Спаси себя через обретенные силы, не совершая ничего специально. Затем переверни страницу.

Спасение. Сразу после того, как я взвесил душу и убедился, что грехи её пока не одолели. Как это понимать? Какие силы я должен использовать? Обе? Мои новые умения? Или нечто иное?

Гримуар изъяснялся загадками. Сроков поставлено не было. Значит, решил я, следует сделать паузу и дождаться, когда в голове наступит ясность.

Дела у меня были. Приближалось полнолуние, и следовало завершить трансмутацию. Устремляясь к духовному, не следует забывать и о материальном тоже.

Поймав на рынке своего ученика Григорио, я напомнил, что луна станет полной в ночь с четверга на пятницу. Положение планет будет благоприятным. Я велел ему помыться и прийти в два часа ночи, но так, чтобы никто его не видел и ни одна кошка не перешла ему дорогу. Перед этим, сказал я, надо как следует поесть – зовы плоти не должны отвлекать от ритуала, духи это тонко чувствуют.

Встреченные на улице кошки, конечно, не играют в трансмутационной алхимии никакой роли. А вот отсутствие свидетелей важно до чрезвычайности. Что касалось еды, то полное брюхо могло добавить к золотому улову ещё пару-тройку фунтов. Алхимик должен помнить обо всех подобных мелочах.

И вот ночь полнолуния настала.

Григорио пришел вовремя и поклялся, что по дороге его никто не видел. Кошек ему тоже не встретилось.

Я отпер дверь в комнату с вытяжкой, куда никто не входил со времен нашей прошлой встречи. Дистилляцию и коагуляцию мы благополучно завершили в прошлый раз – и сразу перешли к изготовлению тинктуры.

Григорио надел синюю мантию со звездами и такой же колпак, я развел огонь в маленьком горне – и уже через час бурая тинктура посыпалась из реторты на пергамент с защитными заклинаниями. Мы дали ей остынуть, пары ушли в вытяжку – и, раздробив комки порошка стеклянной лопаткой (для этой процедуры годится только особое венецианское стекло с золотом), я протянул ученику книгу «Саддим».

– Почему все время читаю я? – спросил Григорио. – Почему не вы, мастер?

Кажется, парень что-то подозревал.

– Ты умеешь плавать? – спросил я.

Григорио кивнул.

– Когда ты учился, как ты это делал?

– Я? Я… плавал. Пробовал и научился.

– Так же и с трансмутационной алхимией, друг мой. Единственный способ обучиться – это практиковать её самому. Я уже постиг мастерство. Теперь его постигаешь ты.

Возможно, я говорил излишне проникновенно, но Григорио мои слова убедили. Раскрыв книгу «Саддим», он принялся читать главное трансмутационное заклинание.

Перед пергаментом стояла печать из дубового бруска с вырезанными на рукояти инициалами RS (и добавленной расшифровкой «Rex Salomon», чтобы не слишком напрягать ум ученика). На самой печати была неизбежная пентаграмма с козлиной мордой – иначе ведь не докажешь сегодняшней молодежи, что занят чем-то серьезным.

У печати была действительно важная роль – я изготовил её, чтобы обойти самый скользкий момент в конце ритуала.

Срывающимся голосом Григорио дочитал текст – и, вслед за перечислением множества демонических имен, каплей крови и словом «mutabor» прогремела заключительная фраза инкантации:

– …и заверяю свои слова. Ставлю за сим пятиконечную печать Соломона!

Глянув на меня, Григорио положил книгу на стол и потянулся за печатью.

Я поднял ладонь.

– Остановись, ученик, и слушай меня молча, не произнося ничего, ибо духи сейчас слышат лишь твой голос. В ритуале есть тайное звено. Секрет передается только от мастера к ученику, и ты обязан сберегать его в тайне три года, три месяца и три дня. Учеников в это время у тебя быть не должно. Если поклянешься своей душой хранить тайну, я её открою. Но не говори «клянусь» вслух, просто кивни. Это и будет означать, что ты дал клятву…

Бледный Григорио кивнул.

– Резная печать перед тобой – фальшивая, хоть и упоминается в тексте. Уловка эта защищает ритуал от профанов, способных получить доступ к книге «Саддим». Истинная пятиконечная печать Соломона есть иносказание. Слова сии означают отпечаток ладони алхимика, воззвавшего к духам трансмутации. Пятиконечной печать названа по числу пальцев, а соломонова она по той причине, что первым её поставил на тинктуру сам царь Соломон. Желая наложить печать, алхимик должен вдавить в тинктуру свою правую длань, и духи соотнесут его глас с его персоной… Но об этом не должен знать никто!

