Я помню, любимая, помню

Сиянье твоих волос…

Не радостно и не легко мне

Покинуть тебя привелось.

Я помню осенние ночи,

Березовый шорох теней…

Пусть дни тогда были короче,

Луна нам светила длинней.

Я помню, ты мне говорила:

«Пройдут голубые года,

И ты позабудешь, мой милый,

С другою меня навсегда…»

«Если внешне Е[сенин] и будет около, то ведь после А[йседоры] – все пигмеи, и, несмотря на мою бесконечную преданность, – я ничто после нее (с его точки зрения, конечно). Я могла быть после Л[идии] К[ашиной], 3[инаиды] Н[иколаевны], но не после А[йседоры]. Здесь я теряю», – записала 22 мая 1922 года в своем дневнике Галина Артуровна Бениславская, которую знакомые часто называли «запасной женой Есенина», а сам Есенин в анкетах указывал ее в качестве своей супруги. Бениславская очень точно определила свое место в жизни нашего героя, употребив при этом верные слова. Да, действительно, она могла бы занять в жизни Есенина место, которое по очереди занимали Лидия Кашина и Зинаида Райх, могла бы, но не заняла, а соперничать с Айседорой Дункан было невозможно…

Галина родилась в декабре 1897 года в Санкт-Петербурге в семье обрусевшего француза Артура Карьера и Вассы Смирновой, грузинки по национальности. Когда девочке было пять лет, ее родители расстались. Сначала Галина воспитывалась у отцовской тетки, но спустя полтора года мать увезла ее на свою родину, в Тифлис. Вскоре у матери обнаружилось психическое расстройство, настолько тяжелое, что Галю взяла на воспитание родная тетка Нина Поликарповна, бывшая замужем за Артуром Каземировичем Бениславским. Артур Каземирович был директором больницы в городе Режице (ныне это латвийский Резекне) и владел в тех местах имением. В августе 1909 года Галина, тогда еще носившая фамилию Карьер, окончила курс обучения во второй женской гимназии города Варшавы, причем – с золотой медалью. Вскоре после этого Артур Каземирович удочерил Галину, и она стала Галиной Артуровной Бениславской.

В 1912 году Галина Бениславская поступила в четвертый класс петербургской Преображенской восьмиклассной женской гимназии, где проучилась до 1917 года, а после поступила в восьмой дополнительный класс частной женской гимназии Марии Могилянской для углубленного изучения русского языка и математики. Девушка явно готовилась стать педагогом, но Октябрьская революция внесла в ее планы коррективы. Осенью 1918 года Галина поступила в Харьковский университет, в котором надеялась завершить свое образование, но гражданская война вынудила ее оставить учебу в 1919 году. К тому времени Галина уже была членом партии большевиков. Не без приключений ей удалось добраться до Москвы, где жила с семьей Янина Козловская, с которой Галина сдружилась в Вильно (там она жила в пансионе для девочек до поступления в варшавскую гимназию). Отец Янины Мечислав Юльевич Козловский, высокопоставленный советский функционер, устроил Галину сотрудницей для поручений сельскохозяйственного отдела Особой межведомственной комиссии при недавно созданной Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). Задачей Особой межведомственной комиссии была борьба со спекуляцией и связанными с ней преступлениями.

20 сентября 1920 года Галина побывала на вечере, устроенном Всероссийским союзом поэтов в Политехническом музее. Вечер был посвящен обсуждению проблем современной поэзии. Прения сопровождались чтением стихов. Среди прочих читал свои стихи и Сергей Есенин, в которого Галина влюбилась, что называется, с первого взгляда, но осознала это немного позже, а именно – 4 ноября того же года во время «литературного суда» над имажинистами, который проходил в Большом зале Московской консерватории.

«Вдруг выходит тот самый мальчишка, – вспоминала Бениславская. – Короткая, нараспашку оленья куртка, руки в карманах брюк и совершенно золотые волосы, как живые. Слегка откинув голову назад и стан, начинает читать:

Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия, не только в стихах, а в каждом движении, отражающем движение стиха. Гибкий, буйный, как ветер, с которым он говорит, да нет, что ветер, ветру бы у Есенина призанять удали. Где он, где его стихи и где его буйная удаль – разве можно отделить. Все это слилось в безудержную стремительность, и захватывает, пожалуй, не так стихи, как стихийность. Думается, это порыв ветра такой с дождем, когда капли не падают на землю, и они не могут и даже не успевают упасть. Или это упавшие желтые осенние листья, которые нетерпеливой рукой треплет ветер, и они не могут остановиться и кружатся в водовороте.

