Но вот под тесовым

Окном —

Два ветра взмахнули

Крылом;

То с вешнею полымью

Вод

Взметнулся российский

Народ…

«С наступлением революции он уже по свободному почину, крупными шагами шел навстречу большой интеллектуальной культуре, – пишет о Есенине Владимир Чернявский, – искал приобщающих к ней людей (тяга к Андрею Белому, Иванову-Разумнику, чтение, правда, очень беспорядочное, поиски теоретических основ, авторство некоторых рецензий и пр.). Но одновременно именно в эти дни прорастала в нем подспудная потребность распоясать в себе, поднять, укрепить в стихиях этой культуры все корявое, соленое, мужичье, что было в его дотоле невозмущенной крови, в его ласковой, казалось, не умеющей обидеть “ни зверя, ни человека” природе. Этот крепкий деготь бунтующей, нежданно вскипающей грубости, быть может, брызнул и в личную его жизнь и резко отразился на некоторых ее моментах. И причина, и оправдание этой двойственности опять-таки в том, что он и тогда – такой юный и здоровый – был до мучительности, с головы до ног поэт, а “дар поэта – ласкать и карябать”… Вся эта эпоха запомнилась мне как еще очень здоровая и сравнительно счастливая. Ни о каком глубоком разочаровании и надрыве не могло быть и речи. Только изредка вспыхивали при мне в Сергее беспокойная тоска и внезапное сомнение в своей мирной удовлетворенности. Чаще всего эти маленькие срывы, эти острые углы пробивались в наших разговорах на улице, когда мы провожали куда-нибудь друг друга. Но перелом в жизни Сергея произошел не на моих глазах: им начался предстоящий ему бурный московский период».

«Русский Гамлет» обрисовал общий фон картины «Сергей Есенин в 1917 году». Что же касается деталей, то они были следующими.

В Могилев из Петрограда отбыл обласканный двором народный поэт, который был далек от назревавшей революции, а из Константинова в Петроград прибыл рьяный сторонник революции в обличье природного бунтаря. Одних знакомых такая перемена удивляла, а других, например Рюрика Ивнева, даже пугала.

«Вновь встретился я с Есениным уже после того, как он вышел из “царскосельского плена”, – вспоминал Ивнев. – Это было недели через две после февральской революции. Был снежный и ветреный день. Вдали от центра города, на углу двух пересекающихся улиц, я неожиданно встретил Есенина с тремя, как они себя именовали, “крестьянскими поэтами”: Николаем Клюевым, Петром Орешиным и Сергеем Клычковым. Они шли вразвалку и, несмотря на густо валивший снег, в пальто нараспашку, в каком-то особенном возбуждении, размахивая руками, похожие на возвращающихся с гулянки деревенских парней.

Сначала я думал, они пьяны, но после первых же слов убедился, что возбуждение это носит иной характер. Первым ко мне подошел Орешин. Лицо его было темным и злобным. Я его никогда таким не видел.

– Что, не нравится тебе, что ли?

Клюев, с которым у нас были дружеские отношения, добавил:

– Наше времечко пришло.

Не понимая, в чем дело, я взглянул на Есенина, стоявшего в стороне. Он подошел и стал около меня. Глаза его щурились и улыбались. Однако он не останавливал ни Клюева, ни Орешина, ни злобно одобрявшего их нападки Клычкова. Он только незаметно для них просунул свою руку в карман моей шубы и крепко сжал мои пальцы, продолжая хитро улыбаться…

Через несколько дней я встретил Есенина одного и спросил, что означал тот “маскарад”, как я мысленно окрестил недавнюю встречу. Есенин махнул рукой и засмеялся.

– А ты испугался?

– Да, испугался, но только за тебя!

Есенин лукаво улыбнулся.

– Ишь как поворачиваешь дело.

– Тут нечего поворачивать, – ответил я. – Меня испугало то, что тебя как будто подменили.

