Плывите, плывите в высь!

Лейте с радуги крик вороний!

Скоро белое дерево сронит

Головы моей желтый лист…

В январе 1919 года поэты Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, а также два художника – Георгий Якулов и Борис Эрдман, брат известного советского драматурга Николая Эрдмана, создали литературно-художественное объединение, которое назвали орденом имажинистов. Управлялся орден Верховным советом, в который входили названные лица.

Имажинисты считали, что цель творчества заключается в создании образа. Метафора и эпатаж были их главными орудиями. От бунтарей-футуристов имажинисты отличались тем, что ставили суть, выраженную в образах, выше формы, не стремились разрушить все старое для строительства нового на его обломках и не преклонялись перед индустриализацией, из которой футуристы сделали нечто вроде культа. Если говорить образно и предельно упрощенно, то футуристы были поклонниками Силы, а имажинисты – поклонниками Красоты.

30 декабря 1919 года в воронежском литературно-художественном журнале «Сирена» была опубликована «Декларация имажинизма», а 10 февраля ее напечатала московская газета «Советская страна», издаваемая Центральным агентством по распространению произведений печати ВЦИК («Центропечать»).

«Вы – поэты, живописцы, режиссеры, музыканты, прозаики.

Вы – ювелиры жеста, разносчики краски и линии, гранильщики слова.

Вы – наемники красоты, торгаши подлинными строфами, актами, картинами.

Нам стыдно, стыдно и радостно от сознания, что мы должны сегодня прокричать вам старую истину. Но что делать, если вы сами не закричали ее? Эта истина кратка, как любовь женщины, точна, как аптекарские весы, и ярка, как стосильная электрическая лампочка.

Скончался младенец, горластый парень десяти лет от роду (родился 1909 – умер 1919). Издох футуризм. Давайте грянем дружнее: футуризму и футурью – смерть. Академизм футуристических догматов, как вата, затыкает уши всему молодому. От футуризма тускнеет жизнь.

О, не радуйтесь, лысые символисты, и вы, трогательно наивные пассеисты. Не назад от футуризма, а через его труп вперед и вперед, левей и левей кличем мы…»

Написано сочно, ярко, образно. Сразу же становится ясно, что писали имажинисты.

«Истинно говорим вам: никогда еще искусство не было так близко к натурализму и так далеко от реализма, как теперь, в период третичного футуризма.

Поэзия: надрывная нытика Маяковского, поэтическая похабщина Крученых и Бурлюка, в живописи – кубики да переводы Пикассо на язык родных осин, в театре – кукиш, в прозе – нуль, в музыке – два нуля (00 – свободно).

Вы, кто еще смеет слушать, кто из-за привычки “чувствовать” не разучился мыслить, забудем о том, что футуризм существовал, так же как мы забыли о существовании натуралистов, декадентов, романтиков, классиков, импрессионистов и прочей дребедени. К чертовой матери всю эту галиматью…

Образ, и только образ. Образ… вот орудие производства мастера искусства… Образ – это броня строки. Это панцирь картины. Это крепостная артиллерия театрального действия…»

Вместе с «Декларацией имажинизма» в «Советской стране» было опубликовано сообщение об издательстве имажинистов: «Группа имажинистов организовала на артельных началах издательство и уже приступила к печатанию следующих книг: “ИМАЖИНИСТЫ”. Сборник – манифесты, статьи, стихи, проза, рисунки; “ПЛАВИЛЬНЯ СЛОВ”. Сборник – стихи, проза; “ДВУРЯДНИЦА”: 1. Есенин. “Пантократор” (поэма), 2. А. Мариенгоф. “Мария Магдалина” (поэма); Анатолий Мариенгоф: ВЫКИДЫШ “ОТЧАЯНИЯ”, стихи и “КОНДИТЕРСКАЯ СОЛНЦ”, стихи; С. Есенин: “СТИХИ”, “КЛЮЧИ МАРИИ” (теория имажинизма); Рюрик Ивнев “ЗОЛОТО СМЕРТИ”, стихи; Вадим Шершеневич “ВЕЧНЫЙ ЖИД”, трагедия; рисунки и обложки Георгия Якулова, Бориса Эрдмана».

Всего же в издательстве «Имажинисты» с 1919 по 1925 год (сначала в Москве, а затем в Петрограде-Ленинграде) вышло более пятидесяти изданий – довольно внушительная цифра с учетом того, что издательство существовало на основе самоокупаемости и государственной помощи не получало.

