Кажется, ее разум просто отключился, оставив свое тело на растерзание этой страшной, электрической агонии.

И я подумала, что, возможно, это и было ее единственным спасением.

Прошло время. Возможно, минуты. Возможно, вечность.

Мавка, наконец, кажется, удовлетворила свое первичное научное любопытство. Она прекратила свою электрическую симфонию. Вытащила электроды.

Тишина, что воцарилась, была оглушительной. Троянда лежала на полу, раскинув руки и ноги, как мертвая морская звезда. Ее дыхание было едва слышным. Я подумала, что она, наверное, потеряла сознание. Или, может, даже умерла от болевого шока.

Но нет.

Троянда была неуничтожимой. В своем безумии она была непобедимой.

Через несколько минут она пошевелилась. Медленно, как человек, выздоравливающий после тяжелой болезни, она села. Закуталась в свой кожух. Ее лицо было бледным, губы дрожали. Но потом…

Потом она подняла на нас глаза. И, блядь, улыбнулась.

Криво. Жалко. Но это была улыбка.

– Ого! – прохрипела она. – А это… это было… интенсивно! Знаете, мои родители всегда говорили, что надо пробовать в жизни все! Кажется, я сегодня закрыла сразу несколько пунктов из этого списка!

Она попыталась засмеяться, но вышел какой-то булькающий, хриплый звук.

– Я так понимаю, сеанс физиотерапии на сегодня закончен? Потому что если нет, то можем составить график. Например, по вторникам и четвергам! Чтобы мышцы не теряли тонус! Ха-ха!

Я смотрела на нее, и у меня не было слов. Она не просто сломалась. Ее психика превратилась в черную дыру, которая поглощала боль, ужас, унижение и перерабатывала их на… шутки. На ебаный стендап-выступ для своих мучителей. Это был ее способ не умереть. Ее суперсила. Ее проклятие.

Мавка слушала это с абсолютно невозмутимым лицом. Она вытирала электроды шокера тряпкой с таким видом, будто это самое важное дело в мире. Потом она подняла глаза на Троянду.

И улыбнулась в ответ.

Ее улыбка была теплой. Почти доброй. И от этого стало в миллион раз страшнее.

– График, говоришь? – мягко переспросила она. – Это замечательная идея, Троянда. Это очень… организовано. Я люблю порядок.

Она медленно встала.

– И знаешь, я подумала… Мы как-то несправедливо обошли вниманием одну… важную часть твоего тела.

– Вход хороший, но выход – это же тоже интересно, правда? Разная чувствительность, другие мышцы, совсем другая реакция… Это же целый новый пласт для исследований!

Троянда перестала улыбаться. Ее глаза начали медленно расширяться от ужаса. Она поняла.

– Н-нет… п-пожалуйста… – прошептала она, и весь ее юмор, вся ее бравада рассыпались в пепел.

Мавка подошла к ней, улыбаясь. Ласково, как мать, что собирается дать ребенку новую игрушку.

– Не бойся, глупенькая. Просто перевернись на живот, – промурлыкала она.

Не дожидаясь ответа, она легким толчком ноги перевернула Троянду.

А потом, улыбаясь, все так же ласково, она раздвинула ее ягодицы…

…и ввела электроды ей в жопу.

– Вот видишь? – прошептала она Троянде на ухо, когда та забилась в немом, новом, неизведанном ужасе. – Пространство для исследований – бесконечное. Я такая рада, что ты с нами. Нам будет очень весело.

И снова все повторилось.

Но на этот раз звук был другим.

Это уже не были высокие, пронзительные крики. Боль, что шла из глубин ее тела, из самих ее недр, вырывалась наружу низким, нутряным, животным ревом. Это был крик не от острого укола, а от глубокого, непрерывного, разрывающего боли. Ее тело выгибала дуга, ее пальцы беспомощно царапали землю, а ноги дергались в диком, неконтролируемом ритме.

Троянда дергалась. Троянда кричала.

А Мавка…

Мавка сидела возле нее, осторожно вращая ручку, и улыбалась.

Это была спокойная, удовлетворенная, медитативная улыбка.

Улыбка художника, что закончил свой шедевр.

Улыбка композитора, что нашел идеальную, финальную ноту для своей симфонии боли.

В ее глазах не было бешеного огня экспериментатора. Теперь там царил глубокий, тихий, полный покой.

Гармония.

Она нашла ее.

Нашла свою идеальную игрушку.

Свою идеальную лабораторию.

Свое идеальное хобби.

И я, сидя в своем темном углу, окружена черепами и хламом из другого мира, вдруг поняла одну страшную вещь.

Я больше не была частью этого.

Я была лишь зрителем.

Шоу было не для меня.

Пари закончилось.

Теперь у Мавки была Троянда.

И глядя на удовлетворенное лицо этой сумасшедшей богини и на тело, что извивалось от мук у ее ног, я почувствовала что-то отвратительное и непонятное.

Облегчение?

Зависть?

