Проплясал, проплакал дождь весенний,

Замерла гроза.

Скучно мне с тобой, Сергей Есенин,

Подымать глаза…

Прошел век – и все изменилось. В наше время поэты, можно сказать, прозябают в невостребованности, а сто с небольшим лет назад дело обстояло иначе. 1912 год, в середине которого наш герой прибыл в Москву, можно назвать пиком Серебряного века русской поэзии, начавшегося на рубеже восьмидесятых и девяностых годов XIX столетия. Концом Серебряного века большинство литературоведов считает 1921 год, в котором умер Александр Блок и был расстрелян Николай Гумилев, но некоторые связывают конец прекрасной поэтической эпохи с самоубийством Сергея Есенина…

Если у кого-то из читателей возник вопрос: «Почему столь славную эпоху назвали “Серебряным”, а не “Золотым” веком?», то ответ прост: Золотой век русской поэзии был в начале XIX века, и его творцами стали Пушкин, Баратынский, Лермонтов и другие поэты той поры.

Все сказанное сейчас сказано для того, чтобы подчеркнуть привлекательность сочинительства стихов для нашего героя и обосновать его стремление к обретению высокого статуса признанного поэта. Скажем сразу – Москва не оправдала возлагаемых на нее надежд, и потому наш герой не очень-то любил вспоминать о тех временах, более приятными для него были петроградские воспоминания. Но из песни, как известно, невозможно выкинуть слова, тем более что в дореволюционной Москве у Есенина сложились первые серьезные отношения с женщиной, которую звали Анна Романовна Изряднова. До бракосочетания дело не дошло, но Есенин с Изрядновой некоторое время жили вместе, а в конце декабря 1914 года Анна родила сына, которого назвала Юрием. Есенин вроде как признавал Юрия своим сыном, во всяком случае, в воспоминаниях Изрядновой можно прочесть: «Видела его незадолго до смерти. Пришел, говорит, проститься. На мой вопрос, почему, говорит: “Смываюсь, уезжаю, чувствую себя плохо, наверно, умру”. Просил не баловать, беречь сына». Тем не менее официальное признание отцовства состоялось в судебном порядке уже после смерти нашего героя. Судьба Юрия Есенина сложилась не лучшим образом: неосторожные высказывания в дружеском кругу привели к аресту и следствию, которое закончилось расстрельным приговором. Юрия расстреляли в августе 1937 года. Впоследствии он был реабилитирован, но большой ли в том толк, ведь мертвые не воскресают после реабилитации? Анна Романовна умерла в конце октября 1946 года. Замуж она не выходила, хранила верность Есенину и оставила весьма интересные воспоминания о своих отношениях с ним.

Но что-то мы увлеклись и забежали вперед. Давайте по порядку.

В середине июля 1912 года Сергей Есенин приехал в Москву и поступил на работу конторщиком в лавку колониальных и мясных товаров купца Крылова, где его отец Александр Никитич служил старшим приказчиком. Отъезд Есенина в Москву вызвал недовольство у матери и деда, которые видели в сыне и внуке учителя и не понимали, почему эта стезя его не привлекает. Получали учителя на селе немного – в среднем около двенадцати рублей в месяц, но эти деньги попросту некуда было тратить, поскольку за продукты с уважаемых людей (священников, учителей и фельдшеров) крестьяне брали сугубо символическую плату, да вдобавок и жилье предоставлялось дармовое. Отец тоже не приветствовал переезд сына в столицу, но его удалось успокоить обещанием поступить в Московский учительский институт.

Александр Никитич жил в общежитии для крыловских приказчиков в Большом Строченовском переулке, и сын поселился там же, в отцовской комнате номер шесть. Николаю Васильевичу Крылову принадлежал комплекс из четырех домов – лавка, контора, склад, два общежития. Можно сказать, что в Большом Строченовском переулке находилась маленькая крыловская империя (кстати говоря, Николай Васильевич был из крестьян).

Сергею крупно повезло. Он приехал из деревни в Первопрестольную не «киселя хлебать», а к родному отцу и сразу же устроился на хорошее место – торговля у Крылова была большая. Казалось бы – старайся и продвигайся, а там, чем черт не шутит, и сам в купцы выйдешь. Но нашего героя манило литературное поприще. В скором времени он ушел от Крылова в контору книжного издательства «Культура» на Малой Дмитровке. «Скорое время» – это одна неделя, ровно столько наш герой прослужил у купца Крылова. Вроде как причиной увольнения стало нежелание приветствовать вставанием жену хозяина, но можно предположить, что нашему герою вообще не хотелось служить в конторщиках.