Я очень старался, чтобы слова мои гремели, а взгляд источал огонь. Главным, конечно, было требование секретности – «три года, три месяца и три дня». Слова подразумевали, что финал ещё далеко. Военная хитрость.

Должен признаться – в эту минуту я волновался, и это могло быть заметно. Но слова мои объясняли волнение самым убедительным образом, и оно передалось Григорио. Он поднял правую руку, растопырил пальцы, поднес их к пергаменту и вопросительно на меня посмотрел.

Все так же сверкая глазами, я кивнул, и Григорио положил ладонь на тинктуру.

Я зажмурился.

То, что происходит в следующие две минуты, крайне неприглядно. Тело ученика начинает страшновато дергаться. Трансмутация проходит неравномерно – некоторые части становятся золотом сразу, другие ещё долго остаются жиром и мясом. Роль якоря здесь играет упертая в пергамент с тинктурой правая рука – она превращается в золото мгновенно. За неё беднягу ловят злые духи – и держат, пока он не станет золотом весь.

Процесс сопровождается выделением омерзительной вони, поэтому вытяжка над тинктурой должна оставаться открытой.

К счастью, стонов или криков жертва не издает, потому что её горло перестает быть органом речи и становится металлической трубкой. Но превращение плоти в золото сопровождается жуткими скрипами, скрежетами, свистами и тресками, похожими на испускаемые ветры.

Это, собственно, и есть алхимические ветры – запертые внутри тела пузыри газа, ищущие выход из трансформирующейся плоти. Те, кто говорит про какие-то «внутренние энергии», вообще не понимают, о чём речь – они учились алхимии у шарлатанов. Но даже самое глубокое понимание не делает происходящее приятней. Думаю, что быть свидетелем трансмутации уже означает наполовину искупить заключенный в ней грех.

Наконец скрипы и скрежеты утихли, и Григорио окончательно замер.

Его руки и ноги трансмутировались хорошо – это были приятно округлые золотые бревна: хоть сейчас пили и на переплавку. А вот массивный живот, на который я возлагал столько надежд, подкачал – он стал чем-то вроде кипы рыхлой золотой фольги, сочащейся зловонными соками.

Я, впрочем, уже знал, как с этим быть – чуть прокалить на огне, можно просто в камине, – и сбить молотком в крепкий шар. Переплавка завершит дело. Но этим пусть занимаются друзья-фальшивомонетчики.

После трансмутации следует как можно быстрее разделать порчелино на куски и сложить их в кладовой. Несмотря на усталость и поздний (вернее, уже ранний) час, я начал пилить одну из рук. Но добраться успел только до середины запястья.

На улице раздалось лошадиное ржание. Потом долетели голоса, и я увидел в окне отблеск факелов. Сперва я не испугался, решив, что стража кого-то ловит – но тут во входную дверь постучали, и я понял, что этот «кто-то» и есть я сам.

Я бы не боялся ничего, если бы не зловонная золотая статуя в лаборатории. Григорио, конечно, уже трудно было в ней узнать, но объяснить подобный макабр я не смог бы все равно. Вернее, я-то смог бы – но такое количество золота перевешивает любые объяснения. Алхимиков-трансмутаторов редко изобличают. Обычно их убивают и грабят.

Стук повторился. Мойра, надо отдать ей должное, не испугалась. Она стояла возле двери с кочергой в руках, и вид у неё был самый решительный. Я прошлепал мимо, подошел к двери и спросил:

– Кто там?

– Мы ищем Григорио, – сказал мужской голос. – Где он?

– А кто вы такие? – спросил я.

– Мы его друзья. Он беспокоился за свою жизнь и обещал дать знак лампой из окна, если с ним все будет в порядке. Пусть Григорио выйдет к нам. Или мы сломаем дверь, чернокнижник!

Я обдумал варианты действий. Можно было бежать – по крышам или через двор. Но эти люди войдут в дом, перероют его и все поймут. Вернуться после этого сюда, или даже в Верону, я не смогу. Значит…

План возник мгновенно, будто его нашептали мне в ухо. Первым делом я велел Мойре уйти на кухню – свидетель мог помешать. Затем я склонился к двери и сказал:

– Григорио занят.

В дверь постучали сильнее и громче.

– Отпирай, Марко! Что ты сделал с Григорио? Вели ему выйти к нам!

Закрыв глаза, я сосредоточился. Пусть они увидят на моем месте Григорио. Пусть он будет одет в звездную мантию… Нет, лучше обычная монашеская. Перепоясанная веревкой… Сейчас или никогда.

