Утренние солнечные лучи заглядывают в открытые двери веранды и целуют мои горячие щеки. Они все еще не остыли после того, что произошло вчера вечером. Повторилось ночью. А затем рано утром.

Я переступаю с ноги на ногу, ощущая приятную тянущую боль между бедер. Никогда прежде я не чувствовала себя рядом с мужчиной такой… важной. Марк поклонялся мне и моему телу. Он делал это с таким благоговением, что я до сих пор пылаю и покрываюсь мурашками.

– Иисус Христос, чем… – Я подпрыгиваю, когда Марк заходит на кухню и смотрит на мой «шедевр». – Так вкусно пахнет.

Он хотел сказать «воняет». Я точно знаю. Потому сама вот-вот задохнусь.

Марк вытирает голову полотенцем, бросает его на стул и подходит к плите. Маленькие капельки воды все еще скользят по голой груди, затем по дорожке пресса, чтобы исчезнуть в…

Марк щелкает пальцами перед моим лицом.

– Вернись ко мне.

Я встречаюсь с его хитрым и понимающим взглядом, складываю руки на груди и фыркаю, словно у меня не свело живот от этого зрелища.

– Знаешь, ты бы мог одеться.

– Ты бы тоже. – Он приближается и скользит ладонями по моим голым бедрам, приподнимая подол большой футболки с нашивкой «капитан Саммерс».

Я упираюсь в край столешницы и выгибаюсь в спине.

– Жарко, – шепчу ему в грудь.

– Абсолютно новый рекорд температуры на этой кухне.

Марк проводит губами по моему виску, мягко целует место за мочкой уха, а затем резко протягивает руку и хватает кусок отвратительного пирога, который я пыталась скрыть.

– Такой жук, – ворчу я.

Марк хрипло усмехается и щипает меня за бок.

– Ты назвала меня жуком, городская девушка?

– Полагаю, это лучше, чем таракан.

Марк еще шире улыбается и откусывает пирог. Уголки его губ резко опускаются, но он старается контролировать каждый мускул на своем лице. Я знаю, что он не дышит. Потому что иначе его стошнило бы.

Марк еще раз откусывает пирог, слегка давится и делает глубокий вдох через нос.

– Феноменально, – шепчет он, словно это его последнее предсмертное слово.

– Ты врешь мне. Это должно быть ужасно. Дай я попробую.

Я отталкиваюсь от столешницы, приближаюсь к нему и выхватываю этот отвратительный пирог. Марк перехватывает мою руку, чтобы в один укус поглотить весь кусок. Он даже не жует, а сразу глотает. Я бросаюсь к тарелке, где лежит остальная часть пирога, но огромная рука обвивает мою талию и приподнимает меня так, словно я дамская сумочка, которую носят подмышкой.

– Отпусти меня! Я хочу этот пирог!

– Я тоже хочу. Ты же для меня испекла его, – говорит Марк с набитым ртом, поглощая куски пирога, как пылесос.

Мои глаза расширяются, когда я смотрю на почти пустую тарелку.

– Тебе будет плохо, идиот! Это невозможно есть, я же знаю.

– Не обзывайся. – Он каким-то образом умудряется ущипнуть меня за бок, хотя все еще держит одной рукой у себя подмышкой, как французский багет.

Когда на тарелке не остается и крошки, Марк возвращает меня на пол и улыбается какой-то дикой улыбкой.

Я легко толкаю его в грудь.

– И что это было? Зачем ты это сделал? – Я сдуваю прядь волос и пытаюсь отдышаться после своей борьбы. Вроде целого человека одной рукой держал Марк, но старческая одышка у меня.

– Было вкусно.

– Ложь. – Упираюсь пальцем в его упругие мышцы груди и сверлю гневным взглядом.

Марк тяжело вздыхает, а затем залпом выпивает стакан воды.

– Ладно, это было отвратительно.

– Хам. – Я закатываю глаза.

Марк театрально прикладывает руку к груди.