О том, насколько успешной оказалась затея, можно судить хотя бы по дневниковым записям Тараса Мачтета. 19 февраля 1919 года, вернувшись домой с вечера в клубе Всероссийского союза поэтов, находившегося на Тверской улице, Мачтет записывает: «На эстраде совершается великое событие. Сегодняшний вечер неожиданно становится вечером поэтов-имажинистов, первым их выступлением с манифестом, который они уже напечатали в “Советской стране”. Публики масса… По-видимому, происходит смотр их силам. Победители футуризма смелы, решительны и нахальны. – Сейчас поэт Киселев прочтет манифест имажинистов, – возглашает конферансье… Киселев быстро всходит на эстраду с какой-то бумажкой, садится за столик и громко читает манифест. Поэт в военной форме. С места в карьер начинается площадная ругань футуризма, при общем хохоте посылка их к чертовой матери и т. п. В заключение поэт читает подписи главарей имажинизма Ивнева, Есенина, А. Мариенгофа, В. Шершеневича. Дело сделано. В зале стоит хохот. Даже конферансье не выдерживает и, анонсируя Есенина, улыбается, смеется сам… Есенин приличен. В своей излюбленной манере, в косоворотке, с пожелтевшими кудрями, весь сливаясь с декламируемым, в такт раскачиваясь и взмахивая руками, он читает прелестные стихи, нечто вроде гимна имажинизма… Он стал частым гостем кафе и постоянно читает с эстрады. Его стихи все улучшаются… Между тем Есенин, отдохнув с нами, незаметно проходит к эстраде и опять держит речь к публике, силясь ей растолковать идею новую для нее – имажинизма. Силясь подобрать слова, он заикается, ходит по эстраде, жестикулирует, улыбается своим собственным фразам, смеется вновь с публикой над своими подчас острыми замечаниями “о пупке человеческом и т. п.”».

Анатолий Мариенгоф оставил нам своего рода «Библию имажинизма» – «Роман без вранья», название которого не должно располагать к безоговорочному принятию на веру всего, что пишет автор, но по большей части он не врет.

«Каждый день, часов около двух, приходил Есенин ко мне в издательство и, садясь около, клал на стол, заваленный рукописями, желтый тюречок [бумажный кулек] с солеными огурцами, – пишет Мариенгоф. – Из тюречка на стол бежали струйки рассола. В зубах хрустело огуречное зеленое мясо, и сочился соленый сок, расползаясь фиолетовыми пятнами по рукописным страничкам. Есенин поучал:

– Так, с бухты-барахты, не след идти в русскую литературу. Искусную надо вести игру и тончайшую политику.

И тыкал в меня пальцем:

– Трудно тебе будет, Толя, в лаковых ботиночках и с проборчиком волосок к волоску. Как можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брючках из-под утюга! Кто этому поверит? Вот смотри – Белый. И волос уже седой, и лысина величиной с вольфовского однотомного Пушкина, а перед кухаркой своей, что исподники ему стирает, и то вдохновенным ходит. А еще очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят… Каждому надо доставить свое удовольствие. Знаешь, как я на Парнас восходил?..

И Есенин весело, по-мальчишески захохотал. – Тут, брат, дело надо было вести хитро. Пусть, думаю, каждый считает: я его в русскую литературу ввел. Им приятно, а мне наплевать. Городецкий ввел? Ввел. Клюев ввел? Ввел. Сологуб с Чеботаревской ввели? Ввели. Одним словом: и Мережковский с Гиппиусихой, и Блок, и Рюрик Ивнев… к нему я, правда, первому из поэтов подошел – скосил он на меня, помню, лорнет, и не успел я еще стишка в двенадцать строчек прочесть, а он уже тоненьким таким голосочком: “Ах, как замечательно! Ах, как гениально! Ах…” и, ухватив меня под ручку, поволок от знаменитости к знаменитости, “ахи” свои расточая. Сам же я – скромного, можно сказать, скромнее. От каждой похвалы краснею как девушка и в глаза никому от робости не гляжу. Потеха!

