И в голове моей проходят роем думы:

Что родина?

Ужели это сны?

Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый

Бог весть с какой далекой стороны.

И это я!

Я, гражданин села,

Которое лишь тем и будет знаменито,

Что здесь когда-то баба родила

Российского скандального пиита.

Сергей Александрович Есенин родился 21 сентября (или 3 октября по григорианскому календарю) 1895 года в селе Константинове Рязанского уезда Рязанской губернии. Жил Есенин не так уж давно и популярность имел огромную, так что воспоминаний о нем сохранилось много, но…

Но к воспоминаниям современников, лично знакомых со знаменитостью, всегда следует относиться критично. Вот простой пример. Младшая сестра поэта Екатерина Александровна пишет в своих воспоминаниях: «Наш дедушка, Никита Осипович Есенин, женился очень поздно, в 28 лет, за что получил на селе прозвище “Монах”. Женился он на 16-летней девушке Аграфене Панкратьевне Артюшиной, которая потом, по дедушке, прозывалась Монашка. Я до школы даже не слышала, что мы Есенины. Сергей прозывался Монах, я и Шура [Александра Александровна Есенина (Ильина)] – Монашки».

А вот что сообщает Николай Алексеевич Сардановский, знавший Сергея Есенина по Константинову: «Приходилось мне во время каникул жить в доме дальнего моего родственника – священника села Константинова, Ивана Смирнова… Необычайная приветливость его хозяев очаровывала всякого, кто туда попадал. Вот в такой-то обстановке впервые я увидел приятного и опрятного одиннадцатилетнего мальчика – Сережу, который был на два с половиной года моложе меня. Тихий был мальчик, застенчивый, кличка ему была – Серега-монах».

Последняя фраза прямо наводит на мысль о том, что Сережа получил прозвище «монах», потому что был тихим и застенчивым.

«Он верховодил среди ребятишек и в неучебное время, – вспоминает односельчанин и друг детства Сергея Есенина Клавдий Петрович Воронцов. – Без него ни одна драка не обойдется, хотя и ему попадало, но и от него вдвое. Его слова в стихах: “средь мальчишек всегда герой”, “И навстречу испуганной маме я цедил сквозь кровавый рот”, “забияки и сорванца” – это быль, которую отрицать никто не может. Помню, как однажды он зашел с ребятами в тину и начал приплясывать, приговаривая: “Тина-мясина, тина-мясина”. Чуть не потонули в ней».

Тихий застенчивый мальчик, без которого ни одна драка не обойдется и от которого противникам «попадало вдвое» – это парадокс… Нет, скорее даже оксюморон.

Но если принять во внимание, что знакомство Николая Сардановского с Есениным произошло в доме сельского священника отца Ивана, где Сережа вел себя не так, как на улице с друзьями, то несоответствие во впечатлениях о характере нашего героя становится понятным. А Сардановскому можно поставить в вину его оплошность – приняли уличное прозвище за личное, Николай Алексеевич, глубже, глубже следовало вникать в деревенскую жизнь!

Если каждое мемуарное несоответствие сопровождать аналогичным подробным разбором, то повествование сначала забуксует, а потом и вовсе увязнет в деталях, как увязли в костромских болотах поляки с литвинами, собиравшиеся захватить юного царя Михаила Федоровича Романова. Лучше сделать проще – опираться на то, что выглядит более достоверным, а прочее игнорировать, даже если это «прочее» исходит от самого поэта. Так, например, большинство вдумчивых исследователей склонны считать, что многие из стихотворений, которые сам Есенин датировал ранним периодом своего творчества, на самом деле были написаны им гораздо позже.