Я не знала.

Я знала только одно.

В этом странном, страшном лесу, в землянке сумасшедшей нимфы…

…я наконец нашла место, где мое собственное безумие казалось почти нормальным.

И этот факт пугал меня больше, чем любая пытка.

Дни.

Они потекли, как густой, мутный сироп. Похожие друг на друга, словно братья-близнецы, зачатые в аду. Наша странная, извращенная рутина укоренилась в моей жизни, как упрямый сорняк.

Утро начиналось не с кофе, а с запаха озона.

Мавка, со свежим, научным интересом, продолжала свои "игры" с Трояндой. Это уже не было наказанием. Это превратилось в ежедневную процедуру, как чистка зубов или зарядка. Они даже разработали какую-то систему. "Сегодня попробуем импульсный ток на левый сосок", – говорила Мавка, а Троянда послушно ложилась, иногда даже давая советы: "Знаете, а вчера на ягодицах было как-то эффективнее! Лучший тонус!".

А я... я перестала реагировать. Это стало фоновым шумом. Как соседи, что громко трахаются за стеной. Сначала раздражает, потом привыкаешь. Я просто сидела, потягивала свой травяной чай и ждала, пока закончится "сеанс физиотерапии".

Все остальное время Мавка что-то мастерила.

Она таскала в свою землянку кучи металлолома, странные канистры, котлы, трубы. Стук, скрежет и тихая ругань были саундтреком наших дней. Я видела, как из всего этого хлама рождается что-то гигантское и уродливое. Похожее на ракету. Сумасшедшую, паро-панковскую ракету, сделанную из дубовых досок, черепа великана и медных тазов. Она наполняла канистры какой-то густой, вонючей жидкостью, которую варила ночами из грибов, смолы и, кажется, слез Троянды.

Я была ее безмолвным, бесполезным ассистентом. Подай тот ключ. Подержи эту хуйню. Не трогай, потому что ебанет. Я стала частью мебели. Функциональной, но бездушной.

И вот одного дня.

Мавка закончила.

Она отступила на несколько шагов, вытерла мазут с лица и с гордостью посмотрела на свой шедевр – на огромную, неуклюжую бочку смерти, что подпирала потолок нашей землянки.

Она повернулась к нам.

Троянда как раз заканчивала полировать очередной череп. Я допивала свой суп из кореньев.

На лице Мавки была та самая улыбка, с которой она обычно бралась за шокер. Улыбка больших начинаний.

– Ну что, кролик и Троянда, – сказала она так буденно, словно предлагала сходить по грибы. – Предлагаю спалить столицу и полететь в космос искать Мару. Ей там, наверное, одиноко.

Пауза.

Спалить столицу.

Столицу, блядь.

Не село. Не хутор. Целый, сука, город!

А потом… полететь в один конец в неизвестность на паровом двигателе?

Почему, собственно, нет?

Это звучало, как план. Даже лучше, чем гнить в этой землянке, наблюдая за ежедневными пытками.

Это, по крайней мере, было что-то новое.

– Хорошо, – сказала я, ставя пустую миску-череп на стол. – Но после обеда.

Мавка устроила нам прощальный банкет. Мне – целую гору жареных кореньев, грибов и сладких лесных ягод. Это была лучшая еда, которую я ела за все время пребывания здесь. Троянде она отрезала огромный кусок жареного мяса, которое та поглощала с энтузиазмом человека, что нашел смысл жизни в стокгольмском синдроме и протеиновой диете. Она даже шутила, что это, наверное, ее последний земной обед, и надо наесться как следует, чтобы в космосе не похудеть. Fucking psycho.

Когда солнце начало прятаться за деревьями, раскрашивая небо в кровавые оттенки, Мавка встала.

– Ну что, девчонки. Время. Идем к Горынычу.

«Горыныч».

Звучало, как название какого-то острого соуса или сорта грибов-галлюциногенов. Я понятия не имела, что это. Троянда, кажется, тоже, но ее лицо светилось от любопытства, как у ребенка, что идет в зоопарк.

Мы шли долго. Лес становился все темнее и старше. Деревья-великаны подпирали небо, а земля под ногами была покрыта толстым ковром мха, что поглощал звук наших шагов. Наконец, мы вышли к огромной, скалистой поляне, в центре которой возвышалась гора…

Нет. Не гора.

Пещера. Огромная, черная пасть, что зияла в скале. А возле нее…

…спало оно.

Holy. Mother. Of. FUCK.

Это был, блядь, дракон.

Не тот милый дракончик из мультиков. И не величественный, благородный зверь из фэнтези-книг.

Это был пиздец.

50-метровый, трехголовый, бронированный чешуей размером с автомобильную шину пиздец. Каждая голова спала, положена на камни, и из каждой ноздри вырывались тоненькие струйки дыма. Он был настолько огромным, что я почувствовала себя насекомым. Амебой. Ничем.

– Это… это Горыныч? – прошептала я, чувствуя, как моча начинает несмело подступать к выходу.

