Я последний поэт деревни,

Скромен в песнях дощатый мост.

За прощальной стою обедней

Кадящих листвой берез.

Догорит золотистым пламенем

Из телесного воска свеча,

И луны часы деревянные

Прохрипят мой двенадцатый час…

«Была в нем большая перемена, – вспоминал “Русский Гамлет” о Есенине в 1917 году. – Он казался мужественнее, выпрямленнее, взволнованно-серьезнее. Ничто больше не вызывало его на лукавство, никто не рассматривал его в лорнет, он сам перестал смотреть людям в глаза с пытливостью и осторожностью. Хлесткий сквозняк революции и поворот в личной жизни освободили в нем новые энергии. С оживлением сообщил он мне о своем желании устроить, как можно скорее, самостоятельный вечер стихов. Ему хотелось действовать на свой страх и уже не ради простого концертного успеха: он верил в свою личную популярность и значительность голоса поэта Есенина в громах событий…» Внешний облик нашего героя тоже претерпел изменения – наряду с пейзанским образом Есенин стал использовать образ городского франта, причем уже не обыгрывал его в комическом стиле (например, утирая нос галстуком), а выступал истинным денди. В этом сочетании несовпадающих образцов крылся намек на грядущие перемены.

Заветной хрустальной мечтой любого литератора является мечта о собственном издательстве. Не надо бегать по редакциям, пристраивая свои рукописи, а потом подолгу ждать выплат. Сам написал, сам напечатал и доход в свой карман положил – это же просто праздник какой-то! В сентябре 1918 года Есенин, вместе с поэтами Сергеем Клычковым, Петром Орешиным, Андреем Белым и Львом Повицким, организует Московскую трудовую артель художников слова и устраивает при ней издательство. К сожалению, эта артель, державшаяся на одном лишь есенинском энтузиазме, очень скоро распалась, но несколько книг артельщики все же успели выпустить.

Провозгласив себя большевиком, Есенин решил сделать следующий шаг на пути сближения с советской властью. В начале октября 1918 года возглавляемая им «инициативная группа крестьянских поэтов и писателей», в которую, в частности, вошли Петр Орешин, Сергей Клычков и Александр Ширяевец, подала в московский Пролеткульт[28] заявление об образовании крестьянской секции. «Мы, поэты и писатели, вышедшие из крестьянских сел и деревень, отражающие их внешний и внутренний мир, не можем спокойно примириться с тем обстоятельством, что мы до сей поры остаемся совершенно в тех же самых условиях, что и во вчерашний буржуазный день, т. е. в полной крепостной зависимости от различных частно-издательских фирм, в руках которых и находится подчас судьба почти каждого из нас, поскольку, конечно, это касается технических путей выявления творческой личности. Такая ненормальность материальных, а в связи с этим и духовных условий жизни и творчества поэтов, вышедших из крестьянской среды, ставит перед нами неотложную задачу об организации особой крестьянской секции при московском Пролеткульте, в которую были бы влиты все, уже ныне выявленные, творческие силы крестьянства…» – говорилось в заявлении.

Идея была хороша, своевременна и перспективна – в случае положительного решения вопроса руководителем секции явно стал бы наш герой, но…

Но Центральный комитет Всероссийского Совета Пролеткульта не поддержал инициативу с уклончивой формулировкой «Вопрос оставлен открытым». Подобная секция могла бы оказаться весьма полезной, но лишь в том случае, если бы ею руководили верные и надежные товарищи, твердо проводящие в жизнь линию партии. Работе с крестьянством большевики придавали очень большое значение, особенно с учетом того, что значительная часть крестьян в свое время пошла не за большевиками, а за эсерами. Есенин же, хотя и казался своим, особого доверия не вызывал, хотя бы потому что был беспартийным. В конце 1918 года наш герой подал заявление о вступлении в РКП (б)[29], а заодно попытался напечатать в «Правде», главном партийном органе, очередное свое революционное стихотворение «Небесный барабанщик».

