Вы помните,

Вы всё, конечно, помните,

Как я стоял,

Приблизившись к стене,

Взволнованно ходили вы по комнате

И что-то резкое

В лицо бросали мне.

Вы говорили:

Нам пора расстаться,

Что вас измучила

Моя шальная жизнь,

Что вам пора за дело приниматься,

А мой удел —

Катиться дальше, вниз…

«Мои воспоминания ведут меня к дому № 33 по Литейному, – пишет Владимир Чернявский. – В этом доме провел Есенин первые месяцы своего брака с Зин. Ник. Райх (тогда вовсе не актрисой, а просто молодой редакционной работницей, красивой, спокойной, мягким движением кутавшейся в теплый платок)».

Могло показаться, что шебутному поэту была нужна именно такая женщина – спокойная, мягким движением кутавшаяся в теплый платок… «Вернувшись в Петроград, они некоторое время жили врозь, и это не получилось само собой, а было чем-то вроде дани благоразумию, – пишет в своих воспоминаниях Татьяна Сергеевна Есенина, которой мать много рассказывала о жизни с отцом. – Все-таки они стали мужем и женой, не успев опомниться и представить себе хотя бы на минуту, как сложится их совместная жизнь. Договорились поэтому друг другу “не мешать”. Но все это длилось недолго, они вскоре поселились вместе, больше того, отец пожелал, чтобы Зинаида Николаевна оставила работу… Мать всему подчинилась. Ей хотелось иметь семью, мужа, детей. Она была хозяйственна и энергична.

Душа Зинаиды Николаевны была открыта навстречу людям. Помню ее внимательные, все замечающие и все понимающие глаза, ее постоянную готовность сделать или сказать приятное, найти какие-то свои, особые слова для поощрения, а если они не находились – улыбка, голос, все ее существо договаривали то, что она хотела выразить. Но в ней дремали вспыльчивость и резкая прямота, унаследованные от своего отца…»

Отец Зинаиды, обрусевший немец Николай Андреевич Райх, в молодости отбыл три года ссылки в Вологодской губернии «по обвинению в государственном преступлении», иначе говоря – за противозаконную политическую деятельность, а после обосновался в Одессе, женился на бедной дворянке Анне Викторовой и стал работать машинистом на железной дороге. В 1894 году у супругов родилась дочь, которую назвали Зинаидой. Старых привычек Николай Райх не оставил: в 1897 году он вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию (РСДРП) и активно занимался нелегальной деятельностью. В 1905 году Райх стал одним из организаторов восстания в одесских железнодорожных мастерских, и то ли был вынужден переехать с семьей в Бендеры, спасаясь от преследования властей, то ли был выслан туда властями. В Бендерах Зинаида Николаевна окончила в 1913 году гимназию с присвоением «звания учительницы начальных училищ с правом заниматься обучением на дому» и в том же году вступила в партию эсеров. Да – будучи дочерью большевика, Зинаида тяготела к эсерам, программа которых была более привлекательной для молодежи. С апреля 1902 года по август 1908 года эсеры активно использовали индивидуальный террор в качестве одного из средств революционной борьбы, в то время как большевики делали ставку на стачечное движение. В глазах молодежи эсеры были благородными героями, не жалевшими ни своих, ни чужих жизней ради приближения светлого будущего, а большевики представлялись скучными говорунами, которые только и умеют вещать с трибун (впоследствии героические эсеры по всем статьям проиграют скучным большевикам, но до этого пока что было еще далеко).