Я распахнул дверь – и, словно меня действительно тянуло вперед массивное брюхо, скатился по ступенькам крыльца навстречу гостям, среди которых было два арбалетчика и трое солдат городской стражи с алебардами.

Их лошади стояли неподалеку. Вот это мне и надо.

– Григорио! – завопили гости.

– Дева Мария! – крикнул я. – Заступница Мадонна! Я не хочу идти с вами! Я ни за что не пойду с вами!

Встречающие оторопели. Одного мига мне хватило. Пробившись сквозь их строй, я вскочил на лошадь и поскакал прочь.

– Григорио! Григорио!

Гости побежали следом. Стражники забрались на лошадей и помчались за мной – но я уже сворачивал на Понте Пьетра. Спешившись на его середине, я залез на ограждение и прокричал в последний раз:

– Я не пойду с вами, посланцы тьмы! Вручаю свой дух Господу!

С этими словами я прыгнул в реку. В этот раз уровень воды был ниже, и я мог разбиться о камни. Но преследователи были уже на мосту и не видели, куда я падал. Прежде, чем моё тело ушло в воду, я перенесся назад в свой дом. Это вышло с той же легкостью, с какой я прежде перемещался из одной комнаты в другую.

Я был мокр. И, кажется, все-таки ударился слегка плечом о камень. Но я остался в живых.

Через четверть часа в дверь постучали опять – уже без прежнего задора. К этому моменту я вытерся насухо и надел ночной колпак с кистью.

Взяв свечу и придав себе заспанный вид, я пошел открывать дверь. Мне больше не надо было менять свой облик.

Солдаты молча смотрели на меня при виде факелов. Заговорил один из горожан:

– Что случилось с Григорио?

– Я не знаю, – сказал я. – Вы велели ему выйти к вам.

– Но почему он так себя повел?

– Видно, вы его напугали…

– Что вы делали?

– Мы вместе молились. Потом он стал заниматься духовными упражнениями в одиночестве. Вы вмешались в его медитацию. Возможно, что-то сказанное вами привело в ужас его благочестивую душу. Он вернется и все расскажет.

– Он вряд ли вернется, – ответил один из солдат.

– В любом случае разберем это дело днем, – сказал я. – Готов обсудить его хоть с инквизицией, хоть с магистратом. Вы хотели Григорио – он к вам вышел. Дальше его сопровождали вы, и ответственность на вас. Не нарушайте более мой покой.

С этими словами я закрыл перед ними дверь и задвинул щеколду. Несколько секунд я с волнением ждал, постучат ли они опять. Но они не постучали.

На следующий день я повторил свой рассказ магистратам и капитану стражи.

Духовные упражнения, которые рекомендует нам Церковь, есть стержень благой белой алхимии, сказал я. По моему совету Григорио медитировал над бедствиями души, увлекаемой в ад духами зла, и молился, чтобы подобного с ним не произошло. В такие минуты человека нельзя тревожить, но гости не вняли мне и потребовали, чтобы Григорио прервал упражнение. Возможно, из-за своего пылкого воображения он принял ночных визитеров за продолжение своей медитации.

Меня спросили, глотал ли Григорио какие-нибудь субстанции. Я ответил, что он лечился от ожирения настойкой белладонны – но покупал её сам, и спрашивать об этом надо его лекаря или аптекаря.

Поскольку визитеры видели Григорио своими глазами (среди них были его родственники), вопросов ко мне не осталось. Тело бедняги так и не нашли.

Я имею в виду, стражники. Я обнаружил его на прежнем месте в лаборатории – и пилил всю следующую неделю. Мойра слышала визг лезвия и, несомненно, понимала, что происходит. Но она не сказала ничего.

Самое поразительное было в другом. Лишь когда опасность миновала, я понял, что новое задание гримуара завершено.

Спаси себя через обретенные силы, не совершая ничего специально.

Я спас себя, сомнений не было. И использовал для этого обе подаренные мне силы – преображения и переноса.

Я не осознавал, что выполняю указание гримуара. Я ничего не делал специально. Мне было не до этого – я просто убегал от возмездия.

Задание казалось непостижимым, но все случилось само собой. Я жил своей жизнью и боролся за место под солнцем, стараясь выжить в нашем недобром мире. Уворачиваясь от невзгод, я спас себя, использовав свои умения.

В этом был урок. Самые сложные из жизненных задач мы выполняем как бы сомнамбулически, не отдавая себе отчета. Вряд ли я добился бы такого успеха, примись я за дело сознательно.

Да я запутался бы в значениях слов.

Спастись? Что значит – спастись? Об одном этом понятии написаны многие тома. А на деле все оказалось не так уж сложно.

Теперь я определенно мог перевернуть страницу.