для публикации произведений крестьянских поэтов (Есенина потянуло из «Стойла Пегаса» в старое «крестьянское» стойло). Поэты говорили громко, в частности – рассуждали о засилье лиц еврейской национальности в русской литературе. Кто-то из посетителей привел с улицы постового милиционера, который доставил поэтов в сорок седьмое отделение милиции.

В сохранившемся протоколе допроса Есенина сказано: «Сидел в пивной с приятелями, говорили о русской литературе. Я увидел типа, который прислушивался к нашему разговору. Я сказал приятелю, чтобы он ему плеснул в ухо пивом, после этого тип встал и пошел, позвал милицию. Это вызвало в нас недоразумение и иронию. Я сказал: “Вот таких мы понимаем”, – и начали спорить, во время разговоров про литературу упоминали частично т. т. Троцкого и Каменева и говорили относительно их только с хорошей стороны, то, что они-то нас и поддерживают. О евреях в разговоре поминали только, что они в русской литературе не хозяева и понимают в таковой в тысячу раз хуже, чем в черной бирже, где большой процент евреев обитает как специалистов. Когда милиционер по предложению неизвестного гражданина предложил нам идти, и мы, расплатившись, последовали за милиционером в отделение милиции. Идя в отделен<ие> милиц<ии>, неизвестный гр-н назвал нас “мужичье”, “русские хамы”. И вот, когда была нарушена интернациональная черта национальности словами этого гражданина, мы, некоторые из товарищей, назвали его жидовской мордой. Больше ничего показать не имею».

«Тип», который прислушивался к разговору, оказался комендантом и ответственным контролером Московского совета производственных объединений Марком Родкиным, уроженцем города Дусны Виленской губернии.

Было заведено уголовное дело, вошедшее в историю как «Дело четырех поэтов». Инцидент привел к ожесточенной травле Есенина и его приятелей в советской прессе. Самые рьяные критиканы требовали полного запрета на издание произведений всех фигурантов дела и осуждения их как «врагов революции» (с учетом количества лиц еврейской национальности в руководящих органах советской власти той поры, любое антисемитское замечание и впрямь можно было рассматривать как контрреволюционное).

30 ноября Есенин, Ганин, Клычков и Орешин опубликовали в «Правде» «Открытое письмо четырех поэтов», суть которого сводилась к следующему заявлению: «Всякие возражения и оправдания, впредь до разбора дела третейским судом, считаем бесполезными и преждевременными». Дело было передано для рассмотрения в Центральное бюро секции работников печати.

Товарищеский суд под председательством известного искусствоведа Павла Новицкого, состоявшийся 10 декабря в Доме печати, не подтвердил обвинения в антисемитизме и констатировал провокацию со стороны Родкина и фельетониста Льва Сосновского, руководившего травлей четырех поэтов в прессе. Есенину, Клычкову, Орешину и Ганину было объявлено общественное порицание.

Постановление суда огласили 13 декабря. Утром этого дня Есенин лег на лечение в профилакторий профессиональных заболеваний имени Шумской на Большой Полянке, который, по существу, был психиатрической клиникой – так начался «больничный период», о котором упоминалось выше в главе, посвященной Галине Бениславской.

В постановлении было сказано: «Суд считает, что инцидент с четырьмя поэтами ликвидируется настоящим постановлением и не должен служить в дальнейшем поводом или аргументом для сведения литературных счетов, и что поэты Есенин, Клычков, Орешин и Ганин, ставшие в советские ряды в тяжелый период революции, должны иметь полную возможность по-прежнему продолжать свою литературную работу». Однако, несмотря на это, травля поэтов в прессе продолжалась, хотя и без былого накала. Отзвуки этих событий Есенин отразит в «Стране негодяев»:

Последние два года стали самыми тяжелыми в жизни нашего героя, который метался в поисках своего места в жизни и пытался лечить душевные раны древним способом, от которого вреда гораздо больше, чем пользы. Рюрик Ивнев считал, что Есенин «сжигал свою жизнь для того, чтобы видеть себя в огне самосожжения и петь певучее и убедительнее… что он сознательно приносил себя в жертву своему творчеству… сжигал себя для того, чтобы ярче гореть». Объяснение красивое, но не очень-то убедительное, явно навеянное есенинскими словами: «И похабничал я и скандалил для того, чтобы ярче гореть…» Но здесь Есенин явно художественно преувеличивает, а следом за ним преувеличивает Ивнев. На самом деле терзания Есенина были вызваны не стремлением к «самосожжению», а неприкаянностью, ощущением уходящей из-под ног почвы, крушением былых надежд и отсутствием новых, пересмотром отношений со старыми друзьями и т. д. Образно говоря, Есенин впал в состояние некоей «ломки», и некому было его поддержать, кроме безмерно преданной, но нелюбимой и потому раздражавшей своей преданностью Галины Бениславской. Враги травили поэта и норовили укусить его побольнее, «друзья» (в данном контексте это слово хочется взять в тройные кавычки) всячески эксплуатировали его расположение к ним, с родственниками хорошего контакта не имелось, да вдобавок ко всему еще и Черный Человек досаждал по ночам.