Есенин улыбнулся. Посмотрел на свой шнурованный американский ботинок (к тому времени успел он навсегда расстаться с поддевкой, с рубашкой, вышитой, как полотенце, с голенищами в гармошку) и по-хорошему чистосердечно (а не с деланой чистосердечностью, на которую тоже был великий мастер) сказал:

– Знаешь, и сапог-то я никогда в жизни таких рыжих не носил, и поддевки такой задрипанной, в какой перед ними предстал. Говорил им, что еду бочки в Ригу катать. Жрать, мол, нечего. А в Петербург на денек, на два, пока партия моя грузчиков подберется. А какие там бочки – за мировой славой в Санкт-Петербург приехал, за бронзовым монументом…»

В автобиографии, составленной в 1923 году, Есенин напишет: «Назревшая потребность в проведении в жизнь силы образа натолкнула нас на необходимость опубликования манифеста имажинистов. Мы были зачинателями новой полосы в эре искусства, и нам пришлось долго воевать».

«Я прошел три школы, – писал Вадим Шершеневич. – Если из символизма, в который я вошел ребенком, я успел почерпнуть знание школ прежнего мира, осознание роли культуры и самую культуру, если из футуризма я вынес задор и готовность лить чернильную кровь за свои молодые и крепкие идеи, то в имажинизме я усвоил многие филологические принципы и самую сущность поэзии, той поэзии, которая, по выражению Есенина, должна стать “междупланетной связью”…»

Это было Настоящее Приключение или, скорее, Большая Авантюра. Шестеро дерзких смельчаков бросили вызов не только футуристам, но и всему творческому канону в целом. Они заявили, точнее – проорали о себе во весь голос, и завершили свой призыв фразой: «Музыканты, скульпторы и прочие: ау?» Но сложилось так, что к началу 1926 года имажинизм выдохся, «Орден имажинистов» распался, и летом 1927 года было официально объявлено о его ликвидации. Некрологом имажинизму стала статья Вадима Шершеневича «Существуют ли имажинисты?», опубликованная в еженедельнике «Читатель и писатель» 1 февраля 1928 года. «Наличие отдельных имажинистов отнюдь не знаменует самый факт существования имажинизма, – писал Шершеневич. – Имажинизма сейчас нет ни как течения, ни как школы… Сущность поэзии переключена: из искусства она превращена в полемику. И поэтому сейчас, конечно, сильные и ударные стихи Д. Бедного более актуальны, чем лучшие лирические стихи любого поэта. От поэзии отнята лиричность. А поэзия без лиризма – это то же, что беговая лошадь без ноги. Отсюда и вполне понятный крах имажинизма, который все время настаивал на поэтизации поэзии…»

Яркая звезда имажинизма сверкнула на небосклоне и закатилась, оставив после себя след… Но этот след не растаял в ночной космической темноте – имажинистов помнят, их творчеством продолжают интересоваться, продолжают восхищаться, а в начале девяностых годов ХХ века даже была предпринята попытка возрождения имажинизма, но у «реставраторов» не заладилось, и к 1995 году интересное начинание сошло на нет… Грустно, печально, но такова жизнь, из которой нельзя ничего вычеркнуть и ничего переиграть в ней тоже нельзя.

Но пока что жизнь бьет ключом! И будущее представляется радужным!

Имажинистов обвиняли во множестве грехов, начиная с того, что они «расточительно тратят бумагу», которая в двадцатые годы была дефицитным товаром, и заканчивая пристрастием к агрессивному эпатажу. Ну а за узость кругозора («образ и ничего более!») имажинистам не пенял только ленивый, хотя на самом деле творчество, сосредоточенное на создании образов, может быть весьма многогранным и развиваться по разным направлениям. В своих мемуарах, известных под названием «Великолепный очевидец», Вадим Шершеневич объясняет поведение имажинистов следующим образом: «Мы хотели быть самым высоким гребнем революционной волны. Поэтому мы не могли только отшучиваться. Мы должны были и доказывать, а легко ли доказать под обстрелом?! Между тем обстрел был жестокий и разносторонний. На нас нападали и футуристы, и правые школы, и пролетарские писатели. Мы огрызались и невольно сужали плацдарм идей. Отсюда и то качество имажинизма, в котором нас неоднократно упрекали: упор на один образ. Это был тот окоп, который не мог рухнуть ни от какого бризантного[31] снаряда». Иногда имажинисты называли себя «бандой», и надо признать, что это определение подходило к ним как нельзя лучше.