В 1965 году жительница Рязани Мария Дмитриевна Ильина передала сотрудникам Рязанского краеведческого музея две сшитые тетради со стихотворениями, предположительно написанными Сергеем Есениным. История тетрадей была такова. Летом 1912 года вместе со своим братом Сергеем Мария Дмитриевна была в Константинове во время праздника Казанской иконы Божьей Матери. Возвращаясь на поезде в Рязань, брат и сестра познакомились в вагоне с юношей, назвавшимся Сергеем Есениным. В Рязани Есенин переночевал у новых знакомых, а затем отправился в Москву, оставив брату Марии Дмитриевны тетради со своими стихами, которые, предположительно, пытался напечатать в местной прессе, но потерпел неудачу. Сергей Дмитриевич погиб во время Великой Отечественной войны, а тетради хранились в доме Ильиных в ожидании того часа, когда о них вспомнят. Час настал только в 1965 году… Графологическая экспертиза, проведенная в таком авторитетном учреждении, как НИИ охраны общественного порядка при МООП РСФСР[5], неопровержимо установила, что одно из содержащихся в тетрадях стихотворений (а именно – «Деревенская избенка») написано рукой Сергея Есенина, следовательно, и остальные стихотворения написаны им же. У есениноведов был двойной праздник – они обрели доселе неизвестную рукопись поэта, да вдобавок получили для исследования его ранние стихи…

И что же?

Давайте просто сравним два стихотворения из «Больных дум» (такое название дал своему первому поэтическому сборнику сам Есенин) с двумя другими, которые он датировал тем же периодом (1911–1912 годы).

В «Больных думах» читаем:

Не так уж чтобы и плохо, но не сказать, что и очень хорошо. Рифма присутствует, но запоминать эти стихи не особо и хочется, верно? Не льются никак они песней из сердца. И в то же время 1911 годом поэт датировал свое известное:

А вот это стихотворение и вовсе помечено 1910 годом:

Разница между «неотточенным» и «отточенным» настолько велика, что комментарии, пожалуй, здесь излишни.

На этом пора прекращать занудствовать, ведь нас с вами ждет увлекательнейшая история – история жизни самого известного крестьянского поэта и при этом весьма противоречивого и не всегда предсказуемого в своих поступках человека. Есенин – классический трикстер, субъект, играющий по своим собственным правилам, которые меняются в зависимости от обстоятельств. Гётевский Мефистофель говорил: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Есенин зла не хотел и, при всех его недостатках, в глубине души был добрым человеком. Добрым человеком, которому не хотелось прожить свою жизнь скучно, поэтому он всячески боролся со скукой, а заодно и с тем, что обыватели называют «порядком». Если попытаться охарактеризовать жизнь Сергея Есенина одним словом, то лучше всего к ней подойдет слово «неупорядоченная». Неупорядоченная жизнь, оборвавшаяся на тридцать первом году… «Вот жалеют: Есенин мало прожил, – говорит один из шукшинских героев. – Ровно – с песню. Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой щемящей. Длинных песен не бывает».

Автор этой книги тоже будет стараться не «растекаться мыслью по древу», дабы его повествование не вгоняло читателей в сон или скуку. Обилие подробностей любой желающий может найти в дополнительных источниках, благо их существует множество. Хотите – из первоисточника, то есть из мемуарного родника черпайте, хотите – взгляды мудрых исследователей сравнивайте да впитывайте, хотите – сугубо научную литературу читайте, где один умный вывод на другом сидит, третьим погоняет, а четвертый и пятый следом бегут…

«А эта-то книга мне зачем нужна?» – могут спросить сейчас пытливые умы. И ведь спросят же!

Эту книгу образно можно сравнить с ядром ореха, сутью, очищенной от скорлупы и различных наслоений. О Есенине знают все… Но что каждый о нем знает? Автор поставил себе задачей дать читателям четкое, ясное, всестороннее и достоверное представление о личности одного из светочей отечественной поэзии и о его творчестве. Идею этой книги можно выразить словами: «Есенин без придыхания и косых взглядов». Или, если угодно – «Живой Есенин». Да, именно что живой! Эта книга не о Кумире, а о Человеке, который стал Поэтом и многого на этом поприще достиг.