– Не обращай внимания. Это все Клюев. Он внушил нам, что теперь настало “крестьянское царство” и что с дворянчиками нам не по пути. Видишь ли, это он всех городских поэтов называет дворянчиками…»

После Февральской революции главенствующую роль в политической жизни страны стала играть партия эсеров – социалистов-революционеров, численность которых к концу года возросла до одного миллиона человек. Эта партия, выросшая из народнических организаций, делала ставку на крестьянство, самый многочисленный класс России того времени. Предлагаемая эсерами «социализация земледелия» предусматривала отмену частной собственности на землю и превращение ее в общенародное достояние (без национализации, то есть без перехода в собственность государства). Распоряжение земельными ресурсами предполагалось передать органам народного самоуправления. Каждый крестьянин бесплатно получал надел согласно уравнительно-трудовому принципу… Власть эсеров привела к популяризации идей, связанных с крестьянством, так что Николай Клюев имел определенные основания для рассуждений о «крестьянском царстве».

Будучи крестьянским поэтом, Есенин в определенной степени тяготел к эсерам – большевики, делавшие ставку на пролетариат, были ему духовно чужды. Но политикой как таковой Есенин всерьез не интересовался, он стремился к другой карьере – к литературной. Революция не обнулила былые достижения, но лишь отчасти – ореола «придворного» поэта наш герой лишился, но заработанная известность осталась при нем, а происходившие в обществе перемены стимулировали творческий процесс. В качестве бонуса революция преподнесла Есенину освобождение от военной службы, которая при всей своей элитарности весьма его тяготила.

Под впечатлением от похорон жертв Февральской революции на Марсовом поле в Петрограде Есенин пишет стихотворение «Товарищ» – свое первое произведение, посвященное революционным событиям.

Отец сражается на стороне революционеров и погибает. «Исус, Исус, ты слышишь? Ты видишь? Я один…» – кричит Мартин.

«Товарища» называли и «апокрифом революции», и «образцом подлинно народной поэзии», и «образцом безвкусицы», и «звоном бубенцов под дугой» (то есть совершенно не революционным по духу), но никто не смог сразу проникнуть в глубину смысла, вложенного Есениным в это произведение. Лишь несколько лет спустя поэт и критик Вениамин Левин, которого с Есениным в 1917 году познакомил Иванов-Разумник, напишет, что «только один Есенин заметил в февральские дни, что произошла не “великая бескровная революция”, а началось время темное и трагическое, так “пал сраженный пулей младенец Иисус”. И эти трагические события, развиваясь, дошли до Октября. И в послеоктябрьский период образ Христа появляется снова у Блока в “Двенадцати”, у Андрея Белого в поэме “Христос воскресе”. Но впервые он в эту эпоху появился у Есенина в такой трактовке, к какой не привыкла наша мысль, мысль русской интеллигенции».

В целом «Товарищ» пользовался популярностью и часто читался на революционных вечерах. Помимо вечеров Есенин с Клюевым выступали на митингах (не с речами, а со своими стихами) и сотрудничали с редакцией эсеровской газеты «Дело народа», в которой уже в конце марта 1917 года было опубликовано есенинское стихотворение «Наша вера не погасла…», якобы написанное в 1915 году.

Это стихотворение выглядело программно-революционным, благодаря «казематам» и «железному звону цепей», но особого революционного посыла оно не несло, однако было принято публикой восторженно. Единственное, что вызывает сомнения, так это дата создания «Нашей веры…» – в 1915 году оно «выпадало из канвы», выглядело неуместным. Но давайте вспомним, что Есенину нужно было сгладить впечатление от своих «заигрываний» с императорским двором. В этом ракурсе полезно было показать, что обласканный императрицей самородок на самом деле держал за пазухой увесистый камень… Всякое лыко в строку, всякая строка на пользу. Теперь можно и о пребывании в Москве в 1914 году вспомнить – какая-никакая, а все же революционная деятельность. Впрочем, можно допустить, что поэт по каким-то причинам немного изменил или дополнил стихотворение, действительно написанное в 1915 году, вставив туда казематы и цепи.