– Он самый, – так же тихо ответила Мавка. На ее лице была улыбка охотника, что выследил свою добычу.

Она вытащила из мешка… кочан капусты. Огромный, идеальный, как с картинки.

Потом она достала баночку с каким-то порошком и щедро посыпала им капусту, разрезав ее пополам и начинив, как фаршированный перец.

– Что это? – спросила Троянда.

– Слабительное. Из корня бешеной белки и слез московита. Очень эффективная штука, – объяснила Мавка.

Потом она, с грацией ниндзя, бесшумно, словно тень, подкралась к одной из спящих голов и осторожно, как самый ценный дар, положила начиненную капусту прямо перед его носом.

Мы затаились в кустах.

Одна из голов пошевелилась. Медленно распахнула глаз размером с мою голову. Увидела капусту. Понюхала. И, не раздумывая, сожрала ее одним глотком, аппетитно хрумкнув.

А потом легла спать дальше.

Мы ждали.

И через десять минут начался АД.

Сначала Горыныч просто закряхтел. Все три головы проснулись, удивленно переглядываясь. Потом его живот начал издавать такие звуки, словно внутри него Сатана играл в боулинг человеческими черепами.

Дракон поднялся на свои могучие лапы.

Его жопа, гигантская, как ворота в гараж, напряглась.

И оттуда…

Ф-Ф-Ф-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-БУ-У-У-У-УМ!!!!!!!

Это был не понос. Это был, блядь, ФАЙЕРБОЛ!!!

Огромный, тридцатиметровый струмень жидкого, пылающего, вонючего дерьма вырвался из его ануса и ударил в скалу, оставляя на ней шипящий, расплавленный след!

Горыныч заревел от боли и неожиданности. Все три головы одновременно повернулись назад, глядя на собственную жопу с выражением чистого, незамутненного ахуя.

Ф-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-БУ-У-У-УМ!!!

Еще один залп! На этот раз он попал в старое дерево, и оно вспыхнуло, как свечка!

Горыныч метался по поляне, его жопа превратилась в неуправляемый огнемет, поливая все вокруг жидким пламенем и кусками непереваренной капусты. Крики трех голов слились в один ужасный, полный боли и унижения рев.

– Ну все, – удовлетворенно прошептала Мавка. – Теперь сидим здесь, в кустах, до утра, пока он не опорожнится до конца и не заснет от усталости.

Она достала фляжку. Сделала глоток.

– А потом… – она хитро улыбнулась, глядя на пылающий ад, что бушевал на поляне, – …будем собирать топливо для сжигания столицы.

И мы сели.

Втроем. В кустах.

И слушали.

Слушали тишину ночного леса.

И оглушительный, огненный, апокалиптический понос трехголового дракона.

В этот момент я подумала, что моя жизнь больше никогда не будет прежней. И, честно говоря, я была этому рада.

Ночь закончилась. Понос Горыныча тоже. Он лежал посреди обожженной, вонючей поляны, изможденный и униженный, и спал сном младенца, который только что пережил самый страшный расстройство желудка в своей жизни. А мы… мы работали.

Весь. Блядь. День.

Я даже не могу передать словами этот отвратительный, ужасный, физически изнуряющий процесс. Мы, как три муравья-некрофилы, собирали еще теплое, густое драконье дерьмо в огромные металлические канистры. Оно пахло серой, жареным мясом и самыми глубокими углами ада. Оно было горячим. И его было, сука, много.

Мавка, кажется, получала от этого процесса какое-то извращенное удовольствие, работая с энтузиазмом и напевая под нос какую-то странную, жуткую песенку о черте, что утонул в болоте. Троянда же превратилась в идеальную машину для выполнения задач. Она методично, без эмоций, черпала, закручивала крышки и таскала. На ее лице застыла маска концентрации. Наверное, она представляла, что собирает клубнику на ферме своих родителей. Только вместо клубники – огненные экскременты. Sweet memories.

И когда мы наконец заполнили последнюю канистру, ад не закончился. Он просто перешел на новый уровень.

Мы тащили.

Мы тащили эти гребаные канистры через лес, через поля, через холмы. Каждая из них весила, как мои ошибочные жизненные решения. То есть дохуя. Мои руки, которые привыкли держать плакаты "Save the whales", теперь были черные от копоти, покрытые мозолями и царапинами. Моя спина кричала о пощаде.

Мы подошли к столице.

Это был огромный город, окруженный высокими каменными стенами. Я видела шпили башен, крыши домов, чувствовала гул тысяч жизней внутри. А мы были здесь, чтобы превратить все это в пепел.

Мавка действовала по четкому плану. Она, оказывается, готовилась к этому годами. У нее были "схроны" по всему периметру города. Замаскированные ямы, небольшие пещеры, дупла в старых деревьях. И в каждом таком схроне нас ждала одна из ее адских машин – авто-огнемет. Сложнее, больше и, кажется, гораздо мощнее тех, которыми мы спалили село.