«Была великая распря! – писал Есенин Григорию Панфилову. – Отец все у меня отнял, так как я до сих пор еще с ним не примирился. Я, конечно, не стал с ним скандалить, отдал ему все, но сам остался в безвыходном положении. Особенно душило меня безденежье, но я все-таки твердо вынес удар роковой судьбы, ни к кому не обращался и ни перед кем не заискивал. Главный голод меня миновал».

В начале февраля 1913 года «Культура» закрылась по причине финансовой несостоятельности, и Есенин перешел на работу в типографию известного книгоиздателя Ивана Дмитриевича Сытина, деятельность которого простиралась от научно-популярного журнала «Вокруг света» до общероссийской газеты «Русское слово», тираж которой в середине 1917 года достиг не рекордного, а просто невероятного для того времени уровня в один миллион двести тысяч экземпляров. Сначала Есенин работал у Сытина посыльным в экспедиции, а затем стал подчитчиком. Подчитчики были начальным звеном в деле редактирования текста. В их обязанности входила проверка соответствия набранного текста авторскому оригиналу с исправлением опечаток. После подчитчиков текст передавался корректорам, которые занимались его окончательным «причесыванием» – правили грамматические и стилистические ошибки, а если было нужно, то и сокращали. Анна Изряднова была у Сытина корректором.

«Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был, – вспоминала о Есенине Изряднова. – На нем был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зеленый галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным херувимом. Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение было у него угнетенное: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают в печать. Отец журит, что занимается не делом, надо работать, а он стишки пишет. Был у него друг, Гриша Панфилов (умер в 1914 году), писал ему хорошие письма, ободрял его, просил не бросать писать. Ко мне он очень привязался, читал стихи. Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать – они нехорошие. Посещали мы с ним университет Шанявского. Все свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить».

Осенью 1913 года Есенин поступил вольнослушателем на историко-философское отделение в Московский городской народный университет имени Альфонса Леоновича Шанявского. Это учебное заведение было учреждено по инициативе московской либеральной интеллигенции и лично генерал-майора и крупного золотопромышленника Шанявского, передавшего в 1905 году свой дом и земельный участок на улице Арбат. На доходы от них был устроен университет, основной целью которого было «служение широкому распространению высшего научного образования и привлечение симпатий народа к науке и знанию». Вступительные, текущие и выпускные экзамены в университете не проводились, но по желанию учащихся они могли быть подвергнуты испытаниям с последующей выдачей свидетельства. Стоило это «удовольствие» сорок рублей в год, причем плату можно было вносить в два этапа – двадцать пять рублей перед началом первого семестра и пятнадцать рублей в начале второго.

Обучение в народном университете давало знания и расширяло кругозор, но для Есенина оно, в первую очередь, было «билетом» в общество литераторов. Здесь наш герой познакомился с Дмитрием Семеновским, Николаем Колоколовым, Василием Наседкиным и Иваном Филипченко. Современному читателю эти имена практически неизвестны, но в свое время названные поэты были популярными. Семеновского считал одаренным поэтом Максим Горький, писавший ему: «Искра божья у Вас, чуется, есть. Раздувайте ее в хороший огонь. Русь нуждается в большом поэте. Талантливых – немало, вон даже Игорь Северянин даровит! А нужен поэт большой, как Пушкин, как Мицкевич, как Шиллер, нужен поэт-демократ и романтик, ибо мы, Русь – страна демократическая и молодая». Николая Колоколова тот же Горький называл «крупным художником, который знает всю “правду” и знает величайшую правду, которая рождается, чтоб утопить все рожденное до нее». Василий Наседкин, начавший печататься в 1919 году, отличался глубоким знанием русского фольклора и со временем занял видное место среди «новокрестьянских поэтов». К слову, 19 декабря 1925 года, буквально перед самоубийством нашего героя, Наседкин зарегистрировал брак с Екатериной Александровной Есениной. Что же касается Ивана Филипченко, которого Валерий Брюсов называл «одним из даровитейших» и «наиболее обещающих» поэтов «Кузницы», то он был воспитанником Марии Ильиничны Ульяновой, сестры Владимира Ленина, и убежденным большевиком. Поэт-символист Юргис Балтрушайтис отзывался о Филипченко как о «поэте больших построений и глубоких замыслов», певце трудового творческого подвига. В общем, компания подобралась хорошая, достойная, только на тот момент никто из пятерых ее членов не был известен. Есенин же нуждался не столько в единомышленниках (хотя они и были ценны для него), сколько в «двигателях», в людях, в чьих силах было ввести его в Большую Поэзию.