Существует несколько версий относительно причин, приведших Сергея Есенина в орден-банду имажинистов. Одни, например известный литератор Илья Эренбург, считали, что нашего героя привел к имажинистам его задорно-беспокойный характер. «Если футуризм, несмотря на желтую кофту и на лорнетку Бурлюка, был художественным и общественным явлением, то имажинизм мне всегда казался наспех сделанной вывеской для группы литераторов, – пишет Эренбург. – Есенин любил драки; и как в гимназии “греки” дрались с “персами”, так он охотно пошел к имажинистам, чтобы драться с футуристами. Все это даже не страница его биографии, а несколько сносок, способных заинтересовать только литературоведа». Эренбург ошибается не только в причинах, но и в оценке роли имажинизма в жизни Есенина. Не «несколько сносок» в биографии, а несколько ярких страниц! Вычеркните имажинизм из биографии Есенина или вычеркните Есенина из истории имажинизма – и вы сразу же почувствуете, что картина не полна, что в ней чего-то не хватает…

Литературный критик и большевик с дореволюционным стажем Александр Воронский писал, что Есенин «увидел и отметил себе гибель дедовской старины, но он слишком любил ее, он искал путь-дорогу к новому Китежу, но попал в чарусу», которая «жадно и быстро поглотила его». «Чарусой» на русском севере называют болото, притворяющееся лужайкой. Ступишь на зеленую травку – и провалишься. Однако же наш герой, несмотря на всю его показную простоту, был не из тех, кто суется в воду, не зная броду. Он всегда отдавал себе отчет в своих поступках и вдобавок был одним из теоретиков имажинизма. Теоретик – жертва морока? Чушь!

«В литературе он [Есенин] примкнул… к людям, которым терять нечего, к поэтическому босячеству, – пишет Владислав Ходасевич. – Есенина затащили в имажинизм, как затаскивали в кабак. Своим талантом он скрашивал выступления бездарных имажинистов, они питались за счет его имени, как кабацкая голь за счет загулявшего богача». Если вам показалось, что Ходасевич чрезмерно резок, то сравните его слова со словами писателя Бориса Лавренева, одного из создателей жанра советской героико-революционной драмы и автора широко известной повести «Сорок первый»: «Растущую славу Есенина прочно захватили ошметки уничтоженной жизни, которым нужно было какое-нибудь большое и чистое имя, прикрываясь которым можно было удержаться лишний год на поверхности, лишний час поцарствовать на литературной сцене ценой скандала, грязи, похабства, ценой даже чужой жизни, – пишет Лавренев в статье с броским названием “Казненный дегенератами”, которая была опубликована в ленинградском ежедневнике “Красная газета” через два дня после гибели нашего героя. – Есенин был захвачен в прочную мертвую петлю. Никогда не бывший имажинистом, чуждый дегенеративным извертам, он был объявлен вождем школы, родившейся на пороге лупанария и кабака, и на его славе, как на спасительном плоту, выплыли литературные шантажисты, которые не брезгали ничем и которые подуськивали наивного рязанца на самые экстравагантные скандалы, благодаря которым в связи с именем Есенина упоминались и их ничтожные имена. Не щадя своих репутаций ради лишнего часа, они не пощадили репутации Есенина и не пощадили и его жизни».

