— Вы не уверены?

— Я не уверен. Но это в любом случае прояснится на вступительной церемонии.

Син налил воду из ниоткуда взявшегося графина в ниоткуда взявшийся стакан и протянул его Алане. Та благодарно взяла воду и сделала глоток. Сердце билось пойманной птицей где-то в горле. Кресло, в которое ее усадил директор, было массивным, мягким и удобным, раньше его в пустом кабинете точно не было, она не могла не заметить столь отличающийся от обстановки предмет мебели. Алана погладила вышитые на атласе цветы и в который раз подивилась тому, насколько растительный орнамент не подходил военной аскезе обители старшего из директоров.

Тамаланией или кем угодно другим из рода Вертерхардов она оказаться не могла. В этом предположении не было смысла! Может, ее хотят использовать для заключения какого-то выгодного союза, как Юорию Карион?

— Если я и из рода Вертерхардов, в чем очень сомневаюсь, то чего вы от меня хотите?

— Хм, — неопределенно повел плечами директор Син. — Ничего, вероятно. Все возможности, которые давало бы тебе воспитание в семье Вертерхардов, мы дать тебе не сможем. Для меня ты — одаренный шепчущий. И потенциально — еще один представитель знатнейшей семьи, наличие которой важнее ее силы.

Алана не до конца поняла его. Она обернулась и посмотрела на молчащего Келлана, надеясь, что он поможет, и тот тихо пояснил:

— Белые герцоги были вторым политическим полюсом в большой игре знатных домов. Красным никогда не удавалось обзавестись таким количеством союзников. В первую очередь на руку белым герцогам были слухи об их происхождении и магических способностях. Сейчас полюс один. Директор Син беспокоится, что отсутствие альтернативы порождает тиранию.

— Какой полюс? — не сразу сообразила Алана.

— Черный.

Голос Келлана после исцеления был все еще далек от привычного уху Аланы приятного баритона, но уже снова стал красивым, хотя и срывался на гласных. Алана сжала подлокотник — и тут же на ее руку успокаивающе легла его рука. Она бросила быстрый взгляд на директора Сина, но тот, казалось, не заметил интимного жеста. «Что вы делаете?» — хотелось спросить Алане, но она не отважилась сделать это при директоре, наслаждаясь прикосновением.

Последнее время наставник Келлан вел себя совсем не так, как раньше. Похоже, он перестал читать ее мысли, как и обещал, и теперь их разговоры были лаконичными, ведь Алана всеми силами старалась не сказать чего-то лишнего. Келлан расспросил ее о произошедшем у разбойников, и Алана рассказала ему почти все. Почти. Об изменившемся лице красивого и страшного мужчины, о разговорах с ним она не упомянула и надеялась, что Келлан не увидел его хищной улыбки в ее воспоминаниях, сама не зная, почему решила это скрыть. Келлан молчал, не перебивая, но, когда она упомянула шантаж Войцехта, крепко прижал Алану к себе, а потом отругал ее за то, что злила более сильного противника. А когда Алана попыталась возразить, поцеловал ее в лоб и попросил больше не подвергать свою жизнь опасности.

И это было еще не самым странным! Мало того что наставник был рядом почти постоянно, оставив за эти сутки Алану всего трижды, — чтобы она могла переодеться и чтобы самому вылечиться, а также когда она отправилась спать, — так еще и почти не обращался к ней свысока, при этом продолжая заботиться о ней почти по-отечески. Они мало говорили, и, обращаясь к ней, наставник иногда называл ее ребенком. Сначала Алану это возмутило, но он объяснил, что не считает ее несмышленой, глупой или внешне похожей на дитя, а лишь подчеркивает разницу в возрасте между ними. Как и Хелки, Келлан сказал, что шепчущие, физически повзрослев, остаются наивными намного дольше.

— Ты чистая, как ребенок, — добавил он ласково.

— Сколько вам лет? — спросила она его тогда. Но Келлан лишь улыбнулся, уходя от, вероятно, нетактичного вопроса. Алана предполагала, что ему может быть не меньше ста.

Она пыталась убедить себя, что тоже относится к нему как к старшему брату, но чем дальше, тем охотнее отзывалась на его аккуратные полуобъятия, и в жаре щек, в замиравшем дыхании было мало чувств, которые девушкам положено испытывать к братьям.