«Университет Шанявского был для того времени едва ли не самым передовым учебным заведением страны, – писал в своих мемуарах Дмитрий Семеновский. – Широкая программа преподавания, лучшие профессорские силы, свободный доступ – все это привлекало сюда жаждущих знаний со всех концов России… На одной из вечерних лекций я очутился рядом с миловидным пареньком в сером костюме… юноша держался скромно и просто. Доверчивая улыбка усиливала привлекательность его лица. Это был Сергей Есенин. Он занимался на историко-философском отделении, где слушал лекции по русской и западноевропейской литературе, истории России и Франции, истории новой философии, политической экономии, логике».

Наш герой был настроен весьма серьезно. «Благослови меня, мой друг, на благородный труд, – пишет он Григорию Панфилову из Москвы в августе 1912 года. – Хочу писать “Пророка”, в котором буду клеймить позором слепую, увязшую в пороках толпу. Если в твоей душе хранятся еще помимо какие мысли, то прошу тебя, дай мне их как для необходимого материала. Укажи, каким путем идти, чтобы не зачернить себя в этом греховном сонме. Отныне даю тебе клятву, буду следовать своему “Поэту”. Пусть меня ждут унижения, презрения и ссылки. Я буду тверд, как будет мой пророк, выпивающий бокал, полный яда, за святую правду с сознанием благородного подвига».

Текст «Пророка», о завершении которого Есенин сообщал Панфилову, остался неизвестным, но можно предположить, что его содержание перекликается с упомянутым в письме стихотворением «Поэт», которое Есенин написал на обороте своей фотографии, подаренной другу Грише при расставании после окончания учительской школы:

Тремя месяцами позже Есенин пишет Панфилову: «Извини, что так долго не отвечал. Был болен, и с отцом шла неприятность. Теперь решено. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи… Ну что ж! Я отвоевал свою свободу. Теперь на квартиру к нему я хожу редко. Он мне сказал, что у них “мне нечего делать?”. Черт знает, что такое: в конторе жизнь становится невыносимее. Что делать? Пишу письмо, а руки дрожат от волненья. Еще никогда я не испытывал таких угнетающих мук.

Гриша, в настоящее время я читаю Евангелие и нахожу очень много для меня нового… Христос для меня совершенство. Но я не так верую в него, как другие. Те веруют из страха: что будет после смерти? А я чисто и свято, как в человека, одаренного светлым умом и благородною душою, как в образец в последовании любви к ближнему.

Жизнь… Я не могу понять ее назначения, и ведь Христос тоже не открыл цель жизни. Он указал только, как жить, но чего этим можно достигнуть, никому не известно. Невольно почему-то лезут в голову думы Кольцова:

Да, однако, если это тайна, то пусть ей и останется. Но мы все-таки должны знать, зачем живем, ведь я знаю, ты не скажешь: для того, чтобы умереть. Ты сам когда-то говорил: “А все-таки я думаю, что после смерти есть жизнь другая”. Да, я то же думаю, но зачем она, жизнь? Зачем жить? На все ее мелочные сны и стремления положен венок заблуждения, сплетенный из шиповника…»

Есенин не кокетничает и уж тем более не «интересничает» перед задушевным другом – он в самом деле озабочен поиском смысла жизни и своего предназначения, ведь одно предполагает другое.