Из Бендер Зинаида уехала в Киев, откуда перебралась в Петроград, где начала учиться на Высших женских историко-литературных курсах, учрежденных в декабре 1905 года действительным статским советником Николаем Раевым. В марте 1917 года она начала работать в редакции новоучрежденной газеты «Дело народа». Если попытаться кратко охарактеризовать Зинаиду Райх, то лучше всего подойдет определение «независимая женщина с передовыми взглядами». Но эта независимая женщина любила Есенина и хотела создать с ним крепкую семью, поэтому беспрекословно стала домохозяйкой. Есенин при этом семье большого внимания не уделял, обычно он приходил домой только ночевать, а то и вовсе не приходил, да вдобавок часто приходил навеселе. Отчасти Есенина тянуло к семейному очагу, ведь в бурную революционную пору семья была для него спасительным прибежищем, островком стабильности в море жизни, но тем не менее наш герой не мог пойти против своей натуры…

«Первые ссоры были навеяны поэзией, – продолжает Татьяна Сергеевна. – Однажды они выбросили в темное окно обручальные кольца (Блок – “Я бросил в ночь заветное кольцо”) и тут же помчались их искать (разумеется, мать рассказывала это с добавлением: “Какие же мы были дураки!”). Но по мере того, как они все ближе узнавали друг друга, они испытывали порой настоящие потрясения. Возможно, слово “узнавали” не все исчерпывает – в каждом время раскручивало свою спираль. Можно вспомнить, что само время все обостряло…»

Может, что-то обостряло и время, но скоропалительные браки, заключенные в порыве чувств, редко оказываются крепкими. Наваждение страсти скоро проходит, и на первое место выступает суровая правда будней. Вдобавок предельно эгоцентричный поэт был совершенно неприспособлен для семейной жизни – он привык брать, не давая ничего взамен. Мотылек…

«Слишком уж он был занят собой, – вспоминала Анна Ахматова, познакомившаяся с Есениным в 1915 году и несколько раз выступавшая вместе с ним на поэтических вечерах. – Одним собой. Даже женщины его не интересовали нисколько. Его занимало одно – как ему лучше носить чуб: на правую сторону или на левую сторону?» Возможно Ахматова, недолюбливавшая нашего героя, немного преувеличивает насчет чуба, но общий рисунок есенинской личности она подметила верно.

При всей своей ветрености Есенин был крайне ревнив. «Зинаида сказала Есенину, что он у нее первый, – пишет Анатолий Мариенгоф. – И соврала. Этого Есенин никогда не мог простить ей. Не мог по-мужицки, по темной крови, а не по мысли.

– Зачем соврала, гадина?!

И судорога сводила лицо, глаза багровели, руки сжимались в кулаки.

В стихотворении “Собаке Качалова” написано:

Я убежден, что это относится к Зинаиде Райх».

Татьяна Сергеевна Есенина тоже пишет об отцовской ревности: «Об этой первой настоящей ссоре мне было рассказано подробно. До этого дня она [Зинаида Райх] ни малейших изменений в отношении к себе своего мужа не замечала. Она пришла с работы. В комнате, где он обычно работал за обеденным столом, был полный разгром: на полу валялись раскрытые чемоданы, вещи смяты, раскиданы, повсюду листы исписанной бумаги. Топилась печь, он сидел перед нею на корточках и не сразу обернулся – продолжал засовывать в топку скомканные листы. Она успела разглядеть, что он сжигает рукопись своей пьесы. Но вот он поднялся ей навстречу. Чужое лицо – такого она еще не видела. На нее посыпались ужасные, оскорбительные слова – она не знала, что он способен их произносить. Она упала на пол – не в обморок, просто упала и разрыдалась. Он не подошел. Когда поднялась, он, держа в руках какую-то коробочку, крикнул: “Подарки от любовников принимаешь?!” Швырнул коробочку на стол. Она доплелась до стола, опустилась на стул и впала в оцепенение – не могла ни говорить, ни двигаться… Они помирились в тот же вечер. Но они перешагнули какую-то грань, и восстановить прежнюю идиллию было уже невозможно. В их бытность в Петрограде крупных ссор больше не было, но он, осерчав на что-то, уже мог ее оскорбить».