Одна лишь характеристика «наивный рязанец» свидетельствует о том, что Лавренев совершенно не знал Есенина. Тем не менее его точка зрения, в слегка отредактированном виде, стала канонической советской трактовкой роли Сергея Есенина в движении имажинистов – заманили, обобрали и погубили. А вот Сергей Городецкий знал Есенина очень хорошо и потому смог правильно объяснить его приход к имажинизму. «В страстной статье в “Красной Газете” Борис Лавренев обрушился на тогдашнюю компанию Есенина, на имажинистов, называя их “дегенератами”, а Есенина “казненным” ими, – пишет Городецкий. – Это не совсем верная концепция, и даже совсем неверная. Конечно, тогдашний (и позднейший) быт Есенина сыграл свою роль в его преждевременной гибели. Но нельзя винить банку за то, что в нее налит яд. Близоруко видеть в имажинизме и имажинистах только губительный быт. Имажинизм сыграл гораздо более крупную роль в развитии Есенина… В имажинизме Есенин понял небо, как “голубой живот бога”, душу свою, – как “нездешних нив жилицу”, в своем деде – увидел миф об отце, “который тянет вершей солнце с полдня на закат”… Это был его выход из пастушенства, из мужичка, из поддевки с гармошкой. Это была его революция, его освобождение. Его кафе было для него символом Европы. Поскольку в его сознании был разрыв между искусством и жизнью, постольку он хотел – какими угодно средствами – подняться в искусство. Здесь была своеобразная уайльдовщина. Этим своим цилиндром, своим озорством, своей ненавистью к деревенским кудрям Есенин поднимал себя и над Клюевым, и над всеми другими поэтами деревни…» При всем том к имажинистам Городецкий относился крайне негативно. Порассуждав о причинах и следствиях, он продолжил так: «Моя ошибка, и ошибка всей критики, которая, впрочем, тогда почти не существовала, что “Ключи Марии” не были взяты достаточно всерьез. Если б какой-нибудь дельный – даже не марксист, а просто материалист, разбил бы имажинистскую систему этой книги, творчество Есенина могло бы взять другое русло. Этого другого русла он судорожно искал все последние годы. В рамках лирического стихотворения ему было уже тесно. Лирика разрешается или в театр, или в эпос. Есенин брал и тот и другой путь. Опыт выхода в театр он проделал в “Пугачеве”…»

Есенина никто никуда не заманивал и никто не морочил. Поэт избрал для себя новое поприще, на котором надеялся достичь заветных высот. Что же касается «ошметков уничтоженной жизни», то есть есенинских товарищей по ордену имажинистов, то бездарными они не были. Анатолий Мариенгоф и Вадим Шершеневич в представлении не нуждаются, это признанные мэтры, истинные мастера слова. Рюрик Ивнев (в миру – Михаил Александрович Ковалев) не столь известен, но литературный талант у него имелся, о чем можно судить хотя бы по этому стихотворению:

Театральные работы Бориса Эрдмана удостоились серебряной медали на Международной выставке современных декоративных и промышленных искусств, проходившей в 1925 году в Париже. Наверное, этого достаточно для подтверждения его одаренности. Можно добавить, что в пятидесятых годах прошлого века Эрдман служил художником в Московском драматическом театре имени Станиславского и по театральным фотографиям того времени можно составить частичное представление о его работах (частичное, поскольку фотографии черно-белые, но тем не менее). Ну а Георгий Якулов, подобно Мариенгофу и Шершеневичу, тоже не нуждается в представлении – это одна из самых ярких звезд русского авангарда.

Короче говоря, компания в «ордене-банде» подобралась хорошая, достойная нашего героя, о котором Василий Наседкин говорил, что «в его отношениях к людям бесспорным было одно: он дружил и поддерживал знакомство только с явными поклонниками своего поэтического таланта». И начало «авантюры» было хорошим, впечатляющим, обнадеживающим, можно даже сказать – обескураживающим…

Имажинистам нужен был официальный статус, без которого в те времена существовать было невозможно. В сентябре 1919 года Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф зарегистрировали в Моссовете культурно-просветительное учреждение «Ассоциация вольнодумцев». В уставе ассоциации вольнодумцев» говорилось, что «Ассоциация вольнодумцев есть культурно-просветительное учреждение, ставящее себе целью духовное и экономическое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе мировой революции. Свою цель Ассоциация Вольнодумцев полагает в пропаганде и самом широком распространении творческих идей революционной мысли и революционного искусства человечества путем устного и печатного слова».

В феврале 1920 года, на первом заседании ассоциации, ее председателем был единогласно избран Сергей Есенин. В осуществление своих целей Ассоциация вольнодумцев располагала студией-редакцией с библиотекой-читальней, а также столовой. Иначе говоря, ассоциация имела право на открытие заведения общественного питания, которое в то время можно было устроить только с позволения властей и при их прямом участии. Эпоха «новой экономической политики», допускающей частное предпринимательство, наступит только весной 1921 года… А пока что в доме номер тридцать семь по Тверской улице открылось литературное кафе имажинистов под названием «Стойло Пегаса». Обратите внимание на тонкую иронию – не «Крылья Пегаса», не «Храм Пегаса», а «всего лишь» «Стойло Пегаса». Свое кафе, своя сцена для выступлений, своя трибуна – всё это было не менее полезным, чем свое издательство. Вдобавок при правильной постановке дела кафе могло приносить неплохой доход (посетители платили не только за то, что заказывали, но и за вход – пускали сюда по билетам). Имажинистам удалось получить от московских властей помещение дореволюционного кафе «Бом», принадлежавшего знаменитому клоуну Мечиславу Станевскому, выходившему на арену под именем Бом. Преимуществом этого помещения было не только центровое расположение, но и чудом сохранившаяся обстановка – имажинистам оставалось только «создать антураж», и можно было открываться.