– Вообще-то, я пожертвовал собой.

– Ты настоящий герой. – Маленькая улыбка пробивается сквозь мое хмурое лицо.

Марк внимательно смотрит, всматриваясь в каждую эмоцию.

– Почему ты такая грустная, городская девушка? – Он скользит подушечку большого пальца по моей щеке, а затем обхватывает ладонью шею.

Я ощущаю, как по коже ползет неприятное смущение и… стыд. Прикусываю губу, чтобы сдержать стон разочарования. Я полная бездарность, не так ли? Что сложного в этом пироге? Ничего. Абсолютно ничего. Я постоянно смотрю эти идиотские видео с готовкой, где какой-нибудь очень энергичный человек врывается в кадр и орет: «Лучшее блюдо на вечер из продуктов, которые есть в каждом холодильнике». Дальше он мастерски кашеварит, поражая зрителя фокусами отделения белка от желтка и взбиванием венчиком на запредельной скорости. Через секунду на столе стоит блюдо из ресторана Мишлен с карамелизованной розой или каким-нибудь другим продуктом, которого явно нет в каждом, черт возьми, холодильнике!

Я потираю переносицу указательным пальцем.

– Думаю, тебе нужно принять какую-нибудь таблетку, пока ты не умер от моей еды.

Марк пытается не улыбаться, но уголки его губ дрожат.

– Не сдерживайся. Скажи, что думаешь. – Я взмахиваю рукой

– Ты опять назовешь меня хамом?

– Нет… Скажу, что ты грубиян.

Марк поглаживает большим пальцем точку пульса на моей шее, я наклоняюсь к его успокаивающему прикосновению.

– Что ж, это действительно был самый необычный пирог в моей жизни. Вкус такой… незабываемый.

Я вздыхаю, поворачивыюсь к нему спиной и начинаю вытирать столешницу. Пару секунд мы стоим в тишине, Марк не пытается вернуть к себе внимание или завести разговор. Мне нравится, что этот мужчина всегда дает мне собраться с мыслями. Его размеренность и молчаливость помогает разгребать бардак в голове.

– У меня никогда не получалось готовить. Говорят, что самые вкусные блюда получаются тогда, когда тебе есть кому их преподнести. Кто-то печет торты для своих родных, пирог на ужин для любимого человека, кривое печенье для… мамы. Возможно, нужно очень любить себя, чтобы с удовольствием готовить и кормить свое одиночество. У меня это никогда не получалось.

 Я собираю грязную посуду, но Марк перехватывает мои руки. Он соприкасается грудью с моей спиной и крепко обнимает.

– Не могу вспомнить, чтобы, живя в Лондоне, я завтракала, обедала или ужинала в доме. Все моя еда состояла из каких-то быстрых перекусов или уже приевшихся блюд в ресторанах.

Ресторанах, где я была не одна. Где вокруг кипела жизнь. Мне казалось, что даже компания официанта лучше, чем тишина моей квартиры.

– Я правда пыталась и пытаюсь до сих пор подружиться со всем этим, – указываю на муку, яйца и гору посуды, – но… – Но у меня все как обычно через задницу. – Неважно. Просто давай забудем этот пирог. Надеюсь, ты останешься жив. Ты мне ещё пригодишься. – Я усмехаюсь.

Марк не выпускает меня из рук, а наоборот ещё крепче прижимает к себе.

– Хочешь правду?

– Нет, хочу ложь.

Грудь Марка вибрирует от смешка.

– Кажется, я действительно уже чувствую слабость. В глазах темнеет. О, и холодный пот…

 Я резко разворачиваюсь и встречаю его взгляд, полный веселья. Мне нравится, что он такой расслабленный. Даже лоб разгладился и не выглядит таким морщинистым, как раньше. Хотя коллагеновая маска все же не помешала бы.

– А теперь правду.

– Мне плевать, умеешь ты готовить или нет. Что меня действительно беспокоит, так это то, чем ты питалась на протяжении всего времени, что живешь во Флэйминге? – Вот теперь он смотрит хмуро.