Или это пламенем костра играет ветер и треплет и рвет его в лохмотья, и беспощадно треплет самые лохмотья. Или это рожь перед бурей, когда под вихрем она уже не пригибается к земле, а вот-вот, кажется, сорвется с корня и понесется неведомо куда.

Нет. Это Есенин читает “Плюйся, ветер, охапками листьев…” Но это не ураган, безобразно сокрушающий деревья, дома и все, что попадается на пути. Нет. Это именно озорной, непокорный ветер, это стихия не ужасающая, а захватывающая. И в том, кто слушает, невольно хочется за ним повторить с той же удалью: “Я такой же, как ты, хулиган…”

Потом он читал “Трубит, трубит погибельный рог!..”

Что случилось после его чтения, трудно передать. Все вдруг повскакивали с мест и бросились к эстраде, к нему. Ему не только кричали, его молили: “Прочитайте еще что-нибудь”. И через несколько минут, подойдя, уже в меховой шапке с собольей оторочкой, по-ребячески прочитал еще раз “Плюйся, ветер…”.

Опомнившись, я увидела, что я тоже у самой эстрады. Как я там очутилась, не знаю и не помню. Очевидно, этим ветром подхватило и закрутило и меня… Что случилось, я сама еще не знала. Было огромное обаяние в его стихийности, в его полубоярском, полухулиганском костюме, в его позе и манере читать, хотелось его слушать, именно слушать еще и еще.

А он вернулся на то же место, где сидел, и опять тот же любопытный и внимательный, долгий – так переглядываются со знакомыми, взгляд в нашу сторону. Мое негодование уже забыто, только неловко стало, что сижу так на виду, перед первым рядом».

Спустя полторы недели имажинисты устроили ответный суд над поэзией. Разумеется, Галина не могла пропустить очередного выступления Есенина. На сей раз ей и сопровождавшей ее Янине Козловской удалось пробраться за кулисы, где едва не состоялось знакомство с кумиром. «Я до сих пор не знаю, как и почему очутилась там, за кулисами, – вспоминала Галина. – По словам Яны, я сорвалась и бросилась по лестнице на эстраду, потянув и ее за собой. Опомнилась я уже стоя в узком проходе: за сценой направо в дверь был виден Есенин… Вдруг Есенин нагло подлетает вплотную и останавливается около меня. Не знаю отчего, но я почувствовала, что надо дать отпор: чем-то его выходка оскорбила меня и мелькнула мысль: “Как к девке подлетел” – “Извините, ошиблись”».

Вряд ли Бениславскую можно назвать красавицей, но черты ее лица были миловидными, а большие зеленовато-серые глаза, обладали притягательностью, которую можно заметить даже на фотографиях. В общем, было в ней нечто такое, что сразу же обращало на себя внимание.

Помимо литературных вечеров Галина стала посещать «Стойло Пегаса». Обычно она приходила сюда, как и на вечера, с кем-то из подруг, но однажды пришла одна. Есенин подошел к ней и выдал неожиданно: «Послушайте, но так же нельзя, вы каждый вечер сюда ходите, я уже сказал в кассе, чтобы вас пропускали как своих, без билета. Скажите фамилию, и я велю кассирше записать». На следующий день Галину пустили в кафе без билета. Есенин поздоровался с ней и между ними завязался разговор о поэзии, в ходе которого Галина поспорила с Есениным, выступив в защиту Маяковского, но это благополучно сошло ей с рук, поскольку она явно понравилась нашему герою; иначе Есенин вполне мог сказать что-то вроде: «Дура! Да что вы понимаете в поэзии, если считаете Маяковского поэтом?!»

