Я оставил его на полу, одетого в мой старый костюм, и вышел в коридор.

Мне понравилось ощущение его пистолета у моего бедра. Это был старомодный 38-ой калибр, та самая модель, которую я любил. Синяя униформа хорошо сидела, учитывая, на сколько я похудел. Наверное, у нас с Блю-боем было что-то общее.

Уборщик вытаращил на меня глаза. Я скорчил гримасу, как инвалид с ампутированными конечностями, пытающийся почесать нос, и мотнул головой в сторону двери, из которой вышел. Я надеялся, что этот жест покажется привычным.

— Свяжите этого бешеного пса и вышвырните его за ворота, — прорычал я. Я зашагал по коридору, стараясь выглядеть достаточно взбешенным, чтобы отбить охоту к любопытству.

По-видимому, это сработало. Никто не позвал полицию.

Я вернулся в бальный зал через другую дверь, взял напиток с проходившего мимо подноса и оглядел толпу. Я увидел еще двоих в голубых костюмах, так что я не был настолько уникален, чтобы привлекать к себе особое внимание. Я сделал мысленную пометку держаться подальше от своих товарищей в голубом. Я слился с окружающим пейзажем, болтая, кивая и не забывая о выпивке, направляясь к большому арочному дверному проему на другой стороне комнаты, который выглядел как вход, который мог бы использовать главарь. Я не хотел с ним встречаться. Еще нет. Я просто хотел найти его, прежде чем идти дальше.

Проходивший мимо официант налил в мой бокал на целый дюйм настоящего древнего вина, наклонил голову и пошел дальше. Я выпил его залпом, как терпкий виски. Мое внимание было сосредоточено на другом.

Суматоха возле большой двери свидетельствовала о том, что, возможно, моя догадка была верной. Пузатые чиновники выстроились в нечто вроде очереди в приемную у большой двойной двери. Я начал отступать в задние ряды, наткнулся на толстяка в медалях и при ленте, который сверкнул глазами, потрогал монокль пухлой, унизанной кольцами рукой и сказал вкрадчивым голосом:

— Предлагаю вам занять свое место, полковник.

Должно быть, на моем лице отразилось сомнение, потому что он толкнул меня своим животом и прорычал:

— В конец очереди! Рядом с конюшим, идиот. — Он оттолкнул меня локтем в сторону и вразвалочку прошел мимо.

Я шагнул за ним, вытянул левую ногу и зацепил его блестящий черный ботинок. Он полетел вперед, потеряв равновесие, зазвенев медалями. Я быстро скрылся, пока он все еще нащупывал свой монокль, и занял место в конце очереди.

Разговор стих до нервного шепота. Двери распахнулись, и пара стражей, выглядящих краше фальшивых акций, развернулись лицом друг к другу и предъявили оружие — в данном случае хромированные автоматические винтовки. В поле зрения появился смуглолицый мужчина с редеющими седыми волосами, курносым носом и подстриженной под Вандайка бородой, слегка прихрамывающий из-за негнущегося колена.

Его неукрашенный серый наряд делал его таким же заметным в этом сборище, как журавля среди павлинов. Он небрежно кивал направо и налево, проходя между рядами ожидавших его лакеев, которые, когда он поравнялся с ними, замирали и испускали вздохи у него за спиной. Я внимательно изучил его. Ему было пятьдесят, плюс-минус возраст бутылки второсортного бурбона, обветренное лицо человека, который когда-то бывал на природе, и настороженно-скучающее выражение лица, какое бывает у фермера, разводящего гремучих змей, как раз перед смертельным укусом.

Он поднял голову и поймал мой взгляд, и на мгновение мне показалось, что он собирается что-то сказать. Затем он прошел мимо.

В конце очереди он резко повернулся и что-то сказал мужчине, который поспешил прочь. Затем он вступил в беседу с группой гостей, покачивающих головами.

Следующие пятнадцать минут я потратил на то, чтобы незаметно подобраться к двери, ближайшей к той, через которую вошел Барон. Я огляделся; никто не обращал на меня внимания. Я прошел мимо стража, который протягивал оружие. Дверь тихо закрылась, оборвав шум разговоров и отвратительную музыку.

Я дошел до конца коридора. Из поперечного холла поднималась величественная лестница, отделанная ярким хромом и светлым деревом. Я не знал, куда она ведет, но она выглядела красиво. Я направился к ней, двигаясь бодро, как человек, у которого на уме важное дело и нет времени на пустую болтовню.