Созданием антуража занялся Георгий Якулов. Он выкрасил стены в пронзительный ультрамариновый цвет и в своей броской манере написал на них портреты главных имажинистов – хозяев заведения – яркими желтыми красками, которые сопроводил отрывками из их стихотворений. Под портретом Есенина красовались пророческие слова: «Срежет мудрый садовник-осень головы моей желтый лист», которые тогда еще не выглядели пророчеством.

«Вскоре в “Стойло” стали собираться приглашенные поэты, художники, писатели, – вспоминал поэт Матвей Ройзман, секретарь “Ассоциации вольнодумцев”. – Со многими из них я познакомился в клубе Союза поэтов, с остальными – здесь. Есенин был необычайно жизнерадостен, подсаживался то к одному, то к другому. Потом первый поднял бокал шампанского за членов “Ассоциации вольнодумцев”, говорил о ее культурной роли, призывая всех завоевать первые позиции в искусстве. После него, по обыкновению, с блеском выступил Шершеневич, предлагая тост за образоносцев, за образ. И скаламбурил: “Поэзия без образа – безобразие”.

Публика в кафе собиралась разная, наряду с любителями поэзии сюда заглядывали и случайные люди, поскольку в суровые послереволюционные времена увеселительных заведений было мало (чем, собственно, и объяснялся финансовый успех «Стойла»). Анатолий Мариенгоф вспоминает интересный случай:

Читал Рюрик Ивнев певучим тоненьким тихим голоском.

А одновременно с ним человек с лицом, как швейцарский сыр, говорил какие-то пустые фразы своей рыжей даме. Он говорил гораздо громче, чем читал стихи наш женственный друг.

Есенин крикнул:

– Эй… вы… решето в шубе… потише!

Рыжая зарделась… А решето в шубе, даже не скосив глаз в сторону Есенина, продолжало хрипло басить свою муру.

– Вот сволочь! – прошептал со злобой Есенин.

– Скажи, Сережа, швейцару, чтобы он его выставил, – посоветовал я. – В три шеи выставил.

– А я и без швейцара обойдусь, – ответил Есенин.

И, подойдя к столику “недорезанных”, он со словами: “Милости прошу со мной!” – взял получеловека за толстый в дырочках нос и, цепко держа его в двух пальцах, неторопливо повел к выходу через весь зал. При этом говорил по-рязански:

– Пордон… пордон… пордон, товарищи.

Посетители замерли от восторга.

Швейцар шикарно распахнул дверь… После этого веселого случая дела в кафе пошли еще лучше: от “недорезанных буржуев” просто отбоя не было. Каждый, вероятно, про себя мечтал: а вдруг и он прославится – и его Есенин за нос выведет».

17 февраля 1919 года газета «Советская страна» опубликовала сообщение о том, что «При организуемом литературном поезде имени А. В. Луначарского предположено основать Литературную Секцию. Секция ставит своей задачей широкое ознакомление масс с литературой, литературными течениями и школами. В каждом городе, в котором будет останавливаться поезд, будут устраиваться митинги искусства, лекции, диспуты. В литературную секцию вошли: С. Гусев-Оренбургский, Рюрик Ивнев, Сергей Есенин, Григорий Колобов, Анатолий Мариенгоф, Петр Орешин, Вячеслав Полонский, Александр Серафимович, Борис Тимофеев, Георгий Устинов, Вадим Шершеневич».

Литературный поезд, названный в честь первого советского народного комиссара просвещения Анатолия Васильевича Луначарского, должен был ознакомить народные массы с новой пролетарской литературой и современными литературными течениями. Остановились в каком-то городе, провели несколько митингов и чтений, поехали дальше. Для имажинистов участие в этом проекте стало великой удачей – они получили возможность рассказать о себе на местах, что сильно поспособствовало росту их популярности.