Некоторое время знакомство не имело развития. Бениславская знала, что Есенин женат и у него есть дочь. Наличие семьи у объекта обожания никогда не служило преградой для любви, но в какой-то мере это обстоятельство сдерживало Галину. Да и Есенин не делал никаких попыток к дальнейшему сближению. Узнав о том, что Есенин расстался с Зинаидой Райх, Галина записала в дневнике: «Раз никаких внешних преград нет, то я пойду на все. Я не могу не пойти – это моя внутренняя обязанность завоевывать то, на что я имею право. Почувствовала, что это скорее страшно, а не радостно. Во всяком случае, было ощущение чего-то рокового» (до официального развода оставался год, но разрыв между супругами, произошедший в начале 1920 года, незадолго до появления на свет Константина, людская молва истолковала как развод и не ошиблась). Правда, у Галины имелась как минимум еще одна соперница – поэтесса Надежда Вольпин, состоявшая в ордене имажинистов, но ее Бениславская всерьез не принимала. Во-первых, любовница – это не жена, а во-вторых, отношения между Вольпин и Есениным были весьма неровными, они то расходились, то сходились, пока в начале 1924 года не разошлись окончательно из-за того, что наш герой настойчиво пытался склонить беременную любовницу к аборту, а та хотела оставить ребенка.

В мае 1924 года Вольпин родила сына, которого назвала Александром. В советское время об Александре Есенине-Вольпине вспоминать не любили, поскольку он стал одним из первых диссидентов и в мае 1972 года эмигрировал (по сути – был выдворен) в США, где скончался в 2016 году. Надежда Давыдовна Вольпин дожила до 1998 года. Она оставила воспоминания, главное место в которых занимает роман с Есениным. Воспоминания о Есенине завершаются стихотворением «Февральский ветер»:

Но вернемся к Галине Бениславской, знакомство которой с Есениным вскоре вылилось в страстный роман. Насколько можно судить, всю страсть в этом романе проявляла женщина, а мужчина благосклонно позволял ей любить себя. «С тех пор пошли длинной вереницей бесконечно радостные встречи, то в лавке, то на вечерах, то в “Стойле”, – вспоминала Бениславская. – Я жила этими встречами – от одной до другой. Стихи его захватили меня не меньше, чем он сам. Поэтому каждый вечер был двойной радостью: и стихи, и он…» Но счастье Галины Бениславской длилось недолго: лишив ее девственности (да – до двадцати трех лет у нее не было мужчин), Есенин в октябре 1921 года ушел к Айседоре Дункан.

Желая укрепить свои отношения с Есениным и занять более прочное место в его жизни, Бениславская изберет правильную на первый взгляд тактику, которая на деле окажется проигрышной – она станет литературным секретарем поэта и начнет давать ему советы, касающиеся творчества. О том, как Есенин воспринимал попытки стороннего вмешательства в святая святых, можно судить хотя бы по отрывку из его письма Бениславской: «Не говорите мне необдуманных слов, что я перестал отделывать стихи. Вовсе нет. Наоборот, я сейчас к форме стал еще более требователен. Только я пришел к простоте…» Речь шла о замечаниях, высказанных Галиной по поводу «Поэмы о 36», которая, мягко говоря, стала не самым лучшим произведением нашего героя. А некоторые исследователи откровенно называют «Поэму о 36», посвященную узникам Шлиссельбургской крепости и написанную за шесть дней, «творческой неудачей Есенина».

Пытаясь создать ритмическое напряжение, Есенин сделал поэму тяжеловесной и неудобочитаемой. Через текст приходится буквально продираться, другого слова и не подобрать. Бениславская была права, когда говорила, что поэма нуждается в отделке, но иногда полезнее бывает промолчать…

«Однажды во время чтения в дверь до отказа заполненного кафе [“Стойло Пегаса”] въехал велосипед, на котором ехала девушка, – вспоминала поэтесса Елизавета Стырская. – Велосипед врезался в щель между каким-то столом, раздвинул чьи-то спины, на девушку со всех сторон зашикали. Сверкнув своими большими армянскими или еврейскими глазами, она, не обращая внимания на ворчание, прокладывала себе дорогу велосипедом, чтобы ближе подойти к сцене. А глаза у нее были замечательные! Большие, карие с золотыми искрами, широкие, почти сросшиеся, вычурно изогнутые брови над прямым, узким носом, придававшим ее узкому лицу особую значительность. Роскошные, загнутые наверх ресницы. Иронический рот и высокий лоб свидетельствовали об уме и силе воли. На ней была белая матроска со значком Ленина на воротнике, простая юбка и простые туфли. На голове – пестрая шапочка, оттеняющая ее явно восточную, обрамленную великолепными волосами голову. Окидывая презрительным взглядом пеструю, плотно сбитую толпу сомнительных зрителей, она твердо держала руль велосипеда и ждала. Когда Есенин кончил читать, она быстро увела его.

– Кто это?

– Галя Бениславская. Партийка. Для Сережи она много значит.

– Это хорошо! Она красивая и энергичная!»