В апреле 1918 года беременная Зинаида уехала из Петрограда в Орел, где жили ее родители, – там легче было прокормиться и можно было рассчитывать на внимание и участие, которые от Есенина она получить не надеялась. В конце мая 1918 года Зинаида родила дочь Татьяну и оставалась с ней в Орле до начала октября того же года, работая сначала инспектором Народного комиссариата (по-нынешнему – министерства) просвещения, а затем заведующей театрально-кинематографической секцией Орловского окружного военного комиссариата. Угроза взятия Орла деникинскими войсками вынудила Зинаиду уехать с дочерью в Москву, где Есенин жил в Богословском переулке вместе с Анатолием Мариенгофом. В Москву наш герой вернулся в марте 1918 года, когда сюда была перенесена из Петрограда столица Советской России. Здесь, насколько можно судить, у него разгорелся роман с Лидией Кашиной. «Кашину выгнали из дома, пришли сведения, что отбирают ее дом в Москве, – писала Софья Толстая. – Она поехала в Москву, он [Есенин] поехал ее провожать. Первое время жил у нее. Очень отрицательно [отзывался о происходящем] в разговорах с ней. Отношение к Кашиной и ее кругу – другой мир, в который он уходил из своего и ни за что не хотел их соединять. Не любил, когда она ходила к ним. Рвался к другому [миру]. Крестьянской классовости в его отношении к деревне и революции она не чувствовала».

До середины лета 1919 года Зинаида Райх и Сергей Есенин жили вместе. «Танюшке тогда года еще не минуло, – пишет Анатолий Мариенгоф в своем “Романе без вранья”. – А из Пензы заявился друг наш закадычный, Михаил Молабух. Зинаида Николаевна, Танюшка, няня ее, Молабух и нас двое – шесть душ в четырех стенах! А вдобавок – Танюшка, как в старых писали книжках, “живая была живулечка, не сходила с живого стулечка” – с няниных колен к Зинаиде Николаевне, от нее к Молабуху, от того ко мне. Только отцовского “живого стулечка” ни в какую она не признавала. И на хитрость пускались, и на лесть, и на подкуп, и на строгость – все попусту. Есенин не на шутку сердился и не в шутку же считал все это “кознями Райх”. А у Зинаиды Николаевны и без того стояла в горле горошиной слеза от обиды на Таньку, не восчувствовавшую отца…»

Формально супруги жили вместе, в одной квартире, а по сути – порознь, поскольку духовно Есенин был весьма далек от своей жены. Зинаиде казалось, что на Есенина плохо влияет Анатолий Мариенгоф, которого она, по сообщению дочери Татьяны, «совершенно не переваривала». Что же касается Мариенгофа, то он вспоминал следующее:

«Нежно обняв за плечи и купая свой голубой глаз в моих зрачках, Есенин спросил:

– Любишь ли ты меня, Анатолий? Друг ты мне взаправдашний или не друг?

– Чего болтаешь!

– А вот чего… не могу я с Зинаидой жить… вот тебе слово, не могу… говорил ей – понимать не хочет… не уйдет, и все… ни за что не уйдет… вбила себе в голову: “Любишь ты меня, Сергун, это знаю и другого знать не хочу”… Скажи ты ей, Толя (уж так прошу, как просить больше нельзя!), что есть у меня другая женщина…

– Что ты, Сережа!..

– Эх, милой, из петли меня вынуть не хочешь… петля мне – ее любовь… Толюк, родной, я пойду похожу… по бульварам, к Москве-реке… а ты скажи – она непременно спросит, – что я у женщины… с весны, мол, путаюсь и влюблен накрепко… а таить того не велел… Дай тебя поцелую…

Зинаида Николаевна на другой день уехала в Орел…»

Между венчанием и «не могу я с Зинаидой жить» прошло около двух лет. Все проходит, и любовь прошла… Оставив дочь в Орле, который красные отбили у белых через неделю после сдачи, Зинаида вернулась в Москву для того, чтобы в последний раз попытаться наладить отношения с мужем, которого она, судя по всему, сильно любила, да и наличие общего ребенка подталкивало Зинаиду к примирению с мужем. Совместная жизнь так и не сложилась, однако Зинаида снова забеременела. Есенин второго ребенка не хотел. «Вот Зина хочет родить ребенка, у нас же есть Танечка, зачем нам сейчас другой ребенок, скажи ты ей, если она меня не слушает…» – говорил он двоюродной сестре жены Зинаиде Петровне Викторовой.