То ли во второй половине марта, то ли в первой половине апреля 1913 года Есенин пишет Панфилову письмо, весьма важное для понимания его тогдашних чувств, переживаний и намерений. «Я изменился во взглядах, но убеждения те же и еще глубже засели в глубине души. По личным убеждениям я бросил есть мясо и рыбу, прихотливые вещи, как-то вроде шоколада, какао, кофе не употребляю и табак не курю. Этому всему будет скоро 4 месяца. На людей я стал смотреть тоже иначе. Гений для меня – человек слова и дела, как Христос. Все остальные, кроме Будды, представляют не что иное, как блудники, попавшие в пучину разврата. Разумеется, я и имею симпатию и к таковым людям, как, напр<имер>, Белинский, Надсон, Гаршин и Златовратский и др., но как Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Некрасов – я не признаю. Тебе, конечно, известны цинизм А. П<ушкина>, грубость и невежество М. Л<ермонтова>, ложь и хитрость А. К<ольцова>, лицемерие, азарт и карты, и притеснение дворовых Н. Н<екрасовым>. Гоголь – это настоящий апостол невежества, как и назвал его Б<елинский> в своем знаменитом письме. А про Некрасова можешь даже судить по стихотвор<ению> [Ивана] Никитина “Поэту обличителю”[10]. Когда-то ты мне писал о Бодлере и Кропоткине, этих подлецах, о которых мы с тобой поговорим после… Недавно я устраивал агитацию среди рабочих, письмом. Я распространял среди них ежемесячный журнал ”Огни” с демократическим направлением. Очень хорошая вещь… После пасхи я буду там помещать свои вещи».

Первая публикация состоялась не в «Огнях», а в январском номере детского журнала «Мирок» за 1914 год – стихотворение «Береза», написанное в 1913 году, вышло под псевдонимом «Аристон».

«У Сергея крепко сидело в голове – он большой поэт, – вспоминала Анна Изряднова. – Поэт-то поэт, а печатать нигде не печатают, тогда пришлось обратиться к редактору печатающихся у Сытина журналов “Вокруг света” и “Мирок” Влад<имиру> Алек<сеевичу> Попову».

Публиковались в «Мирке» и другие есенинские стихотворения. С одной стороны – удача, первые публикации, значимая веха, а с другой – что представлял собой «Мирок»? Ежемесячный детский журнал, совершенно не престижный с точки зрения Большой Поэзии. Но тем не менее все поклонники Сергея Есенина должны быть признательны главному редактору «Мирка» Владимиру Алексеевичу Попову, который стал первым издателем нашего героя. Лиха беда начало – сперва «Мирок», а потом и до собрания сочинений дело дойдет… Жаль только, что Есенин не увидел своего первого собрания, над составлением которого много работал – оно вышло только в 1926 году и уже в следующем году было переиздано по причине высокого спроса. Что же касается публикаций в «Мирке», то они уже не могли удовлетворить молодого поэта, который жаждал Настоящей Славы.

В марте 1913 года, вскоре после начала работы в типографии Сытина, Есенин знакомится с Анной Изрядновой. Ее впечатление было приведено выше, а есенинского описания внешности Анны у нас нет, но зато есть фотографии и словесный портрет из полицейского отчета: «Лет двадцати, среднего роста, телосложения обыкновенного, темная шатенка, лицо круглое, брови темные, нос короткий, слегка вздернутый». В том же месяце революционно настроенный Есенин подписал письмо к члену Государственной думы Роману Малиновскому от сознательных рабочих Замоскворецкого района Москвы, в котором сообщалось о солидарности московских рабочих с фракцией большевиков в их борьбе против меньшевиков-ликвидаторов, противников революционного преобразования общества. Подпись поставила Есенина под негласный надзор полиции и заложила основу благосклонности большевистских властей, которые, вне зависимости от деталей, считали Есенина «своим», стоящим на революционной платформе. Озорник, шалопут, но – свой, то есть – неприкосновенный, в отличие от многих других, хотя бы и от Николая Гумилева, расстрелянного в августе 1921 года по крайне невнятному обвинению в причастности к антисоветскому заговору. Вдобавок к подписанию письма наш герой распространял нелегально отпечатанные в сытинской типографии большевистские прокламации, о чем, в частности, вспоминала Анна Изряднова. Осенью 1913 года Есенина поставили на учет в Московском охранном отделении и установили за ним слежку. Наш герой проходил в документах охранки под кличкой Набор, соответствовавшей его профессиональному статусу работника типографии.

«Тот ураган прошел. Нас мало уцелело, – напишет Есенин в 1924 году в стихотворении “Русь советская”. – На перекличке дружбы многих нет… Но и тогда, когда на всей планете пройдет вражда племен, исчезнет ложь и грусть, – я буду воспевать всем существом в поэте шестую часть земли с названьем кратким “Русь”».