— Конечно, бывшая слуга — не альтернатива черному герцогу, — озвучил ее мысли директор. — И если в ближайшее время станет известно, что белая семья не вся погибла в тот день, это лишь поставит тебя под удар. Поэтому мы будем молчать, пока ты не обучишься. Никто, кроме меня и Келлана, не знает о твоем происхождении, мои мысли вряд ли кто-то прочтет, а Келлан даст фору любому, кто попытается овладеть его разумом. А твои будут защищены новым амулетом, который я предлагаю тебе всегда иметь при себе вместо твоего змеиного креста. Кстати, я рад, что ты его больше не носишь. Это очень сильный амулет, но теперь он тебе не на пользу.

— Я всегда считала, что мамин амулет успокаивает меня, — задумчиво протянула Алана, стараясь прогнать ощущение фантомного креста у своего сердца. — Но вы говорите, что он был мне вреден?

— Вреден? — Алана впервые видела, как обычно отстраненный директор усмехнулся — тонко, чуть изогнув губы. — Он не был вреден. Это мощнейший защитный амулет из виденных мной. И в такие амулеты обычно никто не встраивает блокировку способностей. Подумай, что это значит.

— Мои родители знали, что им угрожает смерть, — тихо озвучила свою догадку Алана. — Что нападение не было внезапным.

— Ты сможешь разобраться в этом после обучения.

— Вы предлагаете мне учиться пятьдесят лет?

— Как будешь осваивать навыки, — туманно ответил Син, непринужденно присаживаясь на край стола, что мало вязалось с его образом.

— А в этом вы уверены?

Сказала и прикусила язык, так вызывающе это прозвучало. Взгляд Сина был тяжелым, и Алана в который раз поразилась темно-небесному цвету его слегка вытянутых глаз.

— А ты разве нет? С тех пор как ты сняла амулет, тебе не случалось делать что-то, что ты не могла объяснить?

— Я не знаю, — ответила Алана честно. Сейчас признаться, что ничего такого не было, казалось лучше, чем обнаружить несостоятельность на занятиях, но, если это какая-то ошибка и она самозванка, что тогда? Захочет ли наставник Келлан и дальше быть таким заботливым?

— Ты могла не заметить, — легко согласился Син. — Давай проверим. Протяни руку.

Ничего не понимающая Алана протянула руку к директору ладонью вверх, и, повинуясь тихому шепоту, над пересечением линий жизни и сердца возник маленький, но очень горячий уголек. Он продолжал разрастаться и нагревать кожу, Алана даже вскрикнула, убирая руку, когда жар стал слишком сильным. Тут же уголек потух.

— Что произошло? Это магия? Но я же ничего…

Она посмотрела на Сина, на лице которого снова ничего нельзя было прочитать, и проследила за его взглядом. Келлан опирался на спинку ее кресла локтями. Вид у него был мрачный. Ей захотелось откинуться назад и коснуться его локтей затылком.

— Это вы? — спросила Алана.

— Проверять не будем? — осведомился Син деловито. — Это обычный метод. Ничего такого, через что не прошел каждый послушник.

— Не так, — твердо сказал Келлан, кладя руку на плечо вздрогнувшей Алане. — Хватит ей боли.

Брови Сина изогнулись, и он повел рукой в сторону единственного открытого окна. В него влетел зимородок и послушно сел на указательный палец директора, доверчиво склоняя голову. Алана не смогла удержаться и хихикнула, представив, как директор кормит маленьких ярких синиц и снегирей, — вот бы Хелки удивилась такому его увлечению! Син не обратил на нее внимания, пересадив птицу на подлокотник ее кресла, снова что-то шепча. Губы его при этом почти не шевелились, и Алана не могла различить отдельных звуков, директор будто шипел на одной ноте. Синие крылья зимородка раскрылись и, сколько бы он ни дергал всем своим желтым тельцем вверх, оставались прижатыми к атласу. Его писк был отчаянным.

— Вы что… — начала Алана и тут же поняла. Над спинкой распятого зимородка возник уже знакомый, растущий в размерах уголек. Птичка истошно заверещала, пытаясь вырваться из невидимых тисков, ее перья начали опаляться, запахло сгоревшим белком.

— Сейчас между огнем и птицей — полоса воздуха. Я буду держать ее еще три секунды, — оповестил ее директор Син, не формулируя и так очевидное задание. — Три, два, один.

Алана смотрела, как уголек падает на синюю спинку. Она попыталась дернуть рукой, но та оказалась прижата к атласу не менее твердо, чем крыло несчастной птицы. Зимородок захрипел и пригнулся к ткани, уголек уже лежал на перьях, но птичка почему-то все еще была жива. Алана тяжело дышала, чувствуя, что ее жизнь как-то связана с жизнью несчастного зимородка. Уголек в ее сознании был страшной и неотвратимой угрозой и навис над ними обоими оранжевым маревом. Вода застлала глаза, так, что она больше не видела огня, а потом разжалась какая-то внутренняя пружина и Алана обмякла в кресле, истощенная. Птичка вспорхнула на книжный стеллаж и оглушительно закурлыкала, празднуя жизнь.

