Песни, песни, о чем вы кричите?

Иль вам нечего больше дать?

Голубого покоя нити

Я учусь в мои кудри вплетать…

Если стихотворение или, скажем, жизнь, складывается не так, как хотелось бы, то нужно начинать с чистого листа. Таким чистым листом для Сергея Есенина стал Петроград, в котором он впервые оказался в марте 1915 года.

«Он [Есенин] пришел ко мне с запиской Блока, – вспоминал поэт Сергей Городецкий. – И я, и Блок увлекались тогда деревней. Я, кроме того, и панславизмом… Блок тогда еще высоко ценил Клюева. Факт появления Есенина был осуществлением долгожданного чуда, а вместе с Клюевым и Ширяевцем, который тоже около этого времени появился, Есенин дал возможность говорить уже о целой группе крестьянских поэтов. Стихи он принес завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские “прибаски, канавушки и страдания”… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, – которые он позже будет с таким остервенением заглаживать под цилиндр, – синеглазый. Таким я его нарисовал в первые же дни и повесил рядом с моим любимым тогда Аполлоном Пурталесским, а дальше над шкафом висел мной же нарисованный страшный портрет Клюева. Оба портрета пропали вместе с моим архивом… Есенин поселился у меня и прожил некоторое время. Записками во все знакомые журналы я облегчил ему хождение по мытарствам».

К Александру Блоку, самой яркой звезде русского символизма, Есенин явился по двум причинам. Во-первых, он давно уже тяготел к символизму, хотя сам этого не осознавал и не считал себя символистом. Но «Сонет», написанный в начале 1915 года, не только символистское произведение, но и явное подражание Блоку, а именно – «Стихам о прекрасной даме».

Во-вторых, Блок был одним из самых известных поэтов Серебряного века, мэтром, кумиром миллионов, и знакомство с ним могло оказаться весьма полезным (не говоря уж о том, если получится заручиться его поддержкой). В Москве, правда, имелся свой мэтр и кумир – Валерий Брюсов, председатель правления известного литературно-художественного кружка, сплошь состоявшего из знаменитостей, но по приезде в Москву Есенин в горние сферы соваться не рискнул – куда уж с суконным-то рылом в калашный ряд лезть? – и удовольствовался Суриковским кружком, который был попроще. Да и вообще Брюсов не располагал к тому, чтобы незнакомые «ходоки» являлись к нему со своими виршами, а вот ходить к Блоку у крестьянских поэтов стало привычкой, которая постепенно перерастала в традицию. Да и наш герой к весне 1915 года уже успел набраться нахальства – житье в таком бойком городе, как Москва, сильно к этому располагает. «С наскоку» получить аудиенцию не удалось, и Есенин оставил прислуге записку, которую аккуратный Блок сохранил. Вот что написал наш герой своему кумиру:

«Александр Александрович! Я хотел бы поговорить с Вами. Дело для меня очень важное. Вы меня не знаете, а может где и встречали по журналам мою фамилию. Хотел бы зайти часа в 4. С почтением, С. Есенин».

Тон немного нагловатый, и даже «с почтением» его не смягчает. Но Блок в назначенное Есениным время оказался дома, принял незваного гостя довольно тепло, а после записал на обороте есенинской записки: «Крестьянин Рязанской губ., 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные. Язык. Приходил ко мне 9 марта 1915». Сам же Есенин рассказывал о первой встрече с Блоком так:

«Не помню сейчас, как мы тогда с ним разговор начали и как дело до стихов дошло. Памятно мне только, что я сижу, а пот с меня прямо градом, и я его платочком вытираю.

– Что вы? – спрашивает Александр Александрович. – Неужели так жарко?

– Нет, – отвечаю, – это я так. – Хотел было добавить, что в первый раз в жизни настоящего поэта вижу, но поперхнулся и замолчал.

Говорили мы с ним не так уж долго. И такой оказался хороший человек, что сразу меня понял. Почитал я ему кое-что, показал свою тетрадочку. Поговорили о том, о сем. Рассказал я ему о себе.

– Ну хорошо, – говорит Александр Александрович, – а чаю хотите?