Двумя пролетами выше, в широком коридоре с приглушенным светом, глубокими коврами, парчовыми драпировками на стенах, зеркалами, вазами и запахом гаванского листа[8] и русской кожи[9], из бокового коридора выбежал невысокий мужчина в черном. Он увидел меня. Он открыл рот, закрыл его, отвернулся, затем снова повернулся ко мне лицом. Я узнал его; это был метрдотель, который полчаса назад указал на недостатки в моем стиле обслуживания.

— Вот… — начал он.

Я оборвал его ревом, в котором, как я надеялся, была подлинная ярость аристократа.

— Отведи меня в апартаменты его превосходительства, мразь! И поблагодари своего беса-хранителя, я слишком тороплюсь чтобы высечь тебя за наглый вид!

Он побледнел, тяжело сглотнул и указал пальцем. Я фыркнул и протопал мимо него к указанному повороту.

Да, это была страна баронов. В дальнем конце коридора стояла пара охранников.

Я прошел мимо полудюжины из них, и они лишь щелкнули каблуками, давая понять, что заметили меня. Эти двое ничем не отличались от других, и было бы нехорошо, если бы я повернулся и пошел обратно, завидев их. Первое правило незваного гостя — выглядеть так, будто ты на своем месте.

Я направился в их сторону.

Когда я был в пятидесяти футах от них, они оба подняли винтовки — не в боевое положение, а наизготовку. Никелированные штыки были нацелены прямо на меня. У меня не было времени выказывать сомнения, я продолжал приближаться. С расстояния в двадцать футов я услышал, как щелкнули затворы их винтовок. Теперь я мог видеть выражения их лиц: они нервничали, как пара моряков-подростков, впервые попавших в публичный дом.

— Засуньте свои ножи для масла в угол, вы, хлопкорезы с пальцами-бананами! — Сказал я со скучающим видом, не дрогнув. Я вытащил свою трость и похлопал ею по руке в перчатке, давая им время подумать. Дула их пушек опустились — совсем чуть-чуть. Я быстро проследил за ходом разговора.

— Где вход в апартаменты Барона? — потребовал я.

— Э-э… Это апартаменты его превосходительства, сэр, но…

— Не устраивай мне лекцию, ты, молокосос, — оборвал я его. — Где здесь прихожая, черт бы тебя побрал!

— У нас приказ, сэр. Никому не позволять подходить ближе, чем к той последней двери.

— Мы получили приказ стрелять, — перебил его другой. Он был немного старше — может, лет двадцати двух, я повернулся к нему.

— Я жду ответа на вопрос!

— Сэр, статьи…

Я прищурился.

— Думаю, вы найдете, что параграф 2-Б касается Специальных Космических Сверхсекретных Курьеров. Когда вы закончите дежурство, позаботьтесь о своем наказании. А теперь в приемную! И побыстрее!

Штыки уже опускались. Младший из них облизнул губы.

— Сэр, мы никогда не были внутри. Мы не знаем, как там все устроено. Если полковник хочет просто взглянуть…

Другой охранник открыл рот, чтобы что-то сказать. Я не стал дожидаться, чтобы узнать, что именно. Я встал между ними, бормоча что-то о чертовых новобранцах и важных сообщениях, и повернул причудливую ручку на большой бело-золотой двери. Я остановился, чтобы пристально посмотреть на двух часовых.

— Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, что любое упоминание о передвижениях Космического Курьера карается медленной смертью. Просто забудьте, что вы когда-либо видели меня. — Я вошел и закрыл дверь, не дожидаясь реакции на это замечание.

Барон преуспел в вопросе декора. Комната, в которой я находился — что-то вроде лаунж-бара — была устлана двухдюймовым нейлоновым пухом цвета морского тумана, который пенился по краям на фоне стен, обитых бледно-голубой парчой с крошечными желтыми цветочками. Барная стойка представляла собой тиковое бревно, расколотое пополам и отполированное. Бокалы, стоявшие на ней, были похожи на тонкую бумагу, на которой были выгравированы изображения нимф и сатиров. Откуда-то доносился приглушенный свет и тихая мелодия, которая, казалось, напоминала о далекой юности.

Я прошел в комнату. Я обнаружил более мягкий свет, сияние редких пород дерева ручной работы, дорогие ткани и широкие окна с видом на темное ночное небо. Музыка лилась из длинного встроенного динамика, рядом с лампой, тяжелой хрустальной пепельницей и букетом оранжерейных роз. В воздухе витал аромат. Не "русская кожа" и не "гаванский лист", которыми пахло в холле, а нечто более тонкое.