К слову будь сказано, Елизавета Стырская (в миру – Лика Яковлевна Фурман) славилась в кругу имажинистов эротичностью своего творчества. Вот пример, взятый из сборника «Мутное вино», изданного в 1922 году:

Это еще один пример того, что при узкой сосредоточенности на образе поэзия имажинистов была весьма многогранной.

Слова «Для Сережи она много значит» можно истолковать двояко – и с точки зрения ценности отношений с Бениславской для нашего героя, и с точки зрения их полезности. Возможно, что в 1921 году Бениславская спасла Есенина от крупных неприятностей…

Известно ли вам, что пьеса Михаила Булгакова «Зойкина квартира» написана на основе реальных событий? В доме номер пятнадцать на Никитском бульваре некая Зоя Петровна Шатова, приехавшая в Москву из Тамбова, содержала нелегальный ресторан с элементами светского салона. Вот отрывок из статьи «Роман без вранья» + «Зойкина квартира», написанной сотрудником ГПУ[34] Самсоновым в рамках заочной полемики с Анатолием Мариенгофом и опубликованной в десятом номере журнала «Огонек» за 1929 год.

«А. Мариенгоф нарочито затушевывает и скрывает от читателя сущность описываемых им событий, выставляя положение в смешном и комическом виде. Мне приходилось сталкиваться по роду своей работы с Есениным и Анатолием Мариенгофом в обстановке, при которой ни у Есенина, ни у Мариенгофа не было особенно смешного настроения. Наоборот, настроение и самочувствие их было довольно скверное, да оно и не могло быть иным, если иметь в виду, что им временно пришлось переселиться из квартиры Зойки Шатовой во внутреннюю тюрьму ВЧК. “Зойкина квартира” существовала в действительности. Есенин, Анатолий Мариенгоф и другие герои “Романа без вранья” знали это. У Никитских ворот, в большом красного кирпича доме на седьмом этаже они посещали квартиру небезызвестной по тому времени содержательницы популярного среди преступного мира, литературной богемы, спекулянтов, растратчиков и контрреволюционеров специального “салона” для “интимных встреч” – Зои Шатовой.

Квартиру Шатовой мог навестить не всякий. Она не для всех была открыта и доступна, а только для избранных. “Свои” попадали в Зойкину квартиру конспиративно: по рекомендации, по паролям и по условным звонкам. В “салон” Зои Шатовой писатель А. Мариенгоф ходил вдохновляться; некий “Левка-инженер” с другим проходимцем “Почем Соль” привозили из Туркестана кишмиш, муку и урюк и распивали здесь “старое бургундское и черный английский ром”… Враждебные советской власти элементы собирались сюда, как в свою штаб-квартиру, в свое информационное бюро, на свою черную биржу. Здесь производились спекулянтские сделки, купля и продажа золота, высокоценных и редких изделий; под предлогом скупки золота и драгоценных вещей и отправки их за границу в Зойкиной квартире бывали и шпионы некоторых соседних с нами государств. Распивая с Есениным, Мариенгофом и другими посетителями Зойкиной квартиры “старое бургундское и черный английский ром” и покупая ценности, шпионы соседних держав вместе с тем черпали для себя нужную им информацию о наших делах. Мало этого. В этой слякоти иностранные шпионы вербовали себе “нужных” людей, устанавливали необходимые в шпионском деле связи, нащупывали наши слабые места и делали свое темное дело…»

Есенину и его товарищам грозили весьма крупные неприятности. В рамках революционной законности, согласно которой интересы революции и революционного пролетариата стояли выше законов, можно было «исполнить», то есть – расстрелять любого «контрреволюционера» без суда и следствия. В частности, пятьдесят семь человек, проходивших по делу «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева» (в том числе и Николай Гумилев), были расстреляны в августе 1921 года по постановлению Петроградской губернской чрезвычайной комиссии, которое было опубликовано уже после расстрела. С учетом того, что содержательница нелегального заведения Зоя Шатова приехала в Москву из Тамбова, где с ноября 1920 года по июнь 1921 полыхало одно из самых крупных крестьянских восстаний против советской власти, вполне можно было протянуть нить от этого восстания к квартире на Никитском бульваре и составить на бумаге новый заговор, похлеще Таганцевского…

