Келлана давно не будил гул резонирующей защиты: это высокое дрожание воздуха вписалось в его реальность, будто всегда было там — на краю сознания, как жужжание комара под ухом. Впрочем, за последние трое суток он спал хорошо если десять часов, так что его не разбудил бы и куда более громкий звук.

Келлан был измотан — больше морально, чем физически. От него ожидали действий, которые в любой другой ситуации показались бы ему неприемлемыми. С отвращением к себе он взрезал защищенный множеством блоков разум пар-оольского мудреца, чтобы узнать еще что-то — хоть что-то, что могло бы помочь победить в этой слепой войне.

Пар-оолец понимал, что разум его уже не останется прежним и что чем дальше Келлан продвигается, тем больше мудрец Эмека становится похож на тех бедняг, с которых только что сняли ошейники, — пустых и не помнящих себя сосудов человеческой формы. Его боль и отчаяние подступающего безумия пропитывали и Келлана, когда, несмотря на клятвы и мольбы, он продолжал погружаться и ломать хрупкие воспоминания, как хворост, вынужденно признавая правоту Келлфера: если Эмека солжет, это будет стоить жизней тысячам.

«Всего лишь одна жизнь врага. Прекрати заниматься чистоплюйством».

Келлан и не пытался ничего объяснить отцу, предпочитая не вступать лишний раз в разговор. Присутствие Келлфера злило и дезориентировало. И еще больше злила рациональность и неоспоримость его позиции.

Эмека был мудрецом-воителем, но в высший совет не входил. Те же, кто управлял вторжением, вполне закономерно на поле боя не появлялись. Эмеке не было известно время открытия порталов, и все же он оказался полезен: точные координаты следующих точек выхода пар-оольских отрядов, которые ему доверили, помогли Приюту отбить еще почти тридцать шепчущих, теперь уложенных спать где-то в целительском крыле. Сведения об актуальном расположении пар-оольских сил не дали взять под контроль западную границу территории Приюта, и это окно давало возможность шепчущим других герцогов подойти к Приюту, пусть и совершая большой круг. Однако эти же сведения повергли Келлана в ужас: не меньше тринадцати сотен вражеских шепчущих скрывались в окружавших Приют лесах и ждали приказа.

Силы были неравны.

Металлический жетон, который отобрали у пар-оольца, был связан с ошейниками, но ни Мирсту, ни даже Ингарду не удалось захватить над артефактом полный контроль. Эмека, носивший раньше жетон на голой шее, отдавал приказы подчинявшимся ему воинам, не говоря ни слова и даже находясь на большом расстоянии от них. Те улавливали малейшее движение мысли хозяина, следившего за ситуацией издалека, а последний отданный им приказ готовы были выполнить даже ценой своей жизни. Собственно, они и не задумывались о жизни или о чем-то еще, что обычно руководит человеческими существами: те, чье горло сжимало серебряное кольцо, были пусты и ощущались скорее как предметы. Эта модификация ошейников оказалась новой: судя по всему, те, что когда-то пытали Роберта и Велиана, носили на себе другие артефакты.

И эта версия связи имела свои минусы, что было Приюту на руку. Слишком зависевшие от своего хозяина рабы становились безынициативны и слепы без ведущей их мысли. Келлан не понимал, в чем преимущество подобного, и тогда Син пояснил:

— Демон судит по себе. Не берет во внимание ограниченность разума того, кто руководит, а потому просто накачивает его безусловной силой и властью. Демоны не слишком хорошо понимают людей.

— Эмека говорил с мудрецом высшего ранга, Ннамди Адегоуком, — добавил Келлан, сложив все воедино. — Спрашивал, почему сначала не берут крупные города, хотя за счет порталов имеют такое серьезное преимущество. Ннамди ответил, что он требует сначала заключить в ошейники всех шепчущих, и идти против его воли нельзя. Эмека тогда подумал, что Ннамди говорит о спустившемся божестве.