Хочется верить, что где-то там, в неведомых астральных далях, существует райская страна для поэтов, созданная Эвтерпой с благословения Зевса и Мнемосины. И в этой прекрасной стране по золотым полям под лазурно-голубым небом ходит светлоглазый отрок и сочиняет стихи…

Ладно, помечтали и будет! Возвращаемся в реальность. А именно – в осень 1895 года, когда японцы утверждали свою власть на Тайване, а французы завоевывали Мадагаскар. Где – что, а в селе Константинове родился мальчик, которого при крещении нарекли Сергеем в честь преподобного Сергия Радонежского, одного из самых почитаемых на Руси святых.

Отношения между родителями Сергея, Александром Никитичем Есениным и Татьяной Федоровной Титовой, были весьма сложными, и не потому, что жить им приходилось порознь. Многие из мужчин, уехавших на заработки в города, оставляли жен с детьми в деревнях и посещали их наездами. С одной стороны, жизнь в деревне была дешевле, чем в городе, да и за хозяйством нужно было кому-то присматривать, а с другой – «добытчикам» не хотелось стеснять себя, ведь почти у каждого в городе были «подженки». Александр Никитич уехал в Москву в двенадцатилетнем возрасте и начал делать карьеру в мясной лавке – от мальчика на побегушках до приказчика. Выбиться в купцы ему так и не удалось, но он все же состоял при «чистой» городской службе и не бедствовал. В целом – хорошая партия, но Татьяна не любила Александра и вроде как собиралась выходить за другого, но ее отцу хотелось пристроить дочь получше, вот и выдал ее за нелюбимого. Свадьбу сыграли в июле 1891 года. Жениху было восемнадцать, а невесте – шестнадцать, самый брачный возраст.

Сергей был вторым ребенком молодой пары. Первенец, названный Петром, умер, не дожив до года. После Сергея Татьяна родила двух девочек – Ольгу и Анну, которые тоже умерли в младенчестве. А вот двум другим дочерям – Екатерине, родившейся в 1905 году, и Александре, появившейся на свет в 1911 году, посчастливилось выжить. Три выживших ребенка на троих умерших – не самый плохой расклад по тем временам, бывало и хуже. Впрочем, не три на три, а четыре на три, ведь у Татьяны был еще один сын, которого она родила в октябре 1902 года. Родила не от мужа, но назвала его именем и вскоре после того потребовала развода. Дело дошло до суда, но развода Татьяна так и не получила. Александр Никитич простил жену (сам, видно, тоже был не без греха), однако прижитого на стороне ребенка воспитывать не пожелал.

«В Рязани мать встретилась с человеком, от которого впервые в жизни познала ласку, внимание и заботу, – писал Александр-младший, получивший отчество Иванович и фамилию Разгуляев. – Но не долгой была их дружба. Очень часто в Рязань приезжал законный муж Татьяны Федоровны и требовал ее возвращения. Ради семейного уюта, ради сына Сергея, мать долгое время не соглашалась, продолжала жить в Рязани. Вскоре родился второй сын – Александр. Двоих сыновей воспитывать стало тяжело, и мать была вынуждена обратиться в Народный суд с требованием развода или же паспорта, чтобы она имела право жить в Рязани. Суд состоялся в том же городе, судил их земской начальник. Татьяна Федоровна на суде была с двумя сыновьями: с Сергеем и Александром. На суде муж отклонил требование Татьяны Федоровны и потребовал возвращения в семью. Татьяна Федоровна была вынуждена вернуться в семью. Дома она прожила 17 дней, не могла вынести укоров и брани. Она вернулась в Рязань и устроилась в детдом со своим сыном Александром на должность кормилицы, приняв на грудь другого ребенка. В детдоме она познакомилась с одной убогой девушкой 23-х лет, с Разгуляевой Екатериной Петровной. Это была умная и ласковая женщина. Татьяна Федоровна попросила ее взять сына Александра на воспитание. Екатерина Петровна долго не соглашалась, но потом уступила просьбам матери. Мать, Татьяна Федоровна, была очень довольна тем, что устроила меня в хорошие руки, но, когда стала отдавать сына, она потеряла сознание…»