Но до 1924 года еще далеко, более десяти лет. И до славы тоже не близко. А пока что приходится вычитывать тексты ради заработка и писать стихи в надежде… В надежде на что? А черт его знает! Но перспективы в воображении рисовались увлекательные. «В своих письмах оттуда [из Москвы] Сергей писал, что имеет интересную работу в типографии Сытина, с увлечением занимается в Народном университете Шанявского, добился успехов в опубликовании стихов и что у него заманчивые перспективы, – вспоминает однокашник нашего героя по Спас-Клепиковской школе Яков Александрович Трепалин. – Описывая свою жизнь в Москве, он советует мне оставить деревню и переехать в столицу, где можно иметь ин<терес>ную работу и учиться в университете Шанявского».

Так-то оно так, но в письме к Григорию Панфилову, написанном нашим противоречивым героем в сентябре 1913 года, говорится совсем другое: «Живется мне тоже здесь незавидно. Думаю во что бы то ни стало удрать в Питер. Москва – это бездушный город, и все, кто рвется к солнцу и свету, большей частью бегут от нее. Москва не есть двигатель литературного развития, а она всем пользуется готовым из Петербурга. Здесь нет ни одного журнала. Положительно ни одного. Есть, но которые только годны на помойку, вроде “Вокруг света”, “Огонек”. Люди здесь большей частью волки из корысти. За грош они рады продать родного брата. Все здесь построено на развлечении, а это развлечение покупают ценой крови. Да, мельчает публика. Портятся нравы, а об остальном уж и говорить нельзя».

Справедливости ради заметим, что в литературной среде Есенин пока еще не освоился как следует, хотя и разыгрывал перед «дорогим Гришей» знатока. Например, журнал «Огонек», который Есенин причислял к московским, издавался в Петербурге в качестве еженедельного литературно-художественного приложения к «скучной» газете «Биржевые ведомости». Тем не менее первые шаги были сделаны – некоторое время Есенин принимал участие в работе Суриковского литературно-музыкального кружка, основанного крестьянским поэтом Иваном Захаровичем Суриковым в 1872 году. По политическим взглядам суриковцы были либеральными народниками, а происходили в основном из крестьян, так что Есенин среди них чувствовал себя комфортно – свои люди. Ввел его в кружок сам председатель, поэт Сергей Кошкаров-Заревой, к которому наш герой явился вскоре после приезда в Москву со своими стихами.

«Поэту было лет шестнадцать-семнадцать, – вспоминал о Есенине кружковец Ефим Шаров. – Он приехал из дебрей Рязанской губернии, вскоре после окончания двухклассной школы. Есенин казался почти мальчиком, затерявшимся в городе. Одет он был, если не изменяет память, в подержанную деревенскую поддевку. На ногах – аккуратные кожаные сапоги. Немного кудрявый, белый, синеглазый. Таким он запомнился по первой встрече.

Помню, собрание членов, на которое впервые пришел Сергей, происходило в одном из номеров меблированных комнат – “подворья” (нечто вроде гостиницы для приезжих), где-то на Петровке.

С. Н. Кошкаров, у которого поэт накануне был на квартире, познакомил собравшихся с гостем, назвав Есенина “молодым крестьянином Рязанской губернии, пишущим стихи”. Все очень заинтересовались юношей и сейчас же стали просить его что-либо прочитать.

Голос у подростка Есенина был очень приятный, певучий, но почти детский. И читал он совсем по-особенному, растягивая слова:

Казалось, он не читает, а поет стихи, напоминая Константина Бальмонта. Бальмонт вот так же пел свои стихи о маори, о Полинезии, когда он выступал в Политехническом музее, вскоре по возвращении из путешествия по южноокеанским островам.

Крестьянскую тематику разрабатывали и до Есенина, мы знали много “крестьянских” стихов, но здесь все показалось таким новым, таким смелым. Чтение еще долго продолжалось. Многое, что читал молодой поэт, им было значительно переработано впоследствии, а кое-что он и вовсе не помещал в своих позднейших сборниках, но в памяти на долгие годы осталось то неизгладимое впечатление от своеобразия и свежести юношеских стихов, которые он, может быть, в первый раз тогда прочитал в кругу литераторов».