Усадили меня за стол. Я к тому времени посвободнее стал себя чувствовать. Беседую с Александром Александровичем и между делом – не замечая как – всю у него белую булку съел. А Блок смеется.

– Может быть, и от яичницы не откажетесь?

– Да, не откажусь, – говорю и тоже смеюсь чему-то.

Так поговорили мы с ним еще с полчаса. Хотелось мне о многом спросить его, но я все же не смел. Ведь для Блока стихи – это вся жизнь, а как о жизни неведомому человеку, да еще в такое короткое время, расскажешь?

Прощаясь, Александр Александрович написал записочку и дает мне.

– Вот, идите с нею в редакцию (и адрес назвал), по-моему, ваши стихи надо напечатать. И вообще приходите ко мне, если что нужно будет.

Ушел я от Блока, ног под собою не чуя. С него да с Сергея Митрофановича Городецкого и началась моя литературная дорога. Так и остался я в Петрограде и не пожалел об этом. А все с легкой блоковской руки!»

Сколько правды в этом есенинском рассказе, записанном поэтом Всеволодом Рождественским, одному Богу известно. Но можно предположить, что рассказ о первой встрече нашего героя с Блоком сильно приукрашен. Для сравнения – актер и поэт Владимир Чернявский, которого Есенин называл «Русским Гамлетом», пишет в своих воспоминаниях, что «Блок принял его [Есенина] со свойственными ему немногословием и сдержанностью, но это, видимо, не смутило его: “Я уже знал, что он хороший и добрый, когда прочитал стихи о Прекрасной Даме…”». Сообщение Чернявского косвенно подтверждает текст записки, которую Блок написал Михаилу Мурашеву, журналисту, хорошо известному во многих столичных редакциях: «Дорогой Михаил Павлович! Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо поймете его…»

«Хорошее дело сразу спорится», – говорят в народе. Можно с уверенностью предположить, что дела нашего героя пошли бы в Петрограде хорошо и без помощи Блока, ведь в Петроград приехал совсем другой Есенин, сильно отличавшийся от того, который приехал в Москву. Есенин пообтесался, заматерел, понял, что к чему и что почем, да и действовал уже не наобум, а по продуманному плану. При таких раскладах и при раскрывшемся в полную силу таланте Есенин был просто обречен на успех.

«Мы очень любили деревню, но на “тот свет” тоже поглядывали, – вспоминал Сергей Городецкий. – Многие из нас думали тогда, что поэт должен искать соприкосновения с потусторонним миром в каждом своем образе. Словом, у нас была мистическая идеология символизма. Но была еще одна сила, которая окончательно обволокла Есенина идеализмом. Это – Николай Клюев. К этому времени он был уже известен в наших кругах. Религиозно-деревенская идеалистика дала в нем благодаря его таланту самый махровый сгусток. Даже трезвый Брюсов был увлечен им. Клюев приехал в Питер осенью (уже не в первый раз). Вероятно, у меня он познакомился с Есениным. И впился в него. Другого слова я не нахожу для начала их дружбы. История их отношений с того момента и до последнего посещения Есениным Клюева перед смертью – тема целой книги. Чудесный поэт, хитрый умник, обаятельный своим коварным смирением, творчеством, вплотную примыкавший к былинам и духовным стихам севера, Клюев, конечно, овладел молодым Есениным, как овладевал каждым из нас в свое время. Он был лучшим выразителем той идеалистической системы, которую несли все мы. Но в то время как для нас эта система была литературным исканием, для него она была крепким мировоззрением, укладом жизни, формой отношения к миру. Будучи сильней всех нас, он крепче всех овладел Есениным. У всех нас после припадков дружбы с Клюевым бывали приступы ненависти к нему. Приступы ненависти бывали и у Есенина. Помню, как он говорил мне: “Ей-богу, я пырну ножом Клюева!”».