«Летом 1921 я сидела во внутренней тюрьме ВЧК на Лубянке, – вспоминала эсерка Мина Свирская, познакомившаяся с нашим героем в 1917 году в Петрограде. – К нам привели шестнадцатилетнюю девушку, которая приехала к своей тетке из провинции. Тетка содержала нелегальный ресторан. Для обслуживания посетителей она выписала племянницу. Органами ВЧК учреждение это было обнаружено. Устроена засада, всех приходивших задерживали. Задержаны были и Есенин, Мариенгоф и Шершеневич [Свирская спутала Шершеневича с Колобовым]. Их привезли на Лубянку. Тетку, эту девушку и еще кого-то поместили в камере, а целую группу держали в “собачнике” и выпускали во двор на прогулку. Я увидела Есенина. Он стоял с Мариенгофом и Шершеневичем довольно далеко от нашего окна. На следующий день их снова вывели на прогулку. Я крикнула громко: “Сережа!” Он остановился, поднял голову, улыбнулся и слегка помахал рукой. Конвоир запретил им стоять. Узнал ли он меня? Не думаю. До этого я голодала десять дней, и товарищи нашли, что я очень изменилась. Окно было высоко, и через решетку было трудно разглядеть, хотя щитов тогда еще не было. На следующий день всю эту группу во дворе фотографировали. Хозяйку, матрону очень неприятного вида, усадили в середине. Есенин стоял сбоку. Через некоторое время меня с группой товарищей увезли в Новосибирск. Я рассказала об этом товарищам, и Федорович сказал, что это, видимо, тот случай, о котором начальник следственного отдела ЧК Самсонов ему сказал: “думали, открыли контрреволюционную организацию, а оказалась крупная спекуляция”».

Расследованием спекуляций занималась Особая межведомственная комиссия, в которой работала секретарем Галина Бениславская… «Каждый вечер захожу в СОПО [московское отделение Всероссийского союза поэтов] узнать, что слышно о Есенине, – вспоминала Надежда Вольпин. – Отвечают мне неохотно и не очень правдиво. Или это мне вообразилось – со страху за Есенина? Время бурное, тут и без вины пропасть недолго! …Поздний вечер. Отчитав с эстрады свои последние стихи, я прошла в зал поэтов. Ко мне сразу подступили две молодые женщины. Одна – высокая, стройная, белокурая, с правильным, кукольно-красивым и невыразительным лицом; назвалась Лидой, без фамилии. Вторая среднего роста, нескладная, темнокосая, с зелеными в очень густых ресницах глазами под широкой чертой бровей, тоже очень густых и чуть не сросшихся на переносье. Лицо взволнованное, умное: Галина Бениславская. Просят меня разузнать в правлении СОПО о Есенине – где он сидит и по какому делу. Я отклоняю просьбу:

– Спрашивала. Мне не ответят.

Те не поверили, настаивают. Думают, глупые, что во мне говорит обывательский страх. Страх-то есть, но страшусь не за себя.

– Я не из пустого любопытства, – сказала, наконец, темноволосая. – Я могу помочь.

Услышав “могу помочь”, я решилась вызвать к ним Грузинова: он у нас секретарь Правления, и, знаю, предан Есенину…»

Неизвестно, как выпутался Есенин из этого дела – с помощью Галины Бениславской или без нее, но, во всяком случае, Галина хотела и могла помочь ему.

Из Особой межведомственной комиссии Галине пришлось уйти по состоянию здоровья – она не раз и подолгу лечилась от неврастении. Была ли то на самом деле неврастения или же Галина имела более глубокие проблемы с психикой – неизвестно, но если принять во внимание некоторые аспекты ее поведения, начиная с экзальтированности и заканчивая самоубийством, а также вспомнить о наличии выраженного психического расстройства у ее матери, то можно заподозрить шизофрению. Выставлялся Бениславской и диагноз «общее депрессивное состояние», который также может свидетельствовать, хоть и косвенно, в пользу шизофрении. В частности, продолжительные депрессивные состояния наблюдались у Бениславской после разрыва отношений с Есениным в 1921 и 1925 годах.