написал поэт Велимир Хлебников в своем стихотворении «Москвы колымага…», которое было опубликовано в 1920 году в имажинистском сборнике «Харчевня зорь».

Доступ к железной дороге не ограничивался одним лишь поездом имени Луначарского. В конце 1918 года Есенин и Мариенгоф познакомились с Григорием Колобовым, старшим инспектором центрального управления материально-технического отдела Наркомата путей сообщения (НКПС), а впоследствии – заведующим транспортно-материальным отделом Высшего Совета Народного Хозяйства (тогдашнего Совета министров). Колобов часто отправлялся в инспекционные поездки, и у него был персональный вагон – неслыханная роскошь по тем временам. В августе 1920 Есенин и Мариенгоф совершили в спецвагоне Колобова поездку на Кавказ, а в следующем году прокатились в Туркестан. Мариенгоф вспоминал: «Почем-Соль [прозвище Колобова] сетовал:

– Не поеду, вот тебе слово, в жизни больше не поеду с Сергеем… Весь вагон забил мукой и кишмишем. По ночам, прохвост, погрузки устраивал… Я, можно сказать, гроза там… центральная власть, уполномоченный, а он кишмишников с базара таскает. Я… по два пуда… разрешил, а они, мерзавцы, по шесть наперли.

Есенин нагибается к моему уху:

– По двенадцати!..

– Перед поэтишками тамошними мэтром ходит… деньгами швыряется, а из вагона уполномоченного гомельскую лавчонку устроил… с урючниками до седьмого пота торгуется… И какая же, можно сказать, я после этого гроза… уполномоченный…

– Скажи пожалуйста – “урюк, мука, кишмиш”!.. [возмущался Есенин] А то, что я в твоем вагоне четвертую и пятую главу “Пугачева” написал, это что?.. Я тебя, сукина сына, обессмерчиваю, в вечность ввожу… а он – “Eрюк! Урюк!”».

В пору своего расцвета «Ассоциация вольнодумцев» была весьма прибыльным предприятием, открывавшим перед ее предприимчивыми учредителями возможности, недоступные другим гражданам.

«Опять перебрались в Богословский, – читаем в “Романе без вранья”. – В том же бахрушинском доме, но в другой квартире.

У нас три комнаты, экономка (Эмилия) в кружевном накрахмаленном фартучке и борзый пес (Ирма).

Кормит нас Эмилия рябчиками, глухарями, пломбирами, фруктовыми муссами, золотыми ромовыми бабами.

Оба мы необыкновенно увлечены образцовым порядком, хозяйственностью, сытым благополучием.

На брюках выутюжена складочка; воротнички, платочки, рубахи поразительной белоснежности. Есенин мечтает:

– Подожди, Анатолий, и типография своя будет, и автомобиль ржать у подъезда.

Три дня подряд у нас обедает один крестьянский поэт.

На четвертый Есенин заявляет:

– Не к нам он ходит, а ради мяса нашего, да рябчики жрать.

Эмилия получает распоряжение приготовить на обед картошку.

– Вот посмотрю я, как он часто после картошки будет ходить.

Словно в руку Есенину, после картофельного обеда недели две крестьянский стихотворец не показывает носа…»

В ноябре 1919 году Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф открыли на Большой Никитской улице «Лавку имажинистов», в которой наряду с букинистической литературой продавали то, что издавали сами, – главным образом сборники стихотворений Есенина. Настанет день, и «Лавка» станет камнем, о который разобьется дружба двух поэтов, но пока что до этого было далеко…

Вряд ли можно считать Есенина и его приятелей финансовыми гениями. Более подходящим будет определение «ловкачи». Используя преимущества своего положения и заводя личные отношения с нужными людьми, вожди имажинистов занимались частным предпринимательством, и на первых порах дела их шли весьма успешно по причине отсутствия конкуренции. Но новая экономическая политика, провозглашенная в марте 1921 года на Х съезде РКП(б), стимулировала частную инициативу, конкуренция обострялась, и с какого-то момента прибыли имажинистов начали уменьшаться. И уже в апреле 1924 года Галина Бениславская, которой будет посвящена следующая глава, напишет Есенину в Петербург: «“Стойло”, к моей неописуемой радости, закрыто». «Неописуемая радость» объясняется тем, что Бениславская хотела вырвать Есенина из привычного окружения, которое плохо на него влияло. Вдобавок декретом Совета народных комиссаров РСФСР от 6 июня 1922 года было создано Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит), основной задачей которого стало «объединение всех видов цензуры печатных произведений». В частности, по постановлению Главлита в 1922 году был арестован тираж имажинистского альманаха «Мы Чем Каемся», название которого выглядело провокационным, поскольку сокращалось как МЧК (Московская чрезвычайная комиссия).