— Не стоит особо рассчитывать на глупость демона, — усмехнулся тогда Келлфер. — И рассуждать как простаки. У демона впереди столько времени, сколько он захочет. Наше везение лишь в том, что он голоден и поэтому сначала требует подать на стол сытные блюда.

Когда Эмека терял сознание, Келлан возвращался к иссушенным, не помнящим своей жизни и своего имени жертвам ошейников. Постепенно они пробуждались, погружаясь в ужас осознания своих потерь, и, если бы не сглаженное переживание этого ужаса, даже Келлан не удержал бы их от самоубийств. Он пытался наполнять несчастных хоть какими-то воспоминаниями, опорными точками для их разума, заново создавая то, о чем толком и не знал, а дальше их разум сам наращивал вокруг этого костяка какое-то мясо. Это тоже было неправильно: спасать людей, фактически лепя заново. Но, получая хоть какие-то ориентиры, шепчущие немного приободрялись, а Келлан, выжатый досуха, часами успокаивал находящихся в плачевном состоянии послушников.

А когда все, кто обратился за помощью, получали ее, снова приходил черед Эмеки.

Мысль об Алане, чистой и смелой, ни в чем его не винившей, билась где-то в глубине тревожным фоном, сливаясь с гулом периметра. Келлан не давал себе остановиться на ней, не позволял своему сердцу любоваться милым образом, вспоминать светлую улыбку и широко раскрытые в удивлении карие глаза. Келлан безжалостно наказывал себя этим за то, что не пошел за ней, все время напоминая себе: какими бы мотивами он ни руководствовался, это было предательством любимой. Она оказалась далеко, с влюбленным в нее черным герцогом, и Келлан не мог помочь ей.

Келлфер был поражен его вопросом. А то, что он рассказал о связи эр-лливи, и у Келлана выбило почву из-под ног.

Если Ингард видел именно ее, то Даор Карион не просто увлекся.

Эр-лливи была необратимой, вечной, ее нельзя было разорвать или перебросить. На свете существовали единицы связей, почти все они базировались на крови, о большинстве люди даже не догадывались, некоторые использовались или заострялись в темных ритуалах. Но эр-лливи была другой. Это переплетение связывало и тела, и души, да так крепко, что один из пары мог чувствовать боль другого и брать на себя его страдания и раны и так же мог делиться счастьем. Мир того, кто выбрал истинную связь, как ее называли на древнем языке, хоть и не ограничивался эр-лливи, но и более не существовал без пары. Ради общего счастья и благополучия такой человек мог превзойти собственные пределы. Эр-лливи меняла связанных людей: они становились сильнее, их возможности расширялись. И даже проклясть одного из пары было невозможно — проклятие теряло цель, растворяясь во внутреннем единстве двоих.

Рассказывая это, Келлфер впервые за все время, что Келлан его знал, был близок к слезам. Он не задал тогда отцу вопрос о связи — это было не нужно, — Келлфер решил дать ей развернуться позже, после свадьбы, по какой-то причине рассудив, что матери Келлана она не понравится. Отец считал это одним из страшнейших упущений за свою жизнь.

Если Ингард был прав, Даор Карион не отказался бы от Аланы.

И все же одно вселяло надежду: связь не возникла спонтанно между двумя родными душой и предназначенными друг другу людьми, как бывало обычно. Собственно, их духовного родства нельзя было и предположить: Алана светилась чистотой, а темнее Даора Кариона Келлан никого не знал. Это означало, что герцог, почувствовав возможность, дал эр-лливи распуститься, выбрал ее, — а значит, Алана тоже должна была согласиться, чтобы связь вступила в полную силу.

Келлан старался не думать о том, что означала односторонняя связь с таким человеком, как герцог Карион.

«Она не выберет», — шептала Келлану призрачная коварная надежда.

Несмотря ни на что, образ прильнувшей к его плечу Аланы не мерк и надежда светилась, то ли помогая Келлану, то ли изматывая его.