Не будем строги к нашему герою и прежде чем осуждать его, вспомним «Не судите, да не судимы будете»[19] и «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень»[20]. Да и обстоятельства тоже надо принять во внимание: в 1917 году жизненный уклад дважды переворачивался вверх тормашками, и тем, кто хотел выжить, приходилось приспосабливаться к переменам. А как иначе? Пример Николая Гумилева, расстрелянного в августе 1921 года по притянутому за уши обвинению в участии в антисоветском заговоре, – для подражания отнюдь не лучший.

Созданное в ходе Февральской революции Временное правительство России, которое сначала возглавлял кадет (конституционный демократ) князь Георгий Львов, а затем – эсер Александр Керенский, выступало за продолжение войны до победного конца, который, несмотря на все неудачи русской армии, казался уже близким. Есть сведения о том, что весной 1917 года Есенина направили на учебу в школу прапорщиков. Такие школы, готовившие в ускоренном порядке, за несколько месяцев, пехотных офицеров, стали открываться с началом Первой мировой войны. Но уже летом Есенин дезертировал, на сей раз – по-настоящему. Если эта история правдива, то нельзя винить нашего героя в отсутствии патриотизма, поскольку дезертирство к тому моменту приобрело в русской армии массовый характер, и командование ничего не могло с этим поделать. С одной стороны, солдатам надоело сидеть в окопах (а их хозяйства тем временем приходили в упадок), а с другой – люди не хотели воевать за чужие интересы: нам, мол, с простыми немцами да австрийцами делить нечего, если генералам с министрами хочется воевать, то пускай они сами и воюют между собой.

В конце июля 1917 года в жизни Сергея Есенина произошло важное событие – он женился на двадцатидвухлетней Зинаиде Райх, работавшей секретарем-машинисткой в редакции газеты «Дело народа». «Знакомство состоялось в тот день, когда поэт, кого-то не застав, от нечего делать разговорился с сотрудницей редакции, – пишет дочь Сергея и Зинаиды Татьяна. – А когда человек, которого он дожидался, наконец пришел и пригласил его, Ceргей Александрович, со свойственной ему непосредственностью, отмахнулся:

– Ладно уж, я лучше здесь посижу…

Зинаиде Николаевне было двадцать два года. Она была смешлива и жизнерадостна. Есть ее снимок, датированный 9 января 1917 года. Она была женственна, классически безупречной красоты, но в семье, где она росла, было не принято говорить об этом, напротив, ей внушали, что девушки, с которыми она дружила, “в десять раз красивее”…»

На сей раз наш герой женился по-настоящему – с венчанием в старинной церкви Кирика и Иулитты деревни Толстиково Вологодского уезда, на родине поэта Алексея Ганина. В 1916 году судьба свела фельдшера Ганина и санитара Есенина в Царском Селе, где два крестьянских поэта сдружились на фоне общих интересов. Ганин тоже был влюблен в красавицу Зинаиду, и они даже собирались пожениться, для чего и отправились в Толстиково, но с ними увязался Есенин… Пока плыли на пароходе, Есенин все нашептывал-напевал Зинаиде о своей любви, а заодно угрожал прыгнуть за борт в случае отказа. Неизвестно, что подействовало сильнее – красивые слова или угрозы, но Зинаида предпочла выйти замуж за Есенина. Отвергнутому возлюбленному, который был далеко не так красив, как наш герой, осталась одна отрада – изливать свою печаль в стихах:

«Разбойник с кудрявых полей» – замечательная метафора, объединившая и есенинские кудри, и колосящиеся поля Рязанщины. И подколол удачливого в любви приятеля Ганин тонко – «сказками на сердце дышит». Не «песнями», а «сказками», обратите внимание… Ой, берегись, Зинаида, хлебнешь ты лиха с этим разбойником!