Сергею мать рассказала о том, что у него есть младший брат, только в середине 1915 года. «Саша один кругом, – сказала мать. – Ты должен ему посочувствовать». «Сочувствовать, сочувствовать-то я ему буду, а вот помочь чем? – ответил Сергей. – Помочь я ему сейчас не могу. Я ведь еще сам молод». Мать попросила Сергея не бросать брата, и на том разговор закончился. Так, во всяком случае, рассказывает Александр Иванович Разгуляев. А истинное мнение по поводу поведения матери Сергей выразил в письме к отцу, написанном в декабре 1916 года: «У меня против тебя ни одного слова нет, кроме благодарности. А мать… Клянусь тебе, и Катька, и Шурка с Ленькой [сестры и брат Александр] вряд ли помянут ее добрым словом». Что же касается Александра Никитича, то он требовал от своих детей не иметь никаких дел с Александром-младшим. «Прошу Вас, ради бога, – писал он в мае 1925 года дочери Екатерине, – не принимайте вы его к себе, очень мне больно переносить все это, гоните его к черту, шантажиста проклятого. Он совсем не пристает к нашему семейству». А вот что писал отцу Сергей в августе 1925 года: «Я все понял. Мать ездила в Москву вовсе не ко мне, а к своему сыну. Теперь я понял, куда ушли эти злосчастные 3000 руб. Я все узнал от прислуги. Когда мать приезжала, он приходил ко мне на квартиру, и они уходили с ним чай пить. Передай ей, чтоб больше ее нога в Москве не была».

Что еще можно сказать о младшем брате нашего героя? Он работал проводником на железной дороге, поддерживал отношения с матерью вплоть до ее смерти, наступившей 3 июля 1955 года, а сам умер пятью годами позже, оставив после себя двух дочерей и сына.

До трех лет Сергей рос в доме отцовской матери Аграфены Панкратьевны Есениной, которая зарабатывала на жизнь, пуская к себе постояльцев. Молодая невестка (Татьяне на момент рождения Сергея было двадцать лет, а ее мужу – двадцать два) пришлась Аграфене Панкратьевне весьма кстати, ведь помимо обслуживания постояльцев у нее было много хлопот по хозяйству. Свекровь и невестка не ладили и в 1898 году распрощались. Оставив Сергея у своего отца, Федора Андреевича Титова, Татьяна подалась на заработки и даже одно время работала на кондитерской фабрике в Москве, но отношения с мужем она восстановила только в конце 1904 года. Федор Андреевич брал с дочери на содержание внука три рубля в месяц, что примерно соответствовало минимальному месячному заработку крестьянина – родство родством, а денежки по уговору. Знавал Федор Андреевич хорошие времена – гонял когда-то баржи по Волге и неплохо на этом зарабатывал, но одни баржи потонули, другие сгорели… Как говорится, «не жили хорошо, нечего и начинать».

Есенинское «Письмо деду», написанное в декабре 1924 года в Батуме, проникнуто такой же теплотой, как и «Письмо матери», выросшее из стихотворения в песню. А вот «Письма отцу» у Есенина нет, и вообще отец в его жизни фигурировал где-то на заднем плане. Ничего удивительного – родственные чувства начинают закладываться с раннего детства, а с отцом Сергей близко познакомился лишь в июле 1912 года, когда жил у него некоторое время по приезде в Москву, причем отношения между сыном и отцом складывались неровно. Можно сказать, что дед Федор заменил Сергею не только отца, но и мать, которая постоянно находилась где-то на заработках.