Весной 1922 года Галина Бениславская была «уволена со службы ГПУ по личному желанию» – в Особой комиссии не могли мириться с ее частыми отсутствиями, пусть и по уважительной причине, а другого занятия в системе ГПУ для нее не нашлось. Вместе со службой пришлось оставить и ведомственное жилье. Несколько месяцев Галина сидела без работы, а в начале 1923 года Анна Назарова, о которой уже упоминалось выше, устроила ее секретарем в редакцию газеты «Беднота». Судьбы Бениславской и Назаровой в чем-то схожи: Галина любила Есенина, а Анна была влюблена в Вадима Шершеневича, и обеим любовь, вместе с радостью, принесла много страданий. Если главной соперницей Галины оказалась Айседора Дункан, то соперницей Анны стала актриса Юлия Дижур. «Вадим полюбил артистку необычайной красоты, обаяния, ума – Юлию Дижур, – вспоминал Матвей Ройзман. – Она ответила ему взаимностью. Когда он познакомил меня с Дижур, я от души поздравил их, понимая, что они станут мужем и женой. Но вот Дижур повздорила с Вадимом, и он ушел от нее, заявив, что никогда не вернется: он хотел проучить ее. Она несколько раз звонила ему по телефону, но он не поддавался ее уговорам, и она выстрелила из револьвера себе в сердце. Почти все стихи, как и последние книги Вадима, посвящены памяти Юлии». Осенью 1923 года, окончательно убедившись в том, что Шершеневич счастлив с Юлией, Анна записала в дневнике: «Как глупо! Три года, долгих, томительных – я “люблю” Шершеневича. Зачем? Не знаю… Этого никто никогда не знает, и в этом – трагедия людей!»

До сентября 1923 года Бениславская и Назарова жили в одной комнате четырехкомнатной коммунальной квартиры номер двадцать семь в доме два в Брюсовском переулке, который одновременно значился домом номер четырнадцать по Большой Никитской улице. Этот восьмиэтажный дом постройки 1915 года называли «домом “Правды”», поскольку большую часть жильцов составляли сотрудники редакций «Правды» и «Бедноты». После того как Анна переехала в комнату, выделенную ей в новом доме на Таганке, у Бениславской поселился Есенин, только что расставшийся с Айседорой Дункан… Можно представить, как рада была Галина. Не столь важно, что любимый мужчина уходил к другой, важно, что он вернулся ко мне, значит – любит!

В «междуесенинский» период у Галины завязался роман с Сергеем Покровским, который работал в редакции «Бедноты» выпускающим газету. Покровскому на тот момент было немного за тридцать, он имел жену и двоих детей, но тем не менее бросился в любовь к Бениславской словно в омут, с поистине мальчишеской горячностью. После восстановления отношений с Есениным Галина решила порвать с Покровским, но тот был не из тех, кто легко сдается. В качестве мужа Галины Покровский пытался выяснять отношения с Есениным. «Вечером до начала программы в “Стойле” я зашла к Есенину… – вспоминала Надежда Вольпин. – Когда я, наконец, попала в коридор, мимо меня бурно пронесся молодой человек, которого мне вроде бы случалось видеть и раньше. Высокий (повыше Сергея), стройный, волосы светлые, но не яркие, лежат аккуратно; правильные черты. На общий вкус красив, но лицо незначительное – прилепила я свой ярлычок. Сейчас он едва не сшибся со мной. Крикнул через плечо – как видно, Есенину – “Наш разговор не кончен!”, что-то добавил, прозвучавшее угрозой (уже с лестничной площадки) и захлопнул с размаху дверь. Есенин крепко стиснул обе мои ладони.

– Вы вовремя угадали прийти!

– Кто такой? – спросила я. – Что ему надо от вас?

– Муж Гали Бениславской, – услышала я неожиданный ответ. И дальше, помолчав:

– Нда! Точно я за нее в ответе… за их разрыв… Не спешите, куда вы!? Я же рад вам не только за избавление от дурного гостя. Всегда рад, вы же знаете!»

Несмотря на все старания Покровского, вернуть Галину ему не удалось – он мог замещать в ее сердце Есенина, но вытеснить не мог. «Мой Сережа, мой родной, мой бесконечно дорогой Сережа… – писала Покровскому Бениславская. – Когда я говорила, что все прошло, я обманывала только себя. Я искренне верила этому, и даже не подозревала, что это обман. И этот обман может повториться… Есенин может меня бросить через день-два… и бросит, конечно. Но все же я могу разрушить даже ради этих двух дней. Я не знаю, кто и что обрекло меня на это, быть может, я сама, может это самогипноз, но так это сложилось во мне, не переделаешь… Не ругай, не сердись… Я искренне думала, что я твоя, вернее, мне очень этого хотелось, и я поверила себе…»