Людские пути-дорожки со временем нередко расходятся, и старые друзья начинают относиться друг к другу с неприязнью. Сергея Есенина можно назвать «мастером неровных отношений», поскольку он не отличался постоянством не только в любви, но и в дружбе. С одной стороны, Есенин называл Николая Клюева «учитель мой» и говорил, что Блок и Клюев научили его лиричности, и что «с Клюевым у нас завязалась, при всей нашей внутренней распре, большая дружба, которая продолжается и посейчас…» (по состоянию на 1923 год), а с другой…

Впрочем, вот вам фрагмент из письма Есенина литературоведу и критику Разумнику Васильевичу Иванову (Иванову-Разумнику), датированного маем 1921 года. Фрагмент приводится без комментариев, которые здесь излишни: «По-моему, Клюев совсем стал плохой поэт, так же как и Блок. Я не хочу этим Вам сказать, что они очень малы по своему внутреннему содержанию. Как раз нет. Блок, конечно, не гениальная фигура, а Клюев, как некогда пришибленный им, не сумел отойти от его голландского романтизма. Но все-таки они, конечно, значат много. Пусть Блок по недоразумению русский, а Клюев поет Россию по книжным летописям и ложной ее зарисовки всех приходимцев, в этом они, конечно, кое-что сделали. Сделали до некоторой степени даже оригинально. Я не люблю их главным образом как мастеров в нашем языке. Блок – поэт бесформенный, Клюев тоже. У них нет почти никакой фигуральности нашего языка… У Клюева они очень мелкие (“черница-темь сядет с пяльцами под окошко шить златны воздухи”, “Зой ку-ку загозье, гомон с гремью шыргунцами вешает на сучья”, “туча – ель, а солнце – белка с раззолоченным хвостом” и т. д.). А Блок исключительно чувствует только простое слово по Гоголю, что “слово есть знак, которым человек человеку передает то, что им поймано в явлении внутреннем или внешнем”».

Дальше в этом письме достается и Пушкину, и Маяковскому… «Не люблю я скифов, не умеющих владеть луком и загадками их языка», – признается Есенин. А в 1924 году он напишет в стихотворении «На Кавказе»:

Такие вот дела. Пожалуй, прав был бельгийский символист Эмиль Верхарн, сказавший, что «у каждого поэта должен быть свой персональный рай, иначе получится ад».

В наше время Николая Клюева мало кто помнит, но в начале прошлого столетия он был широко известен в литературных кругах. Александр Блок называл Клюева «провозвестником народной культуры», а Андрей Белый находил, что «сердце Клюева соединяет пастушескую правду с магической мудростью». Весьма выспренно о Клюеве, сыне урядника из Олонецкой губернии, высказался Осип Мандельштам: «Клюев пришел от величавого Олонца, где русский быт и русская мужицкая речь покоятся в эллинской важности и простоте». Да и сам Николай Алексеевич умел попиариться, рассказывая о себе различные небылицы. Представление о его творчестве может дать фрагмент стихотворения, посвященного Валентине Брихничевой, супруге давно (и вполне заслуженно) забытого поэта Ионы Брихничева:

Осенью 1907 года Клюев отправил свои стихи Блоку и удостоился благосклонного отзыва, а также помощи в публикации. Если поэтическая слава Клюева началась с Блока, то почему бы с него не начаться и поэтической славе Есенина? И почему бы не набраться у Клюева ума-разума вкупе с опытом? Есенину весьма импонировал образ бесшабашного рубахи-парня, но маску не следует путать с сутью – на деле наш герой был целеустремленным, здравомыслящим и крайне расчетливым человеком, к которому как нельзя лучше подходил принцип «семь раз отмерь – один раз отрежь». Приказчицкий сын и внук сельского богатея, пусть и разорившегося… Гены – наше всё!

И вот еще из воспоминаний Всеволода Рождественского – о знакомстве с Есениным: «Весна 1915 года была ранняя, дружная – не в пример многим петербургским веснам. Город дымился синеватым, хмельным отстоем свежести и тревожных ожиданий… В просторной комнате “толстого” журнала было уже немало народу… Я отыскал свободный стул и сел в стороне… Скрипнула дверь. Посередине комнаты остановилась странная фигура. Это был паренек лет девятнадцати, в деревенском тулупчике, в тяжелых смазных сапогах. Когда он снял высокую извозчичью шапку, его белокурые, слегка вьющиеся волосы на минуту загорелись в отсвете вечереющего солнца. Серые глаза окинули всех робко, но вместе с тем и не без некоторой дерзости. Он стоял в недоумении. Сесть было некуда. Никто из находившихся на диване не пожелал дать ему места. На него поглядывали равнодушно. Очевидно, приняли за рассыльного или полотера. Паренек заметил мою потертую студенческую тужурку и решительно направился ко мне через всю комнату.