Я почесываю висок.

– Ну… два последних дня твоя мама пыталась засунуть в меня все продукты из холодильника. Мия даже отдала мне заначку своего зефира. И Люк это видел! Представляешь?

– Ты уходишь от темы, – ровным тоном произносит Марк, скрещивая руки на груди. Мускулы складываются на мускулы, создавая прекрасное сочетание мускулов. Я вновь пялюсь и не могу отвести глаз.

– Знаешь, это гипнотизирует, – я склоняю голову, а Марк специально играет мышцами груди. Резко отвожу взгляд и морщусь. – Не так уж и красиво. Не зазнавайся.

– Чем ты питалась, Лили?

– Макароны, сыр, мармелад, вода… Воздух? Говорят, воздух Монтаны действительно наполняет. Я не голодаю.

Марк хмурится еще сильнее. Морщины возвращаются на место. Я прикладываю ладонь к его лбу и пытаюсь разгладить их.

– Этот хмурый лоб… – ворчу, а затем встаю на носочки и мягко целую. На секунду у меня сбивается дыхание.

Это так… естественно. Вот так ворчать и целовать Марка в лоб. Это не про временные отношения. Не про то, что закончится через пару месяцев. Мы не обсуждали, что будет дальше. Кто мы друг другу, и как будем выбираться из запутанного клубка чувств. Это же чувства? Влюбленность? Не похоть? Потому что только когда влюблен, ворчишь, но все равно целуешь.

Марк перехватывает мою ладонь и мягко прикасается к ней губами. Я все еще не могу поверить, что такой непробиваемый мужчина, может быть таким нежным.

– Мне не нравится, что ты ешь всякое дерьмо.

С этими словами он обходит меня, сгребает грязную посуду в одну кучу, а затем достает из холодильника продукты, которых хватило бы на целую армию.

– Я не хочу есть.

Марк поворачивает голову и скользит горящими глазами от моих голых ног до своего имени на футболке, подчеркивающей мои соски.

– Так уж вышло, что я умираю с голоду.

Я усмехаюсь и складываю руки на груди, чтобы прикрыться.

Марк цокает.

– Зря, мне нравится моя фамилия на тебе.

Мне тоже. 

– Не отвлекайся. – Я подмигиваю ему, подхожу к раковине и начинаю мыть посуду.

Кухня заполняется шумом воды, скрежетом посуды и звуком соприкосновения ножа с разделочной доской. Я наблюдаю, как ловко Марк шинкует помидоры, и легким движением руки переворачивает бекон на сковороде. Его тело движется так плавно, непринужденно, будто он танцует. Он нечасто бывает таким расслабленным.

– Ты умеешь готовить?

Марк бросает на меня взгляд, приподнимая бровь.

– Делаю вид, что умею.

– В вашей семье это такая фишка? Делать вид. – Я вытираю руки после мытья посуды, а затем толкаю его бедром, чтобы он подвинулся и дал мне тоже какую-нибудь работу. – Твой папа делает вид, что читает газету. Люк делает вид, что чинит гараж.

Марк смеется и протягивает мне свежий багет.  Он так вкусно пахнет, что я не удерживаюсь и откусываю.

– Да, видимо, у Саммерсов есть какой-то общий ген, отвечающий за лень.

– Ты не ленивый, – произношу с набитым ртом.

– Посмотри на мой разрушенный забор и заросший двор. – Марк вырывает из моих рук багет и вручает нож. – Нужно нарезать его, а не погрызть.

Я начинаю медленно и аккуратно работать ножом. К своему стыду, мне даже багет не удается нарезать красивыми кусками. Они получаются такими толстыми и кривыми, что их будет сложно засунуть в рот.

– Тебе просто не для кого было чинить забор и ухаживать за двором. Так же как и мне не для кого готовить. – Я так задумываюсь, что озвучиваю свои мысли в слух.