Именно кружковцы помогли Есенину устроиться в типографию Сытина, огромное здание которой и в наши дни можно увидеть в конце Пятницкой улицы, у Садового кольца. Из-за внушительных размеров сытинскую типографию нередко называли «фабрикой».

«Сережа был очень ценен в своей работе на этой фабрике не только как работник экспедиции, но и как умелый и ловкий парень, способствовавший распространению нелегальной литературы, – вспоминал известный литературовед Иван Никанорович Розанов. – Заработок дал ему возможность окрепнуть и обосноваться в Москве… Фабрика с ее гигантскими размахами и бурливой живой жизнью произвела на Есенина громадное впечатление. Он был весь захвачен работой на ней и даже бросил было писать. И только настойчивое товарищеское воздействие заставляло его время от времени приходить в кружок с новыми стихами. Правда, стихи его по содержанию были далеки от общественного движения. В них было много сказочного, былинного, но не было революционного порыва. Вот, примерно, одно из неизданных его стихотворений:

и т. д.

У Есенина образ крестьянского плетня переплетался с образами королев и королей. Он удивительно был заражен, очевидно, в детстве литературой из этой области. Главными мотивами его стихов все же были деревня и природа. Он удивительно схватывал картины природы и преподносил их в ярких образах.

В течение первых двух лет Есенин вел непрерывную работу в кружке. Казалось нам, что из Есенина выйдет не только поэт, но и хороший общественник. В годы 1913–1914 он был чрезвычайно близок кружковой общественной работе, занимая должность секретаря кружка. Он часто выступал вместе с нами среди рабочих аудиторий на вечерах и выполнял задания, которые были связаны с значительным риском».

Под влиянием новых знакомых крестьянский поэт чуть было не превратился в пролетарского. В мае 1914 года в большевистской газете «Правда», которая в то время выходила под названием «Путь правды»[11], было опубликовано есенинское стихотворение «Кузнец».

Начав «по-рабочему», Есенин скатывается в привычную для него крестьянскую природную среду – от корней не оторваться:

В начале 1915 года Есенин стал секретарем журнала «Друг народа», издаваемого Суриковским кружком. Секретарствовал он без жалованья, более того – спонсировал деятельность редакции из собственных средств. «Есенин был секретарем журнала и с жаром готовил первый выпуск, – вспоминал кружковец Григорий Деев, более известный под псевдонимом Деев-Хомяковский. – Денег не было, но журнал выпустить необходимо было. Собрались в редакции “Доброе утро”. Обсудили положение и внесли по 3–5 руб. на первый номер.

– Распространим сами, – говорил Есенин…

Есенина тяготило безденежье кружка. Он стал выказывать некоторую нервозность… Но все же первый номер “Друг народа” был выпущен».

Нервозность Есенина была вызвана не столько редакторскими, сколько творческими проблемами. Он кое-чего достиг, «прозвучал» в поэтических кругах, пусть и на низовом уровне, завел знакомства среди поэтов и существенно пополнил свое образование в университете Шанявского… Прогресс был значимым, но нужен был прорыв, взлет в звездные поэтические выси, а взлететь в Москве никак не получалось. И виноват в этом был сам поэт (все мы являемся главными виновниками своих неудач, разве не так?). Прежде всего, следовало определить свое место в поэзии, поставить перед собой четкую цель и настойчиво к ней продвигаться. Есенин же «разбрасывался по сторонам» и даже не мог определиться с псевдонимом – то «Ористоном» назовется, то «Ясениным»… Стиль тоже оставлял желать лучшего, его следовало оттачивать и оттачивать, и первым делом избавиться от обилия простонародных слов, которые казались признаком природной естественности, а на самом деле портили впечатление. Вот, для примера, отрывок из написанного в 1915 году стихотворения «Я странник убогий…»:

Огромное значение для любого поэта имеет образ. Образ должен не только привлекать внимание, но и гармонировать с творчеством. По приезде в Москву Есенин старался выглядеть по-городскому, чтобы не производить впечатления провинциала, но со временем начал носить косоворотки и поддевки, а если надевал костюм, то обыгрывал его «по-деревенски». «Подчас Есенин казался проказливым мальчишкой, – вспоминал Дмитрий Семеновский, познакомившийся с Есениным в университете Шанявского в начале 1915 года. – Беспричинное веселье так и брызгало из него. Он дурачился, делал вид, что хочет кончиком галстука утереть нос, сочинял озорные частушки».