«Отец, как известно, не скрывал, что его семью помог разрушить Мариенгоф, – пишет Татьяна Сергеевна Есенина. – Мариенгоф с помощью какой-то выдумки спровоцировал ужасающую сцену ревности. До родов оставался месяц с днями, мать прожила их у кого-то из знакомых. Вернуться к своим родителям она не могла, военные действия в районе Орла продолжались».

Зинаида Николаевна нашла пристанище не у «кого-то из знакомых», а в Доме матери и ребенка на Остоженке, где она в начале февраля 1920 года родила сына, которого назвали Константином.

«А потом пришла полоса невзгод, – продолжает Татьяна Сергеевна. – Костя опасно заболел, его еле спасли. С путевкой в санаторий мать с грудным ребенком на руках месяц ехала в теплушке до Кисловодска. Брат выздоровел, но очень крепкое от природы здоровье матери оказалось подорванным, и на нее одна за другой посыпались тяжелые болезни. В связи с послетифозной интоксикацией она лечилась в клинике для нервнобольных…»

С большой долей уверенности можно предположить, что лечение в клинике для нервнобольных было обусловлено не только послетифозной интоксикацией, но и перипетиями семейной жизни.

А вот что писал Мариенгоф: «Случайно на платформе ростовского вокзала я столкнулся с Зинаидой Николаевной Райх. Она ехала в Кисловодск.

Зимой Зинаида Николаевна родила мальчика. У Есенина спросила по телефону:

– Как назвать?

Есенин думал, думал – выбирая нелитературное имя – и сказал:

– Константином.

После крещенья спохватился:

– Черт побери, а ведь Бальмонта Константином зовут.

На сына посмотреть не поехал.

Заметив на ростовской платформе меня, разговаривающего с Райх, Есенин описал полукруг на каблуках и, вскочив на рельсу, пошел в обратную сторону, ловя равновесие плавающими в воздухе руками.

Зинаида Николаевна попросила:

– Скажите Сереже, что я еду с Костей. Он его не видал. Пусть зайдет, взглянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.

Я направился к Есенину. Передал просьбу.

Сначала он заупрямился:

– Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.

– Пойди – скоро второй звонок. Сын же ведь.

Вошел в купе, сдвинул брови. Зинаида Николаевна развязала ленточки кружевного конвертика. Маленькое розовое существо барахтало ножками…

– Фу! Черный!.. Есенины черные не бывают…

– Сережа!

Райх отвернулась к стеклу. Плечи вздрогнули…»

19 февраля 1921 года Есенин подал заявление в отдел бракорасторжений суда города Орла, где проживала с детьми Зинаида Николаевна: «Прошу не отказать в Вашем распоряжении моего развода с моей женой Зинаидой Николаевной Есениной-Райх. Наших детей Татьяну трех лет и сына Константина одного года – оставляю для воспитания у своей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя материальное обеспечение их, в чем и подписываюсь. Сергей Есенин». 5 октября 1921 года брак был расторгнут.

«Анатолий все сделал, чтобы поссорить меня с Райх, – жаловался Есенин на Мариенгофа актрисе Августе Миклашевской, с которой познакомился в августе 1923 года. – Уводил меня из дома, постоянно твердил, что поэт не должен быть женат: “Ты еще ватные наушники надень”. Развел меня с Райх, а сам женился и оставил меня одного». Но если уж говорить начистоту, то главной причиной развода стала несовместимость между супругами, а Мариенгоф мог только подталкивать к неизбежному разрыву, не более того. «Друзья Есенина поговаривали, что Райх не любила Есенина, – пишет Миклашевская. – Нет, она его любила! Только с ним было очень трудно. Да еще и Мариенгоф внушал Есенину, что женитьба и семья поэту не нужны. Зинаида была женщина гордая. Она хотела иметь мужа, как все, а не так, как было с Есениным – по году не виделись».