И змеиный крест теплел в тайном кармане камзола, у самой груди.

***

Что-то вырвало Келлана из сонного забытья, и это само по себе было странно.

Сначала он не понял, что произошло: наполовину съеденная тучами луна светила тихо, и воздух не дрожал, не было криков или других резких звуков — и все же сердце ударялось о ребра.

Келлан рывком поднялся с кресла — он заснул сидя, прямо в одежде — и подошел к окну, всмотрелся в ночную даль. Заснеженные ели мирно покачивались где-то внизу. На улице никого не было.

Келлан оперся на подоконник и приложил горячий лоб к холодному стеклу. И тут осознал, что изменилось.

Звона защиты больше не было слышно.

Прежде чем шепчущий понял, что это значит, он уже услышал в своем разуме далекий голос Сина:

«Келлан, ты нужен в главном защищенном зале. По пути разбуди всех спящих наставников, до кого сможешь дозваться. У нас около получаса, пока не рухнет второй периметр. Я не хочу устраивать панику, но они все должны быть в курсе и присматривать за послушниками».

«Остальные шепчущие?» — уточнил Келлан, не давая больше мыслям растекаться.

«Тех, кто будет отбивать атаку, я уже предупредил, они наготове с ночи. Остальных нужно собрать в большом зале главного корпуса».

И Син пропал.

Значит, Келлана как воина и не рассматривали. В этом чувствовалась рука отца.

Не давая себе и мига промедления, Келлан выбежал на лестницу, на ходу связываясь с наставниками. Большинство были на ногах и уже организовывали кто защиту, кто эвакуацию, но восьмерых ему пришлось разбудить — ощутить весь их страх — и передать слова Сина.

Когда Келлан оказался на улице, двор уже кипел движением. Послушники быстро шли, иногда переходя на бег, оглядывались, всматривались в хмурое пустое небо, испуганно переговаривались. Келлан ощущал волны страха, подхлестывающие детей, и походя тушил их, стараясь не дать ему обернуться паникой. Послушники последней трети держались лучше и на удивление хорошо организовывали младших. Мимо спокойно — и Келлан знал, чего ему стоило это внешнее спокойствие! — прошел Мирст, ведущий послушников за собой, а замыкала колонну только вчера покинувшая лазарет Олеанна. Она кивнула в направлении главного корпуса, а затем посмотрела на Келлана сияющими азартом глазами, и он ощутил, как воительнице не терпится вернуться к периметру.

— Келлан, пошли, — услышал он голос отца.

Сейчас Келлфер почему-то совсем не выглядел устало. Келлан с удивлением смотрел на его суровое, но сияющее силой лицо и не мог понять, что произошло.

— Ты идешь в зал? — спросил он у отца.

— Син еще слаб, а на Ингарда надежды мало. Я буду организовывать оборону, и мне нужно поговорить с тобой до боя, — нетерпеливо ответил Келлфер.

— В чем дело?

Сейчас, перед лицом серьезной опасности, злость притухла. Келлан вдруг с болью подумал, что может видеть отца в последний раз, — и тут же отбросил эту чудовищную мысль. В конце концов, он наблюдал Келлфера в бою всего однажды, и этот случай коренным образом поменял его мнение о возможностях отца.

— Я могу быть ранен или убит, а если и нет, то постараюсь уйти с, надеюсь, отступающими пар-оольцами под иллюзией, — резанул по больному Келлфер. — В любом случае я не могу позволить себе тратить силу. И мне нужна твоя помощь.

Они уже достигли дверей, и, стоило им войти внутрь, Келлфер отвел сына к окну и неожиданно укрыл подоконник непроницаемой завесой. Келлан недоуменно посмотрел на отца: тому, чтобы создать сложный заговор, не потребовалось даже шептать. И казалось, это его совсем не вымотало.

— Что происходит?