– Не помешаю? – спросил он просто. – Может, вдвоем поместимся? А?

Я подвинулся, и мы уселись рядом на одном стуле. Мой сосед неторопливо размотал пестрый домотканый шарф и покосился на меня. Широкая, приветливая улыбка раздвинула его губы, сузила в веселые щелочки чему-то смеющиеся, чуть лукавые глаза.

– Стихи? – спросил он шепотом и ткнул пальцем в рукопись, оттопыривавшую мой карман.

– Стихи, – ответил я, тоже почему-то шепотом и не мог удержать ответной улыбки.

– Ну, и я того же поля ягода. С суконным рылом да в калашный ряд.

И он подмигнул в сторону ожидающих.

Начался разговор. Так как на моем лице, видимо, написано было удивление, сосед поторопился рассказать, что в городе он совсем недавно, что ехал на заработки куда-то на Балтийское побережье и вот застрял в Петербурге, решив попытать литературного счастья. И добавил, что зовут его Есениным, а по имени Серега, и что он пишет стихи (“Не знаю, как кому, а по мне – хорошие”). Вытащил тут же пачку листков, исписанных мелким, прямым, на редкость отчетливым почерком. И та готовность, с которой он показывал свои стихи, сразу же располагала в его пользу. Некоторая свойственная ему самоуверенность отнюдь не казалась навязчивой, а то, что он сам хвалил себя, выходило у него так естественно, что никто не мог бы заподозрить автора в излишнем самомнении. Да это и не вязалось бы с его простонародным, как сказали бы тогда, видом. Я отвечал Есенину откровенностью на откровенность. Не прошло и нескольких минут, как мы разговорились по-приятельски…»

Итак, с благословения Александра Блока, стараниями Сергея Городецкого и при поддержке Николая Клюева в 1915 году Сергей Есенин вышел на большую литературную дорогу, ведущую к известности и славе. Двадцать лет было прожито, впереди оставалось десять, но тогда Есенину, наверное, казалось, что впереди – целая жизнь…

Бытует мнение, будто Есенин сочинял свои стихи легко, в порыве вдохновения. Задумается ненадолго – и одарит своих поклонников новым стихотворением! Гений, истинный гений! Но недаром же говорят, что «гений – это один процент вдохновения и девяносто девять процентов труда»[13]. «Обычно Есенин слагал стихотворение в голове целиком и, не записывая, мог читать его без запинки, – вспоминал Михаил Мурашев. – Не раз, бывало, ходит, ходит по кабинету и скажет: “Миша, хочешь послушать новое стихотворение?” Читал, а сам чутко прислушивался к ритму. Затем садился и записывал… Прочитанное вслух стихотворение казалось вполне законченным, но когда Сергей принимался его записывать, то делал так: напишет строчку – зачеркнет, снова напишет – и опять зачеркнет. Затем напишет совершенно новую строчку. Отложит в сторону лист бумаги с начатым стихотворением, возьмет другой лист и напишет почти без помарок. Спустя некоторое время он принимался за обработку стихов; вначале осторожно. Но потом иногда изменял так, что от первого варианта ничего не оставалось. Есенин очень много внимания уделял теории стиха. Он иногда задавал себе задачи в стихотворной форме: брал лист бумаги, писал на нем конечные слова строк – рифмы – и потом, как бы по плану, заполнял их содержанием».

Далее Мурашев пишет о том, что Есенин зорко следил за журналами и газетами и вырезал каждую строчку, имевшую к нему отношение, а Бюро газетных вырезок присылало ему все рецензии на его стихи. Доводилось ли вам слышать о такой конторе? Первое в России Бюро газетных вырезок появилось в 1901 году в Петербурге. Частные лица или учреждения могли подписываться на тематические подборки статей и отечественной или зарубежной периодики, что было не только удобно, но и выгодно – стоимость тематической подписки не шла ни в какое сравнение со стоимостью газет и журналов, из которых брались сведения.