Бениславская пыталась вырвать Есенина из трясины разгула и пьянства, в которой наш герой увязал все сильнее и сильнее. «Помню, как, заходя за Сергеем Александровичем в “Стойло Пегаса”, чтобы пораньше увести его домой, я проходила сквозь строй враждебных, ненавидящих глаз, – вспоминала она, имея в виду приятелей и собутыльников поэта. – Чего только они не делали, чтобы устранить меня. К их величайшей ярости, они никак не могли раскусить наших (моего и Сергея Александровича) отношений. Жена. Не жена. Любовница – тоже нет. Друг. Не видали они таких среди себя и не верили в мою дружбу. И поэтому не знали, с какой стороны задеть Сергея Александровича. И не понимали, чем же я так приворожила его, что никакими способами не удается поссорить нас». Есенин был ценен для своих собутыльников тем, что обычно он угощал и расплачивался по счетам. Однажды Бениславская услышала в «Стойле Пегаса», как кто-то (ей показалось, что она узнала голос Алексея Ганина) сказал в зале о ней: «Ну, убрать ее можно в два счета. В переулке избить. Недели две не встанет, а там пускай бегает…» Расчет явно делался на то, что за две недели любвеобильный поэт найдет себе другую пассию. К счастью, обошлось без насилия, но словесные выпады в свой адрес Галине не раз приходилось слышать.

Бениславская совмещала в своем лице четыре ипостаси – Жены, Няньки, Экономки и Литературного секретаря. Нянькой она стала не только для поэта, но и для его сестер Екатерины и Александры, которые тоже жили в комнате Бениславской. Хозяйственной Бениславская не была, но «старалась соответствовать» и была очень рада, когда ведение быта взяла на себя деловитая Александра Есенина. «Живем “тихой семейной жизнью”, – писала Галина Вольфу Эрлиху, – с нами ведь Шурка – потому так хорошо стало. Она у нас строгая и порядок любит».

Есенин, не любивший торговаться с редакторами и выбивать из них гонорары, был только рад тому, что Галина взвалила на свои хрупкие плечи всю эту скучную деловую рутину. Но при этом поэт не испытывал никакой благодарности по отношению к своей заботливой почитательнице. После «больничного периода», длившегося с 13 декабря 1923 по 20 марта 1924 года, Есенин не вернулся к Бениславской, а поселился в доме номер девять на Воздвиженке, в квартире заведующего подотделом печати ЦК РКП(б) Иллариона Мгеладзе, более известного под своим псевдонимом Илья Вардин. На этом настояла дружившая с Мгеладзе новая возлюбленная Есенина Анна Берзинь, работавшая редактором в Госиздате[35]. Ей посвящено короткое, но очень теплое стихотворение, написанное Есениным в июне 1925 года:

Берзинь было удобно встречаться с Есениным у Мгеладзе-Вардина, с которым эта любвеобильная женщина одно время тоже состояла в связи. Таким образом, второй период совместной жизни Есенина и Бениславской закончился в декабре 1923 года, но отношения пока еще не были разорваны окончательно – Бениславская была нужна Есенину как помощница в делах, да и сестры поэта продолжали жить в ее квартире. «Вы ко мне хорошо относитесь, мне верите. Но хоть одним глазом Вы попробовали взглянуть на меня?.. – пишет Есенину в апреле 1924 года Бениславская. – Я совершенно прямо говорю, что такую преданность, как во мне, именно бескорыстную преданность, Вы навряд ли найдете. Зачем же Вы швыряетесь этим? Зачем не хотите сохранить меня? Я оказалась очень крепкой… Но все же я держусь 7-мь месяцев, продержусь еще 1–2 месяца, а дальше просто “сдохну”. А я еще могла бы пригодиться Вам, именно как друг».

Вадим Шершеневич называл Есенина после его отхода от имажинизма «тяжелым Есениным», с которым «Галя имела много горя». «Галя любила Есенина так, как его не любил никто, – писал Шершеневич. – И надо отдать справедливость: ни к одной женщине Сережа не относился с таким уважением и почтением. Но не мучить уже не мог. Галя была горда, но не с Сергеем. Галя была рассудочна, но не с Есениным».

«Милая Галя! Вы мне близки как друг, – написал Бениславской Есенин 21 марта 1925 года. – Но я Вас нисколько не люблю как женщину».