Вместо ответа Келлфер вытащил из-за пазухи какой-то странный круглый плоский кулон, массивный, выглядящий как гнездо земляных и воздушных переплетений. Этот предмет не походил ни на что, что Келлан видел раньше: безусловно являясь артефактом, он не был статичен в своей форме — корявые, угловатые, унизанные длинными мягкими шипами белые и темно-бурые ветви все время перетекали, двигаясь, и все же форма оставалась прежней. За полупрозрачной материей змеино-древесных тел сиял белый огонек, не освещавший ни их, ни ладонь, на которой Келлфер держал амулет. Создавалось впечатление, что мерцающая звездочка одновременно и существовала, и не оставляла от своего существования следа. Отчего-то Келлану стало страшно — и одновременно тепло.

— Это маяк, Келлан. Никому не нужно знать о нем. Это демонический артефакт, который нужно поддерживать в рабочем состоянии кровью. Одна капля в сутки. Я хочу, чтобы ты питал его, пока меня не будет. Если он не примет твою кровь, я заберу его с собой, но тогда не смогу сражаться. Твои способности не так завязаны на силу, ты останешься мощным знатоком разума, даже если потеряешь ее часть.

— Объясни, — потребовал Келлан. Ему хотелось протянуть руку и коснуться сияния. — Ты связан с этим демоном?

— Нет. Другой демон создал его много лет назад.

— И ты доверяешь демону?

— Тому — да, — отрезал Келлфер. — Этот маяк ослабляет меня, когда я питаю его. Скорее всего, он немного ослабит и тебя, поэтому ты останешься здесь, с послушниками. Понял?

— Прошло время приказов, — отрезал Келлан. — Либо ты объясняешь, и я решаю, помогать ли, либо можешь на меня не рассчитывать.

Келлфер тяжело вздохнул. На скулах его заходили желваки.

Мимо проносились взволнованные послушники, не замечавшие обоих мужчин. Глухо, словно через водную пелену, Келлан ощущал их страх, но этот страх отступал перед мерцанием белого огня сквозь живые ветви овеществленного заклятия.

— Этот маяк вернет твою мать, — наконец произнес Келлфер. — Когда она переродится, я узнаю. Он должен работать постоянно.

Келлан не нашел что сказать. Он просто стоял и смотрел на отца, ощущая себя мальчишкой, и не мог поверить в услышанное. Об этом Келлфер врать бы не стал. Кроме того, Келлан видел, что отец, всегда с любовью и болью говоривший о его матери, абсолютно честен. Этот артефакт был самым ценным, чем обладал Келлфер, и его надежда напитала и Келлана.

Еще не веря, он протянул руку, чтобы коснуться огонька, — Келлфер не стал мешать ему, — и маяк тут же обжег его пальцы уколом, взрываясь брызгами ничего не освещавшего света. Келлан поднял руку к глазам, ища ранку, но ее не было. Тут же кровь будто отхлынула от лица и рук, ноги стали слабыми, все тело словно онемело, и Келлан пошатнулся, хватаясь за подоконник. Мир приглушился и потух, в голове разлилась болезненная пустота. Келлфер аккуратно придержал его за спину.

— Он принимает твою кровь, — негромко прошептал отец. — Я питал его недавно, поэтому он взял совсем немного, это не должно было сильно тебя ослабить. Если тебе будет угрожать опасность, не истощай себя, но в ином случае прошу… Не забудь. Я и так уже пропустил один день.

— Когда? — машинально спросил Келлан, к которому постепенно возвращалась чувствительность.

— Когда ты чуть не погиб, — просто ответил Келлфер.

Он развернулся, не прощаясь. Оглушенный Келлан больше не мог чувствовать его, но в этом жесте было столько же отчаяния, сколько уверенности.

— Отец, подожди, — остановил он Келлфера. — Удачи.

Келлфер только кивнул, а затем, сделав быстрый шаг к сыну, крепко обнял его и, словно не желая задерживаться, ушел, не оборачиваясь.