Но пока что дела имажинистов шли хорошо. Иной раз порядок среди желающих побывать на их выступлениях приходилось наводить с помощью конной милиции – это ли не слава, это ли не успех? Есенин был счастлив – его жизнь наконец-то «вошла в колею». В стане крестьянских поэтов он и надеяться не мог на ту славу, которую обрел среди имажинистов, да и «прибытки» теперь были совсем другими, и положение тоже… Жизнь – удалась!

Но у жизни есть одно коварное свойство. Одной рукой она тебе горсть золотых монет протягивает, а другую держит в кармане, сложив пальцы в кукиш. Разомлеешь-расслабишься, потянешься за золотом, а жизнь тебе кукиш под нос сует – получи и радуйся!

Художница Варвара Степанова, одна из шести «амазонок авангарда»[32], объясняла имажинизм просто: «Шершеневич захотел вылезти, набрал себе мальчуганов, чтобы не связываться с Маяковским, перед которым он, конечно, погибает». «Лошадизм московских имажинистов – слишком явно придавлен чугунной тенью Маяковского, – утверждал писатель Евгений Замятин. – Но как бы они ни старались дурно пахнуть и вопить – им не перепахнуть и не перевопить Маяковского. Имажинистская Америка, к сожалению, давненько открыта. И еще в эпоху Серафино один считавший себя величайшим поэт писал: “Если бы я не боялся смутить воздух вашей скромности золотым облаком почестей, я не мог бы удержаться от того, чтобы не убрать окна здания славы теми светлыми одеждами, которыми руки похвалы украшают спину имен, даруемых созданиям превосходным…” (из письма Пиетро Аретино к герцогине Урбинской). “Руки похвалы” и “спина имен” – это ли не имажинизм? Отличное и острое средство – image – стало целью, телега потащила коня». Что же касается взаимоотношений имажинистов с властями, то в частном порядке эти взаимоотношения были хорошими (например, имажинистам покровительствовал председатель Моссовета Лев Каменев), а в общем и целом советская власть относилась к имажинистам неодобрительно. Имажинисты стремились «отделить государство от искусства», что шло вразрез с установками большевиков, вдобавок по сути своей они были анархистами, не признававшими никакой власти. А как сказал писатель Сергей Довлатов, «Советская власть – обидчивая дама. Худо тому, кто ее оскорбляет. Но еще хуже тому, кто ее игнорирует».

Что же касается Маяковского с его «чугунной тенью», то Есенин «припечатает» Жирафа[33] в 1924 году в стихотворении «На Кавказе»:

Но к тому времени от былой славы имажинистов, достигшей своего пика в 1922 году, уже мало что оставалось. К концу двадцатых годов «угаснет» и футуризм. Советское государство было однопартийным, и советское искусство очень скоро тоже стало «однопартийным» – в нем безраздельно и повсеместно господствовал социалистический реализм, главными принципами которого были народность, идейность и конкретность. Искусство, не наполненное правильным идеологическим содержанием, мыслилось как бесполезное, буржуазное или контрреволюционное и отрицалось. Попытки Есенина творить в этом жанре оказались неуспешными – он вроде бы и старался, но делал не так, как следовало…

В начале 1924 года поэт откликнулся на смерть Владимира Ленина стихотворением «Ленин», которое начиналось так:

Суть марксизма как политического учения, заключалась в освобождении от классового угнетения. Свобода была высшей целью коммунистов, и слова «нас отравившая свобода» звучали провокационно, если не сказать – контрреволюционно. С большевистской точки зрения свобода могла быть «окрылившей» или же «вдохновившей», но никак не «отравившей».

Читаем дальше:

Лысина у Ленина и впрямь имелась, но к чему о ней упоминать? Вождь мирового пролетариата для атеистов-большевиков был не просто кумиром, а живым богом. Нет, лучше было бы написать про мудрый взор и гениальный ум. Короче говоря, «хороша была задумка, только вышло не совсем». Шедевральное не сочиняется «из-под палки», по принуждению.