К обоснованной критике Есенин всегда прислушивался, ведь для любого творческого человека критик – все равно что лечащий врач, который помогает «выздороветь», то есть избавиться от ошибок и творить еще лучше. Но пустопорожнее критиканство, «критика ради критики», выводило Есенина из себя. Впрочем, пребывая в хорошем настроении, он мог щелкнуть пальцем по какой-нибудь злопыхательской статейке и сказать: «Завидуют… Значит, есть чему». Но порой мог разорвать газету в клочья, которые долго топтал ногами. Знаменитая противоречивость есенинского характера, которую так любят обсуждать биографы, была не столько противоречивостью как таковой, сколько привычкой идти на поводу у своего настроения. Одно и то же событие могло вызвать у Есенина бурю эмоций или же улыбку, в зависимости от того, под какую руку оно попадало – под горячую или под холодную.

Московский период словно выпал из биографии – большинство петроградских знакомых считало, что девятнадцатилетний поэт приехал в столицу с Рязанщины… Опять же, так выглядело лучше – с полей да прямо в Петроград, от сохи да в столичные салоны! Взлет должен быть стремительным, иначе он станет напоминать унылое восхождение в гору, потеряет свою искрометность…

«Каждый труд благослови, удача! – напишет Есенин в 1925 году. – Рыбаку – чтоб с рыбой невода, пахарю – чтоб плуг его и кляча доставали хлеба на года…» Так и хочется добавить: «А поэту – песенного слова…»

Термином «песенное слово» Сергей Есенин обозначал суть своего творчества, а стихи свои считал песнями. И действительно – десятки есенинских стихотворений были положены на музыку. Иногда дело доходит до курьезов – то «Пускай ты выпита другим…» окажется в сборнике русских народных романсов, то «Где ты, где ты, отчий дом…» отнесут к песням русской эмиграции…

В конце марта 1915 года поэт Рюрик Ивнев писал в Москву своему другу Сергею Боброву, возглавлявшему литературную футуристическую группу «Центрифуга»: «Здесь появился необычайно талантливый поэт Сергей Александрович Есенин, только что приехавший из деревни. Юноша 19 лет. Стихи его о деревне, о леших, о ведьмах, седых тучах, сене, лаптях, дышат подлинным поэтическим вдохновением, а не книжностью, как у С. Городецкого, А. Толстого и других поэтов, подходящих к деревне. Он уже произвел впечатление, к счастью, и на более полезных для него людей, как редакторов, авторитетных поэтов…»

Воспоминания Рюрика Ивнева о Есенине ценны своей обстоятельностью. Рассказывая о знакомстве, произошедшем на литературном вечере в петроградском Доме армии и флота, Ивнев не ограничивается одним лишь описанием внешности Есенина («скромно одетый… тонкий, хрупкий, весь светящийся и как бы пронизанный голубизной»). «Вид он имел скромный, тихий… Казалось, что он и сам еще не оценил самого себя. Но это только казалось, пока вы не видели его глаз. Стоило вам встретиться взглядом с его глазами, как “тайна” его обнаруживалась, выдавая себя: в глазах его прыгали искорки. Он был опьянен запахом славы и уже рвался вперед. Конечно, он знал себе цену. И скромность его была лишь тонкой оболочкой, под которой билось жадное, ненасытное желание победить всех своими стихами, покорить, смять. Как выяснилось на этом же вечере, Есенин был прекрасно знаком с современной литературой, особенно со стихами. Не говоря уже о Бальмонте, Городецком, Брюсове, Гумилеве, Ахматовой, он хорошо знал произведения других писателей. Многие стихи молодых поэтов знал наизусть. В этот вечер все познакомившиеся с Есениным поняли, каким талантом обладает этот на вид скромный юноша».