Что бы подумала Анна Изряднова, если бы понравившийся ей «вербочный херувим» взял бы и высморкался в свой зеленый галстук? Впрочем, Анна Вторая относилась к нашему герою гораздо снисходительнее, нежели Анна Первая (Сардановская).

Спустя год после знакомства, в марте 1914 года Есенин и беременная от него Изряднова стали жить вместе, но невенчанными. «В конце декабря у меня родился сын, – вспоминала Изряднова. – Есенину пришлось много канителиться со мной (жили мы только вдвоем). Нужно было меня отправить в больницу, заботиться о квартире. Когда я вернулась домой, у него был образцовый порядок: везде вымыто, печи истоплены и даже обед готов и куплено пирожное: ждал. На ребенка смотрел с любопытством, все твердил: “Вот я и отец”. Потом скоро привык, полюбил его, качал, убаюкивая, пел над ним песни. Заставлял меня, укачивая, петь: “Ты пой ему больше песен”. В марте поехал в Петроград искать счастья. В мае этого же года приехал в Москву, уже другой. Был все такой же любящий, внимательный, но не тот, что уехал. Немного побыл в Москве, уехал в деревню, писал хорошие письма. Осенью опять заехал: “Еду в Петроград”. Звал с собой…»

Давайте включим внутреннего психолога, который живет в каждом из нас, и перечитаем этот отрывок, «вникая между строк». «У меня родился сын», – пишет Изряднова. «У меня», а не «у нас» – это весьма важное различие. Читаем дальше: «Есенину пришлось много канителиться со мной». Обратите внимание – с Анной Есенин «канителился», а о квартире «заботился». Логично, не так ли? О квартире нужно заботиться, поскольку она сама о себе не позаботится, а вот с беременной женой, пусть даже и невенчанной, одна канитель, нудная и тоскливая. Весной Есенин на два месяца уезжает в Петроград, лето проводит в Константинове, а осенью опять уезжает в Петроград… И звал ли он Анну с собой на самом деле? Складывается впечатление, что этот пассаж она добавила от себя, чтобы не выставлять любимого мужчину окончательным эгоистом.

По поводу есенинского эгоизма и его отношения к матери своего ребенка следует сделать одно важное уточнение, не столько оправдывающее, сколько проясняющее. Да, по отношению к Изрядновой Есенин вел себя не лучшим образом – поматросил и бросил, простите за грубое выражение. Но нужно понимать, что все люди разные и что против своей природы человек пойти не в состоянии, а если и пытается, то добром это обычно не заканчивается. Есенин был совершенно не приспособлен для семейной жизни и нисколько не дорожил тем, что принято называть «семейными ценностями». То ли пример нескладной жизни родителей был тому причиной, то ли поэзия поглощала его настолько, что на все прочее, пусть и важное, душевных сил совершенно не оставалось. Златокудрый херувим, мотылек, порхающий по жизни… Вы станете упрекать мотылька в том, что он не ведет трудовую жизнь муравья? Разумеется, не станете, ибо мотылек – это мотылек, а муравей – это муравей, и каждому свое. Не пытайтесь оправдывать Есенина, хотя бы потому, что он ни в чьих оправданиях не нуждается, а просто попытайтесь его понять. Понять человека всегда интересно, поскольку любой человек представляет собой маленькую вселенную, а понять гения интересно втройне. Ну а если этот гений вдобавок еще и поэт, то процесс знакомства с ним можно иллюстрировать его стихами… Например, своему первенцу Юрию Сергей Есенин посвятил очень милое стихотворение:

Кстати говоря, остальным троим детям Есенин стихов не посвящал, во всяком случае нам об этом ничего не известно. Что же касается Анны Изрядновой, то ей наш герой посвятил одно из лучших своих стихотворений, написанное в 1916 году:

В стихотворении возлюбленная уходит от поэта, а в реальной жизни поэт ушел от возлюбленной, но дело же не в этом, верно? Кому надо – тот знает, кому надо – тот поймет, что это стихотворение является завуалированной просьбой о прощении. Есенин не был донжуаном, составляющим мозаичные панно из разбитых женских сердец, и назвать его «бездушным» язык не повернется.