«Пред тем как написать “Небесного барабанщика”, Есенин несколько раз говорил о том, что он хочет войти в коммунистическую партию, – вспоминал друживший с нашим героем журналист Георгий Устинов, заведовавший в то время редакцией “Правды”. – И даже написал заявление, которое лежало у меня на столе несколько недель. Я понимал, что из Есенина, с его резкой индивидуальностью, чуждой какой бы то ни было дисциплины, никогда никакого партийца не выйдет. Да и ни к чему это было. Только немного позднее, когда Н. Л. Мещеряков написал на оригинале “Небесного барабанщика”, предназначавшегося мною для напечатания в “Правде”, “Нескладная чепуха. Не пойдет. Н. М.”, – Есенин окончательно бросил мысль о вступлении в партию. Его самолюбие было ранено…»

Надо признать, что член редакционной коллегии «Правды» Николай Мещеряков, впоследствии ставший одним из видных деятелей советской печати, отказал в публикации «Небесного барабанщика» вполне обоснованно. С точки зрения обычного читателя, не умеющего ценить игру слов, стихотворение и впрямь выглядело нескладно-бессмысленным. Вот если бы наш герой писал, как основоположник социалистического реализма в поэзии Демьян Бедный: «Еще не все сломили мы преграды, еще гадать нам рано о конце. Со всех сторон теснят нас злые гады. Товарищи, мы – в огненном кольце!», то… Впрочем, если бы наш герой писал, как Демьян Бедный, то он не стал бы тем, кем стал.

Впоследствии Есенин о попытке вступления в партию не вспоминал, предпочитая объяснять свою беспартийность крайне левыми взглядами, но потрясение было велико – организовать крестьянскую секцию не разрешили, революционное стихотворение в «Правде» не напечатали и в партию не приняли… Вдобавок ко всему у Есенина не было своего дома, даже не то чтобы дома, а просто своего угла – какой-нибудь комнатенки в коммунальной квартире. «Есенин страшно мучился, не имея постоянного пристанища… – вспоминала Анна Назарова, подруга Галины Бениславской, делившая с ней комнату в коммунальной квартире на Никитской улице. – Он то ночевал у нас, то на Богословском, то где-нибудь еще, как бездомная собака, скитаясь и не имея возможности ни спокойно работать, ни спокойно жить».

В Москве (да и в Петрограде тоже) наблюдался острый дефицит жилья, и предоставлялось оно в порядке очереди, причем – с разбором. В сентябре 1923 года сосед Бениславской Михаил Грандов, работавший заместителем ответственного редактора газеты «Беднота», попытался «выбить» Есенину жилье через высшую инстанцию Советского государства – Президиум Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК). Заявление Грандова переслали в Московский городской Совет депутатов трудящихся (Моссовет) с резолюцией: «оказать возможное содействие». Однако между словами «оказать возможное содействие» и «предоставить жилплощадь» была огромная разница. «За дело с квартирой взялась я, – рассказывает Анна Назарова. – Позвонила в Моссовет какому-то Добролюбову, который сказал мне, что они письмо переслали “по назначению”, т. е. в МУНИ [Управление недвижимым имуществом при Моссовете]. Я отправилась в МУНИ. Там была принята зав. МУНИ т. Поповым. Я не помню в точности всего нашего часового разговора с т. Поповым, но его замечания вроде: “У Есенина есть жена – Дункан, а у нее целый особняк, почему он не живет в нем?”, “Как вы наивны – знаете, сколько в Москве поэтов? Неужели всем я должен давать квартиры?.. Ведь живет же где-то сейчас Есенин, на что ж ему квартира?” – и многие другие подобные им врезались мне в память. Со злостью хотелось обругать этого сытого человека, имеющего спокойную квартиру, и, хлопнув дверью, уйти, но… Вспомнив мучения С. А., я еще любезнее начала буквально “просить” понять безвыходное положение такого таланта, как Есенин. “Все они таланты!” – буркнул Попов и, написав что-то на пачке бумаг, дал их мне: “Пойдите в Краснопресненское РУНИ” [районное управление недвижимым имуществом]. Я взяла бумаги. Два экземпляра письма Грандова (во ВЦИК и секретариат Троцкого), бумажка Моссовета с просьбой “по возможности просьбу удовлетворить”, надпись ВЦИК “направляем по назначению для исполнения” и просьба от секретариата Троцкого “дать квартиру ввиду особой нуждаемости” – вот документы, очутившиеся у меня. Поверх всего написано: “В Краснопресненское РУНИ. Из имеющейся площади – в очередь – удовлетворить просьбу Есенина. Попов”. Решила: ну, с такими “ходатайствами” через 2 часа у меня будет квартира для Есенина. И только через месяц почти ежедневного хождения в РУНИ я поняла, что эту стену никакими секретариатами не прошибешь. В РУНИ – очередь. Я нагло иду вперед и говорю: “Мне нужен заведующий”. – “Кто вы?” – “Из секретариата Tpoцкого с ходатайством от ВЦИКа о квартире для Есенина)”. Пустили. Посмотрел и сразу написал: “Зачислить в очередь на ноябрь”. Я была в сентябре. Я начала возражать и доказывать, что до ноября Есенин умрет от такой жизни. Сторговались на октябре. Заплатила 100 тысяч и ушла. Прошел октябрь, и на все мои запросы, очень частые, получала один ответ: нет площади. А в это время в этом же районе – я знала 3-х лиц, получивших прекрасные комнаты, а нуждавшихся в них в 100 раз меньше, чем Есенин. Но… они были “ответственные работники”, и для них площадь нашлась…»