«Литературная летопись не отмечала более быстрого и легкого вхождения в литературу, – продолжает Ивнев. – Всеобщее признание свершилось буквально в какие-нибудь несколько недель. Я уже не говорю про литературную молодежь. Но даже такие “мэтры”, как Вячеслав Иванов и Александр Блок, были очарованы и покорены есенинской музой».

«Стихи у меня в Питере прошли успешно, – сообщает Есенин в своем первом письме Николаю Клюеву, написанном в конце апреля 1915 года, еще до их знакомства лично. – Из 60 принято 51. Взяли “Сев<ерные> зап<иски>”, “Рус<ская> мыс<ль>”, “Ежемес<ячный> жур<нал>” и др. А в “Голосе жизни” есть обо мне статья Гиппиус под псевдонимом Роман Аренский, где упоминаетесь и Вы. Я бы хотел с Вами побеседовать о многом, но ведь “через быстру реченьку, через темненький лесок не доходит голосок”… Осенью Городецкий выпускает мою книгу “Радуница”. В “Красе” я тоже буду».

Название «Краса» носила группа крестьянских поэтов, основанная Сергеем Городецким весной 1915 года. Группа планировала издать одноименный сборник «Краса», в который вошли бы произведения всех ее участников, однако эти планы так и не были осуществлены – весь «запал» ушел на организацию единственного литературного вечера, состоявшегося 25 октября (по новому стилю – 7 ноября) 1915 года, ровно за два года до события, которому было суждено изменить ход мировой истории.

«За несколько дней до вечера, когда все было готово и билеты распроданы, возник сложный вопрос – как одеть Есенина… – вспоминала литературовед Зоя Ясинская, познакомившаяся с нашим героем в доме своего отца писателя Иеронима Иеронимовича Ясинского. – Для Есенина принесли взятый напрокат фрак. Однако он совершенно не подходил ему. Тогда С. M. Городецкому пришла мысль нарядить Есенина в шелковую голубую рубашку, которая очень шла ему. Костюм дополняли плисовые шаровары и остроносые сапожки из цветной кожи, даже, кажется, на каблучках. В этом костюме Есенин и появился на эстраде зала Тенишевского училища[14]. В руках у него была балалайка, на которой он, читая стихи, очень неплохо и негромко себе аккомпанировал. Балалайка была и у Клюева, но никак не вязалась с его манерой держаться и “бабушкиной” кофтой. Волнистые волосы Есенина к этому времени сильно отросли, но из зрительного зала казалось, что по ним прошлись щипцы парикмахера. Голубая рубашка, балалайка и особенно сапожки, напоминавшие былинный стих “возле носка хоть яйцо прокати, под пятой хоть воробей пролети”, – все это изменило обычный облик Есенина. В строгий зал, предназначенный для лекций, диссонансом ворвалась струя театральности. Когда раздались с эстрады звуки балалайки, многим из публики показалось, что выступят русские песельники… Однако публика, привыкшая в то время к разным экстравагантным выходкам поэтов, скоро освоилась, поняв, что это “реклама” в современном духе и надо слушать не балалайку, а стихи поэтов. Читал Есенин на этом первом вечере великолепно. Он имел успех».

С образом, придуманным для Есенина Сергеем Городецким, «перекликался» сборник «Рязанские побаски, канавушки и страдания», который собиралась выпустить «Краса», да не выпустила. «“Краса” просуществовала недолго, – сокрушался в мемуарах Городецкий. – Клюев все больше оттягивал Есенина от меня».

В свое время (в конце 1911 – начале 1912 года) Городецкий покровительствовал Клюеву и прикладывал много сил для того, чтобы помочь ему утвердиться в кругу столичных поэтов. Но, как это часто бывает, со временем ученик превзошел своего наставника и начал конкурировать с ним. Нечто подобное произойдет и у Есенина с Клюевым – люди меняются, а правила, по которым им приходится играть, остаются прежними.

То, что кажется подходящим на первый взгляд, впоследствии может оказаться совсем неподходящим. Вроде бы Городецкий подобрал для Есенина идеальный образ, замечательно гармонировавший и с его «природно-песенным» творчеством, и с его крестьянским происхождением. Но все оказалось не так-то просто, поскольку наш герой и сам был непрост.