— Молодец, — тихо прошептал Келлан сзади, почти ей в макушку. — Ты в порядке?

— Да, я просто… устала немного, — отозвалась Алана, все еще не веря. Ей казалось, что это какой-то обман и на самом деле кто-то прошел испытание за нее.

— Начать послушничество ты сможешь со следующего месяца, — сказал директор Син, отходя. — Остались формальности.

Алана постаралась собраться сквозь усталость. То, что директор называл формальностями, могло быть очень важным. Хелки как-то рассказывала, что послушники платят за обучение, и платят много. Подруга не останавливалась на подробностях, да и Алане они тогда были не нужны. Теперь же она гадала, можно ли обучаться в долг.

— Нужно заплатить? — спросила она сама. — У меня сейчас нет денег.

— Я говорил не об этом. — Син налил еще один стакан воды и передал его Алане. От студености и чистоты вкуса мысли чуть прояснились, но дрема продолжала склеивать непослушные веки. — Контракт на обучение мы не подписываем, ты даешь устную клятву. И мы никогда не брали с наших послушников денег, раз ты заговорила об этом.

— А чем еще можно заплатить?

— Каждый окончивший обучение дает клятву первые пятьдесят лет после выпуска служить одному из директоров Приюта Тайного знания, об этом подробнее ты узнаешь позже. Сейчас же я говорил о том, что жить тебе теперь нужно будет в корпусе…

— Извините. — Остатки сонливости Аланы как рукой сняло. — Пятьдесят лет служения? Это что значит?

Син заинтересованно повернул голову.

— Это — то же, что ты делала всю свою жизнь.

— Син, — предупреждающе раздалось из-за ее спины, и Алана с небывалой благодарностью почувствовала себя защищенной.

— Келлан, успокойся, я не пытался оскорбить твою протеже. Лишь сказал правду. И объяснил ей на примере, что в служении нет ничего постыдного. Обычно, — обратился он уже к Алане, — мы даем послушникам выбирать, кому присягать. Но в твоем случае ты присягнешь мне.

— И что подразумевает эта присяга?

— Выполнение моих приказов и посвящение своей жизни интересам Приюта на пятьдесят лет. — Син сел напротив Аланы, скрестив свои длинные ноги и подперев кулаком щеку. Он выглядел скучающим. — Все как обычно.

— Любых приказов? — уточнила Алана. — А передумать я смогу?

— А ты захочешь? — осведомился Син все так же скучающе, но Алана видела, что в глубине его глаз мерцает огонек.

— Я не знаю, — ответила Алана. — Я вас не знаю.

— Действительно, — согласился Син. — Что ж, пусть Келлан тебе обо мне расскажет. И о присяге, раз уж ты так испугалась, что лично я нахожу чрезмерным для того, кто привык повиноваться. Все наши послушники легко соглашаются на служение.

— Возможно, они просто не представляют, что это такое, — храбро ответила Алана. Присутствие за спиной Келлана, который почему-то — она точно знала — был на ее стороне, успокаивало и придавало сил.

Син задумчиво гладил свои губы кончиками пальцев.

— Хорошо. Мы поговорим об этом позже. Посоветуйся с Келланом, со своей подругой, с другими слугами, с кем хочешь. Приветственная церемония — сразу после Праздника нанесения, но поговорить с другими директорами тебе придется в ближайшее время.

Он плавно поднялся на ноги и снова, как кувшин ранее, прямо из воздуха достал золотое кольцо в виде двух переплетенных змей, кусающих хвосты друг друга. Символ был жутковатым, по спине побежали мурашки от одного лишь взгляда на него. На ощупь он был холодным и тяжелым, совсем чужим. Алана покорно приняла его из рук директора, стараясь не вглядываться в глаза змеек, и спрятала в карман платья.

— Нет, надень, — настоял Син.

Пришлось подчиниться. С неожиданным омерзением она позволила чешуйчатым спинам и хвостам коснуться своей кожи — и тут же резко выдохнула, ошеломленная ясностью собственных мыслей. Казалось, то, что раньше было негромким гулом, стало единственным и очень чистым звуком в пустой комнате.

— Не снимай его по своей воле, — дал ей указание Син, садясь за стол и раскрывая книгу. — Келлан, отведи ее в ее новую комнату. Пусть возьмет и печать послушника, чтобы ее пускали в библиотеку, пока она, — он неожиданно для Аланы улыбнулся, — размышляет, стоит ли овладевать всеми тайнами мира.