Марк замирает с яйцом в руке. Его плечи вновь сковывает напряжение. Вся его поза кричит о том, что он вновь закрывается на сто замков. И я отчаянно хочу открыть хоть один.

– Ты давно перестроил дом?

– Да, – отрывисто отвечает он, агрессивно разбивая яйцо. Затем он протяжно выдыхает, словно пытается себя успокоить. Я поглаживаю его по спине, задерживая ладонь между лопатками. – Семь лет назад. Моя бывшая девушка уехала из города, я прождал год, а затем мы с Томасом поделили его на две части. Мия недавно сделала здесь ремонт и… вот ты здесь. – Марк сглатывает. Его рука крепко сжимает венчик, которым он взбивает яйца на сверхзвуковой скорости.

Так значит она все такие уехала из города. И от него. Он ждал, что Дейзи вернется?

– Она…

– Дейзи. Ее звали Дейзи. Ну и зовут, – он хмыкает. – А то прозвучало так, будто она мертва.

Я киваю, продолжая любоваться уродскими кусочками багета. Марк хватает их и легким движением руки разрезает на более тонкие части.

– Хорошо. Так Дейзи не понравился твой ужасный забор, или она имела что-то против паутины на веранде? – Как бы между делом говорю я, чтобы Марк не напрягался еще больше. А то мне кажется, у него вот-вот лопнет вена на виске.

– И это в том числе. Я думаю… – Он делает паузу, выливая яйца на сковороду. – Я думаю, что сначала ей не нравилось то, как я ем. Потом то, как громко я дышу. Ее раздражали простые букеты цветов, она хотела каких-то модных коробок со странной губкой внутри. Которая, по моему скромному мнению, выглядит как заплесневелый кирпич. Затем ей перестала нравиться моя профессия. Она чувствовала себя под давлением.

Я хочу сказать: «Какого хрена?», ведь это не она бежала в огонь, но Марк продолжает:

– Дейзи хотела, чтобы я занимался чем-то «престижным». Модные костюмы, блестящая машина и все такое. Потом ей перестал нравиться Флэйминг. Ну и, в конце концов, стало ясно, что Дейзи совсем перестал нравиться я. – В его голосе слышится насмешка, но она такая болючая, что я втягиваю воздух.

Я собираю грязную посуду и встаю к раковине. Тишину между нами вновь заполняет шум воды.

– Дейзи была из Флэйминга?

– Да, мы вместе выросли. Мне всегда казалось, что Дейзи появилась на свет вместе со мной. Я не знал, что можно жить без нее. – Марк тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу. – Прости, мне не стоит говорить тебе такое…

– Все в порядке. – Прерываю его. – Я сама спросила и хочу знать.

Марк разворачивается и упирается бедрами в столешницу. Я подхожу, встаю напротив, и его руки сразу находят мои ягодицы.

– Я не хочу больше говорить о ней, когда мои руки на тебе. И смотрю я тоже только на тебя.

Ох… К такому мое сердце не готово.

Не думаю, что хоть один человек в моей жизни смотрел только на меня, а не на десяток других детей или же танцоров.

Я мягко касаюсь губами груди Марка и шепчу вопрос, который не дает мне покоя:

– Не будет ли нам слишком больно прощаться?

В моей душе бушует ураган противоречий. Я очень хочу почувствовать себя желанной, счастливой, любимой. Я хочу понять: какого это – проживать день за днем, греясь в лучах внимания такого мужчины. Но в то же время мне страшно… И страшно даже не за себя. Я уже сроднилась с этой странной недостающей деталью в моем сердце, которая не позволяет ему биться в полную силу.

Мне страшно за Марка. Я не хочу стать еще одной женщиной, которая не оправдает его любовь.

Марк приподнимает мою голову за подбородок. Его лицо выглядит расслабленным. Мне нравится, что когда он смотрит мне в глаза, то грозовая туча над ним рассеивается.

– Я никогда не скажу тебе прощай, городская девушка.