С учетом всего, что Бениславская сделала для нашего героя, да и вообще из соображений человечности, завершить роман можно было бы и помягче. Одно и то же можно сказать разными словами, не обязательно «карябать» по живому. То ли Есенин устал от бесконечной жертвенности Бениславской, то ли понимал, что поставить точку в отношениях можно лишь таким способом… Написанное в коротком письме Есенин выразил в стихотворении «Не криви улыбку, руки теребя…», которое написал в октябре 1925 года:

И вот еще один показательный отрывок из письма, отправленного Бениславской из Батума: «Думаю, у Вас не хватило смекалки сходить на Большую Дмитровку, 10, в отделение “Зари Востока”, спросить там Фурмана, взять комплект, переписать, что мной напечатано, и продать хоть черту, хоть дьяволу, чтоб только у Вас были деньги. Газетной вырезкой не сдавайте. Будут меньше платить». В подобном тоне пишут подчиненным, но не любимым женщинам, да и в общении с подчиненными выражений вроде «думаю, у Вас не хватило смекалки» лучше избегать.

«Сергей – хам, – напишет в дневнике Бениславская в 1925 году. – При всем его богатстве – хам. Под внешней вылощенной манерностью, под внешним благородством живет хам. А ведь с него больше спрашивается, нежели с какого-либо простого смертного. Если бы он ушел просто, без этого хамства, то не была бы разбита во мне вера в него… Обозлился на то, что я изменяла? Но разве не он всегда говорил, что это его не касается? Ах, это было все испытание?! Занятно! Выбросить с шестого этажа и испытывать, разобьюсь ли?! Перемудрил! – Конечно, разбилась! А дурак бы заранее, не испытывая, знал, что разобьюсь. Меня подчинить нельзя. Не таковская! Или равной буду, или голову себе сломаю, но не подчинюсь. Сергей понимал себя, и только… Боже мой, ведь Сергей должен был верить мне и хоть немного дорожить мной, я знаю – другой такой, любившей Сергея не для себя самой, другой он не найдет; и Сергей не верил, швырялся мной. И если я не смогла отдать Сергею все совсем, если я себя как женщину не смогла бросить ему под ноги, не смогла сломать свою гордость до конца – то разве ж можно было требовать это от меня, ничего не давая мне?»

Женитьбу Есенина на Софье Толстой, которую он явно не любил, Бениславская объясняет так: «Наконец, погнался за именем Толстой – все его жалеют и презирают: не любит, а женился – ради чего же, напрашивается у всех вопрос, и для меня эта женитьба открыла глаза: если она гонится за именем, быть может того не подозревая, то они ведь квиты. Если бы в ней чувствовалась одаренность, то это можно иначе толковать. Но даже она сама говорит, что, будь она не Толстая, ее никто не заметил бы даже. Сергей говорит, что он жалеет ее. Но почему жалеет? Только из-за фамилии… Ведь он такая же блядь, как француженки, отдающиеся молочнику, дворнику и прочим. Спать с женщиной, противной ему физически, из-за фамилии и квартиры – это не фунт изюму. Я на это никогда не могла бы пойти. Я не знаю, быть может, это вино вытравило в нем всякий намек на чувство порядочности… Ну, да всяк сам свою судьбу заслуживает».

Всяк сам свою судьбу заслуживает. 3 декабря 1926 года Галина Бениславская покончила с собой на могиле Есенина на Ваганьковском кладбище. В предсмертной записке она написала: «Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого еще больше собак будут вешать на Есенина… Но и ему, и мне это все равно. В этой могиле для меня все самое дорогое…»

Похоронили Галину рядом. Если встать лицом к памятнику поэта, то ее могила будет сразу за ним. год понадобился Бениславской для того, чтобы написать воспоминания о Сергее Есенине, которые, тем не менее, остались незавершенными… Впрочем, нет – Галина завершила их, выстрелив в себя из револьвера.

«И на самом деле Сергей Александрович по существу был хорошим, но его романтика, его вера в то, что он считал добром, разбивались о бесконечные подлости окружавших и присосавшихся к его славе проходимцев, пройдох и паразитов, – писала Бениславская не столько для современников и потомков, сколько для себя самой. – Они заслоняли Есенину все остальное, и только, как сквозь туман, сквозь них виделся ему остальной мир. Иногда благодаря этому туману казалось, что тот остальной мир и не существует. И он с детской обидой считал себя со своими хорошими порывами дураком. И решал не уступать этому окружению в хитрости и подлости. И почти до конца в нем шла борьба этих двух начал – ангела и демона. А “повенчать розу белую с черною жабой” он не сумел, для этого надо очень много мудрости, ее не хватило…»