«С двух лет, по бедности отца и многочисленности семейства, был отдан на воспитание довольно зажиточному деду по матери, у которого было трое взрослых неженатых сыновей, с которыми протекло почти все мое детство, – напишет Есенин в одной из своих автобиографий. – Дядья мои были ребята озорные и отчаянные. Трех с половиной лет они посадили меня на лошадь без седла и сразу пустили в галоп. Я помню, что очумел и очень крепко держался за холку. Потом меня учили плавать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъезжал от берега, снимал с меня белье и, как щенка, бросал в воду. Я неумело и испуганно плескал руками, и, пока не захлебывался, он все кричал: “Эх, стерва! Ну куда ты годишься?” “Стерва” у него было слово ласкательное. После, лет восьми, другому дяде я часто заменял охотничью собаку, плавая по озерам за подстреленными утками. Очень хорошо я был выучен лазить по деревьям. Из мальчишек со мной никто не мог тягаться. Многим, кому грачи в полдень после пахоты мешали спать, я снимал гнезда с берез, по гривеннику за штуку. Один раз сорвался, но очень удачно, оцарапав только лицо и живот да разбив кувшин молока, который нес на косьбу деду. Средь мальчишек я всегда был коноводом и большим драчуном и ходил всегда в царапинах. За озорство меня ругала только одна бабка, а дедушка иногда сам подзадоривал на кулачную и часто говорил бабке: “Ты у меня, дура, его не трожь, он так будет крепче!”»

Драчун и озорник Сережка поначалу ничем не отличался от других крестьянских детей, но позже у него появилась несвойственная крестьянам любовь к чтению. «Читал он очень много всего, – вспоминала мать. – И жалко мне было его, что он много читал, утомлялся. Я подойду погасить его огонь, чтобы он лег, уснул. Но он на это не обращал внимания. Он опять зажигал и читал. Дочитается до рассвета и не спавши поедет учиться опять. Такая у него жадность была к учению, и знать все хотел. Он читал очень много, я не знаю, как сказать сколько, а начитан очень много». Эти слова перекликаются с тем, что вспоминал о своем друге детства Клавдий Воронцов: «Если он у кого-нибудь увидит еще не читанную им книгу, то никогда не отступится. Обманет – так обманет, за конфеты – так за конфеты, но все же – выманит».

Поэтический талант пробудится много позже, а пока что рифмоплетство не идет дальше «тины-мясины». В сентябре 1904 года Сергей начал учиться в Константиновском четырехгодичном земском училище. Подобные училища давали начальное образование. Выпускники могли свободно читать и излагать свои мысли на бумаге, могли совершать четыре арифметических действия с многозначными числами и простыми дробями, а также обладали базовыми познаниями в богословии и знали наизусть несколько десятков молитв с пониманием их смысла (молились же на церковнославянском). Имелся вариант и попроще – так называемые школы грамоты, где учили чтению, письму, «начальному счислению» и Закону Божьему в минимальных пределах. Да и много ли крестьянину надо? Написать без ошибок свое имя, прочесть объявление, понимать, что рубль без двугривенного равен восьмидесяти копейкам, да Символ веры[6] без запинки оттарабанить… Но Сережу сочли достойным обучения в четырехгодичном училище. Надо сказать, что поначалу он учился не лучшим образом, и курс третьего года ему пришлось проходить повторно (выражаясь современным языком, наш герой остался на второй год в третьем классе). Но потом Сергей взялся за ум и по окончании училища получил похвальный лист «за весьма хорошие успехи и отличное поведение, оказанное в 1908–1909 учебном году».

«Неожиданно приехал отец из Москвы, – вспоминала Екатерина Александровна Есенина, – привез гостинцев и две красивые рамки со стеклом. Одну для похвального листа, другую для свидетельства об окончании сельской школы. Это награда за отличную успеваемость Сергея в школе. Похвальный лист редко кто имел в нашем селе. Отец снял со стены портреты, а на их место повесил похвальный лист и свидетельство, ниже повесил оставшиеся портреты. Когда пришел Сергей, отец с улыбкой показал ему свою работу. Сергей тоже улыбнулся в ответ».

После училища можно было ехать в Москву, по проторенной отцом дорожке, но «из меня очень захотели сделать сельского учителя и потому отдали в закрытую церковно-учительскую школу, окончив которую шестнадцати лет, я должен был поступить в Московский учительский институт. К счастью, этого не случилось. Методика и дидактика мне настолько осточертели, что я и слушать не захотел».