Поэма «Черный человек», написанная после возвращения из заграничной поездки и переработанная в конце 1925 года, – это сгусток боли, крик израненной души, просьба о помощи, которая при жизни поэта не была никем услышана.

О том, как «поддерживали» Есенина его друзья-приятели, можно судить хотя бы по воспоминаниям Анны Назаровой: «Помню историю с уходом (деликатно выражаясь) Есенина из санатории. Аксельрод и Сахаров пришли навестить Есенина и уговорили его с ними прогуляться. У Есенина не было шубы. Аксельрод привез бекешу чью-то, одели Есенина и, не сказав ничего врачам, увезли его прямо в кабак. Есенин напился, поскандалил, и на следующий день с трудом удалось отвезти его снова в санаторию… Как было работать Есенину, живя в такой обстановке? Без комнаты, без денег, больной, у него сил не было послать всех к черту, и доброта его (ему) мешала. Даже не доброта, а было в нем что-то, что обидеть человека он мог только в пьяном виде. Зато и не любил он, чтоб видели его пьяным некоторые. Я помню, как после скандала, о котором я пишу выше, в день моего рождения, и который видела Катя, Есенин мучился, что: “Катерина была тут. Не надо ей этого видеть”. Не любил он показываться “в черновом виде”, как он говорил, и долго стеснялся даже нас. И уже только потом – спокойно шел домой, какой бы ни был».

В феврале 1924 года, вскоре после выписки из профилактория, Есенин, будучи в нетрезвом виде, поранил стеклом левую руку так глубоко, что понадобилась госпитализация в Шереметевскую больницу (ныне известную как Институт скорой помощи им. Склифосовского). Галина Бениславская вспоминала о том, как упросила лечащего врача задержать Есенина в клинике на две лишние недели. «Вообще в Шереметевской больнице было исключительно хорошо, несмотря на сравнительную убогость обстановки… – писала Бениславская. – С. А., как всегда в трезвом состоянии, всеми интересовался, был спокойным, прояснившимся, как небо после слякотной серой погоды. Иногда появлялись на горизонте тучи, после посещения С. А. его собутыльниками, кажется, умудрявшимися приносить ему вино даже в больницу. Тогда он становился опять взбудораженным, говорил злым низким голосом, требовал, чтобы его скорей выписывали».

«В ноябре месяце [1924 года] я встретил Есенина в столовой Союза писателей на Тверском бульваре… – вспоминал крестьянский поэт Владимир Кириллов. – Он увлек меня в один мало освещенный и безлюдный уголок столовой и тихим охрипшим голосом стал говорить о себе: “Я устал, я очень устал, я конченый человек… Милый мой, я душой устал, понимаешь, душой… У меня в душе пусто…”»

Пустота в душе или же поселившееся в ней беспокойство побуждали нашего героя к частой перемене мест. Есенин буквально не мог усидеть на одном месте. То он уезжал из Москвы в Ленинград, то в Константиново, и трижды за последние два года жизни побывал в Закавказье. С сентября 1924 года до конца февраля 1925 Есенин жил в Баку, Тифлисе и Батуме, затем ненадолго вернулся в Москву, чтобы в конце марта снова уехать в Баку на два месяца. Последняя кавказская поездка по маршруту Ростов-на-Дону – Грозный – Баку продлилась с конца июля до начала сентября 1925 года. Работалось на юге хорошо – здесь Есенин написал цикл «Персидские мотивы», «Анну Снегину», «Балладу о 26-ти», «Цветы», «Капитан земли», «Батум», «Метель», «Весну», «Письмо к матери», «Собаке Качалова»… Пройдя через стадии крестьянского поэта, поэта-имажиниста и романтического лирика, Сергей Есенин стал тем Есениным, которого мы знаем – одним из лучших русских поэтов.

«Я слишком ушел в себя и ничего не знаю, что я написал вчера и что напишу завтра, – писал Есенин Галине Бениславской в конце декабря 1924 года. – Только одно во мне сейчас живет. Я чувствую себя просветленным, не надо мне этой глупой шумливой славы, не надо построчного успеха. Я понял, что такое поэзия… Я скоро завалю Вас материалом. Так много и легко пишется в жизни оч<ень> редко. Это просто потому, что я один и сосредоточен в себе. Говорят, я очень похорошел. Вероятно, оттого, что я что-то увидел и успокоился. Волосы я зачесываю как на последней карточке. Каждую неделю делаю маникюр, через день бреюсь и хочу сшить себе обязательно новый модный костюм. Лакированные ботинки, трость, перчатки, – это все у меня есть. Я купил уже. От скуки хоть франтить буду. Пускай говорят – пшют. Это очень интересно. Назло всем не буду пить, как раньше. Буду молчалив и корректен. Вообще хочу привести всех в недоумение. Уж очень мне не нравится, как все обо мне думают. Пусть они выкусят. Весной, когда приеду, я уже не буду никого подпускать к себе близко. Боже мой, какой я был дурак. Я только теперь очухался. Все это было прощание с молодостью. Теперь будет не так…»