Я повернулся и посмотрел в глаза девушке с длинными черными ресницами. Гладкие черные волосы ниспадали на обнаженные плечи. Рука, гладкая и белая, как взбитые сливки, лежала на спинке стула, держа восьмидюймовый мундштук для сигарет, на котором красовался бриллиант, неприметный, как хромированный колпак колеса.

— Должно быть, ты чего-то очень сильно хочешь, — пробормотала она, хлопая ресницами. Я даже почувствовал ветерок с расстояния в десять футов. Я кивнул. В сложившихся обстоятельствах это было лучшее, что я мог сделать.

— Что же это может быть, — размышляла она, — за что стоит быть расстрелянным? — Ее голос был таким же, как и все остальное в ней: ровным, отточенным и расслабленным — и с большим запасом дерзости. Она небрежно улыбнулась, затянулась сигаретой и стряхнула пепел на ковер.

— Вас что-то беспокоит, полковник? — спросила она. — Вы похоже не разговорчивый.

— Я начну разговор, когда прибудет Барон, — сказал я.

— В таком случае, Джексон, — раздался хриплый голос у меня за спиной, — ты можешь начинать в любое удобное время.

* * *

Я развел руки и медленно обернулся — на всякий случай, вдруг мне в спину нервной рукой нацелен пистолет. Барон стоял у двери, безоружный, расслабленный. Охраны поблизости не было. Девушка выглядела слегка удивленной. Я положил руку на рукоять пистолета.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросил я.

Барон указал на стул.

— Присаживайся, Джексон, — сказал он почти ласково. — Тебе пришлось нелегко, но теперь с тобой все в порядке. — Он прошел мимо меня к бару, наполнил два бокала, повернулся и предложил один мне. Я чувствовал себя немного глупо, стоя там и теребя пистолет; я подошел и взял выпивку.

— За старые добрые времена. — Барон поднял свой бокал.

Я выпил. Действительно, это был настоящий напиток из старых запасов.

— Я спросил, откуда ты знаешь мое имя, — снова спросил я.

— Все просто. Я когда-то тебя знал.

Он слабо улыбнулся. В его лице было что-то знакомое…

— Тебе идет форма драгунского полка Пенсильвании, — сказал он. — Намного лучше, чем ты смотрелся в синей форме аэрокосмического полка.

— Боже правый! — наконец я его узнал. — Тоби Мэллон!

Он провел рукой по своей лысой голове.

— Чуть меньше волос на макушке, плюс борода в качестве компенсации, несколько морщин, немного сгорбился. Эх, я изменился, Джексон.

— Я прикинул, что тебе около восьмидесяти лет, — сказал я. — Деревья, состояние зданий…

— Недалеко от истины. Семьдесят восемь этой весной.

— Ты прекрасно сохранился на все сто десять, Тоби.

Он кивнул.

— Я понимаю, что ты чувствуешь. У Рипа Ван Винкля ничего общего с нами.

— Только один вопрос, Тоби. Люди, которых ты послал за мной, казалось, больше интересовались стрельбой, чем разговорами. Интересно, почему?

Мэллон развел руками.

— Небольшое недоразумение, Джексон. Ты справился, и это единственно важно. Теперь, когда ты здесь, нам нужно кое-что спланировать вместе. Мне было нелегко последние двадцать лет. Я начинал с нуля: несколько сотен мусорщиков жили в руинах, прячась каждый раз, когда Джерси или Ди-Си совершали набеги за припасами. Я создал организацию, начал систематическую операцию по спасению. Я сохранил все, до чего не добрались крысы и непогода, обустроил здесь свой дворец и снабдил его всем необходимым. Это богатая провинция, Джексон…

— И теперь все это принадлежит тебе. Неплохо, Тоби.

— Говорят, знание — сила. У меня было знание.

Я допил свой напиток и поставил стакан на стойку.

— Что, по-твоему, мы должны предпринять?

Мэллон откинулся на локте.

— Джексон, это был долгий путь в одиночку. Приятно увидеть старого товарища по кораблю. Но сначала мы пообедаем.

— Возможно, мне удастся запихнуть в себя что-нибудь. Скажем, лошадь, зажаренную целиком. И не трудись снимать седло.

Он рассмеялся.

— Сначала мы поедим, — сказал он. — А потом завоюем весь мир.