Осенью 1921 года Зинаида Николаевна начала учиться на актерском факультете Высших режиссерских мастерских, созданных при московском Театре РСФСР. Основателем этого театра и руководителем мастерских был Всеволод Эмильевич Мейерхольд, за которого Зинаида Николаевна вышла замуж в начале 1922 года. Разница в возрасте между супругами составляла двадцать лет, но тем не менее второй брак оказался много лучше первого. «Она еще ничего не умела, но у нее был исконный женский дар – быть на высоте любимого человека; дар, превращавший судомоек в императриц, – вспоминал об этом союзе драматург Александр Гладков. – Полюбив, он сделал ее первой актрисой своего театра с той же не знающей оглядки смелостью, с которой Петр I короновал Марту Скавронскую (будущую Екатерину I)».

Есенин откликнулся на новый брак своей бывшей жены язвительными частушками:

Во время прощания с Есениным, проходившего в Доме печати на Никитском бульваре, Зинаида Николаевна обнимала своих детей и кричала: «Ушло наше солнце», а Мейерхольд бережно обнимал их всех и тихо говорил: «Ты обещала, ты обещала…»

В январе 1938 года мейерхольдовский театр был закрыт приказом Комитета по делам искусств при Совете Народных Комиссаров СССР, а в июне 1939 года Мейерхольда арестовали по обвинению в контрреволюционной деятельности. Вскоре после этого, 15 июля 1939 года, Зинаида Николаевна была зверски убита в своей московской квартире в Брюсовом переулке. На ее теле насчитали семнадцать ножевых ранений. Из квартиры ничего не пропало. Трое мужчин, обвиненных в убийстве, были расстреляны, но, согласно общераспространенному мнению, они были подставными лицами, привлеченными к ответу для того, чтобы «закрыть дело». Тайна гибели Зинаиды Николаевны не раскрыта до сих пор и вряд ли когда-нибудь будет раскрыта.

Татьяна Сергеевна Есенина стала журналисткой. С началом Великой Отечественной войны она эвакуировалась в Ташкент, где прожила оставшуюся жизнь и умерла в 1992 году. Константин Сергеевич Есенин в ноябре 1941 года добровольцем ушел на фронт студентом четвертого курса, трижды был ранен, но выжил и после войны некоторое время работал инженером-строителем, а затем ушел в спортивную журналистику и стал одним из главных знатоков футбола в СССР. Умер он в Москве в 1986 году.

напишет Есенин в 1924 году самому себе от имени матери.

«Как-то я засиделся в “Стойле Пегаса” с Сергеем Есениным и Вадимом Шершеневичем, – воспоминал художник-авангардист Василий Комарденков, в первые послереволюционные годы служивший в Московском Камерном театре. – Сидели долго, выпито было достаточно. Выйдя поздно ночью, Сергей Александрович сказал, что он хочет повидать своих детей, особенно Костю. Уговоры и доводы Вадима, что уже поздно, не помогли. Вадим пошел домой, а мы направились на Новинский бульвар, где дети жили вместе с матерью Зинаидой Николаевной и Всеволодом Эмильевичем. Поднялись по знакомой крутой лестнице, позвонили, ответа нет. Тогда Сергей Александрович стал стучать, на стук открылась дверь, и через цепочку показался Всеволод Эмильевич. На вопрос “В чем дело?” Сергей Александрович со слезами на глазах стал просить его показать детей. Всеволод Эмильевич говорил, что они давно спят, что ведь ночь, и захлопнул дверь. Я стал уговаривать Сергея Александровича уйти, но это не помогло. И снова стук в дверь. Наконец, дверь отворили. Зинаида Николаевна и Всеволод Эмильевич держали на руках спящих детей. Сергей Александрович, плача, их расцеловал и тихо покинул квартиру. Мы до самого утра сидели на скамейке Новинского бульвара. Сергей Александрович говорил, что очень любит своих детей и задавал вопросы, как так могло случиться, что дети не с ним?»