Своего жилья Есенин так и не дождался… «Разговаривали, пили чай, ели гуся, опять разговаривали, – вспоминал о предпоследнем дне жизни нашего героя поэт Вольф Эрлих, состоявший в “Ордене воинствующих имажинистов”. – Разговоры были одни и те же: квартира, журнал, смерть…»

Купить квартиру напрямую в то время было невозможно – 20 августа 1918 года декретом ВЦИК в стране была национализирована вся городская недвижимость. Правда, можно было устроить комбинацию – жениться фиктивно на женщине, имевшей отдельную жилплощадь, с тем чтобы после она выписалась из комнаты или квартиры, но такая комбинация стоила дорого, и Есенину, у которого деньги долго не задерживались, она была не по карману.

Для более полного представления о скитаниях бездомного поэта можно упомянуть, что в 1919 году Есенин жил:

– у Георгия Устинова в общежитии Народного комиссариата внутренних дел на Тверской улице, дом номер десять (сейчас в этом здании находится гостиница «Центральная»);

– в комнате, которую снимал Анатолий Мариенгоф в доме номер девятнадцать по улице Петровка и вместе с ним же в снятой квартире в доме номер пять по Богословскому (ныне – Петровскому) переулку[30];

– у поэта Александра Кусикова в доме номер тридцать по Большому Афанасьевскому переулку.

Один год – четыре места жительства. Поистине кочевая жизнь…

Называя в «Ключах Марии» «все эти пролеткульты» «розгами человеческого творчества» и выступая против «занесенных рук марксистской опеки в идеологии сущности искусств», Есенин выражал свое разочарование несостоявшимся романом с советской властью, романом, на который поэт возлагал большие надежды. Глашатаем Нового Времени стать не удалось, а рядовым певцом Есенину быть не хотелось.

На пике душевного разлада поэт пишет стихотворение «Хулиган».

Лирическая грусть, которой проникнуто стихотворение, контрастирует с бунтарством героя.

Наглядной демонстрацией упадка «скифской» поэзии стал провалившийся вечер народной поэзии в литературном кафе «Домино», на котором Есенину и Клычкову предстояло читать свои стихи. Вечер был назначен на пятницу 13 декабря 1918 года. «Вчера в “Домино” поздно вечером наконец познакомился с Сергеем Есениным, своим земляком, – записал в дневнике рязанский поэт Тарас Мачтет. – Я пришел в кафе рано, в девятом часу, и, к удивлению своему, никого там не застал. Еще накануне мы знали, что на 30 [13 декабря по новому стилю] назначен вечер народной поэзии с Есениным и Клычковым, а так как этими поэтами публика особенно интересуется, то мы ожидали вчера особого наплыва ее, но кроме своего друга, поэта <неразборчиво>, и еще какого-то неизвестного, я там никого не застал. Даже из программной нашей комиссии никто не пришел, и мне, несмотря на безлюдье полнейшее, пришлось их всех заменить и ожидать Есенина с Клычковым. На дворе бушевала метель, публика не собралась к 10-и часам вечера, когда в хорошие дни случается особый наплыв ее… Я даже занавес не раздвигал… Есенин, точно предчувствуя, что кафе пустует, пришел <чуть (?)> не перед самым закрытием его и с удивлением остановился у двери. Весь запорошенный снегом, высокий, стройный, холодный с мороза, он тотчас попал в объятья товарищей, и я едва к нему протиснулся и назвал себя. “Что же, станете читать?” – спросил я на всякий случай. “Куда тут читать?” – удивился поэт, знакомясь со мной и медленно продвигаясь сквозь ряды пустующих столиков… В конце концов, мы махнули на все рукой, и я даже не объявил, что вечер с Есениным откладывается на неопределенное время…»

Раз уж ты осужден «на каторге чувств вертеть жернова поэм», так верти их! Людей деятельных и дерзких неудачи раззадоривают, побуждают к действию. Если не сложилось в одной сфере, то можно попытать успеха на новом поприще…