Сделать из Сергея учителя матери и деду представлялось хорошей идеей. Дед, занявшись речными перевозками, погорел в прямом смысле этого слова, отец в Москве уже который год в приказчиках ходит, да никак в хозяева не выбьется, а учитель – уважаемый человек и всегда при деле. Опять же – перспективы: если карьера хорошо пойдет, то можно и в действительные статские советники выбиться; такой чин, к примеру, имел сын астраханского мещанина и отец Владимира Ленина Илья Николаевич Ульянов, дослужившийся до директора народных училищ Симбирской губернии.

В сентябре 1909 года Сергей Есенин успешно сдал вступительные экзамены во второклассную учительскую школу, находившуюся в селе Спас-Клепики под Рязанью. Второклассные учительские школы готовили учителей для школ грамоты, и принимались сюда те, кто имел одноклассное образование, полученное в начальном училище. В царской России классы не соответствовали годам обучения, как в современной средней школе. Четырехгодичная учеба в земском училище считалась за один класс, а три года учебы в учительской школе – за второй. Согласно постановлению «Об утверждении положения о церковных школах Православного исповедания», в учительской школе преподавались следующие предметы: Закон Божий; церковная история, общая и отечественная; церковное пение; русский язык; церковнославянский язык; отечественная история; география «в связи со сведениями о явлениях природы»; арифметика; геометрическое черчение и рисование; дидактика; начальные практические сведения по гигиене; чистописание». Да – и чистописание, ведь учителя были обязаны иметь красивый почерк.

«Коллектив преподавателей Спас-Клепиковской второклассной школы состоял из трех учителей и одного священника, заведующего школой, – вспоминал соученик Есенина Василий Знышев. – Все три учителя жили при школе, а священник в своем доме и приходил в школу лишь в часы своих занятий и на школьный совет… Воспитательной работой среди нас никто из учителей не занимался, мы были предоставлены самим себе… Зато каждый день утром и вечером, в присутствии дежурного учителя, на молитвах мы клали земные поклоны, а в предпраздничные дни вечером и в праздничные утром нас гоняли в церковь, которая была расположена метрах в двухстах от нашей школы. Обычно с 5 до 8 часов вечера мы самостоятельно готовились в классах к занятиям следующего дня. Вечером, когда надоедало заниматься, мы читали стихи Пушкина, Лермонтова и других поэтов, а затем читал свои небольшие стихи Есенин. Его стихи по сравнению со стихами других учащихся школы отличались легкостью».

Говоря о легкости есенинских стихов, Знышев немного преувеличивает, или же на его воспоминания наложились впечатления от более поздних произведений, поскольку первые стихи нашего героя легкостью, честно говоря, не отличались. Вот, например, что он писал о Спас-Клепиковской учительской школе:

Вроде бы и складно, да не очень ладно, верно?

О Есенине Знышев сообщает следующее: «Сережа Есенин… был излишне самолюбив, а последнее его приводило иногда к ругани с товарищами. За ругань и проказы его в школе прозвали “Пастушком”. Так, осенью в 1911 году в один из праздничных дней Есенин опоздал на ужин, сильно проголодался и поспорил с товарищами, что он в состоянии съесть пять булок. Когда ему принесли булки, он смог съесть лишь полторы булки. Чтобы утрясти пищу и больше съесть, Есенин бегал вокруг школы около часа и съел еще полбулки. После чего товарищи только посмеялись над ним, не взяв с него проспоренных денег… Есенин не свободен был и от диких шалостей. Так, в феврале 1912 года он дал при мне сторожу школы начиненную порохом папироску. Сторож, ничего не подозревая, при прикуривании от вспышки пороха опалил себе брови и бороду и начал сильно ругаться, а Есенин только отчаянно хохотал».

В феврале 1912 года Сергею Есенину было шестнадцать лет, и он считался без пяти минут учителем, которому в августе пора было выпускаться. Но склонность к диким шалостям останется с ним на всю жизнь. Василий Знышев выбрал очень правильное прилагательное для характеристики есенинских шалостей – «дикие». Именно что «дикие», а не «злые», злым человеком наш герой не был.

Впрочем, и добрым его особо не назовешь…