И его губы накрывают мои. Это сладкий, почти ленивый поцелуй, подсвеченный золотистыми лучами утреннего солнца Монтаны. Он пахнет, как семейный завтрак и… подгорелые яйца.

– Марк!

Я вырываюсь из его рук, отставляю сковородку и выключаю плиту.

– Говорил же, я всего лишь делаю вид, что умею готовить, – смеется он, выкладывая еду на тарелку. На самом деле, омлет почти не подгорел и все выглядит великолепно.

Неожиданно мы слышим, как кто-то яростно стучит в мою входную дверь. Марк отставляет сковородку, не проходит и секунды, как раздается крик Мии:

– Лили Маршалл, почему тебя так давно нет в дурке?

Я давлюсь воздухом, а Марк хлопает глазами.

– Я знал, что ты сумасшедшая, – шепчет он. – Сбежала?

– Да, мы были с твоей сестрой в одной палате.

Очередной стук сотрясает дом. Только на этот раз во входную дверь Марка. Иисусе, эта женщина слишком сильная для своего размера.

– Марк! Мама скоро начнет расклеивать твои фотографии по всему городу, если ты не ответишь на ее звонки. – Пауза. – Там будут фотки, где у тебя усы.

Я чуть ли не хрюкаю от смеха.

– У тебя были усы? – шепчу я.

– Найди мне человека, у кого их не было. Даже у женщин они есть. – Он приближает свое лицо к моим губам, чтобы присмотреться.

Я бью его в плечо.

– Какой грубиян! У меня ничего нет.

– А еще там есть фотография, где у тебя грязные волосы по плечи, а сам ты выглядишь как глист! – продолжает Мия оповещать наших соседей и весь штат.

Марк бормочет себе под нос проклятия и идет к двери.

Я беру тарелку с едой и выглядываю из-за угла кухни как раз в тот момент, когда Мия припадает лицом к окну прихожей, словно ребенок в океанариуме. Ее глаза расширяются, а затем раздается восторженный визг, который слышен в космосе.

– Я видела тебя, Лили! – Вновь оглушительный крик. Женщина не собирается сбавлять громкость. Марк открывает дверь, и она щебечет: – И чем вы, ребята, тут занимаетесь?

– Играем в шахматы, – ровно отвечает Марк.

Я заглушаю смех ладонью.

– Ты не умеешь играет в шахматы, – звучит мужской голос. И, если я не ошибаюсь, то это Нил.

– Ты никогда не играл со мной, чтобы знать это наверняка.

– Я играл. Ты отвратителен в шахматах, – фыркает Томас.

– Ты тоже не блещешь умом в этой игре, Томас, – цокает Лола.

Мамочки, сколько их там? Мия притащила с собой половину Флэйминга?

– Я умею играть. – Я могу различить самодовольство в голосе Люка.

Если не половину города, то точно половину семьи Саммерс.

Повисает молчание, где все собравшиеся ожидают ответа Марка.

Секунда.

Две.

Глубокий вдох доносится из коридора.

– Проваливайте. – И он захлопывает дверь.

Когда Марк появляется на кухне и пытается заговорить, громкий голос вновь прорезает воздух:

– Я просто предупреждаю, что от нас сложно отделаться.

Марк глубоко вздыхает, упирая руки в бока.

– А еще есть мама с папой… – Дальше голос Мии немного стихает, а затем она ведет диалог с кем-то другим. – Вы поехали есть пиццу? Я с вами.

Спустя три секунды она вновь припадает к двери, сотрясая ее и угрожающе шепча:

– Будь готов к нашествию родственников. За предупреждение ты должен мне… Я придумаю потом, что именно. Пока! Люблю тебя, братик!

Мы погружаемся в тишину. Марк стоит и не решается заговорить, словно ждет ещё одно нашествие своей сестры. Я медленно жую кусочек бекона, а затем не замечаю, как и вовсе съедаю всю еду с тарелки.

– Ой, я совсем ничего не оставила тебе. – Смущенно прикасаюсь пальцами к губам.

Марк приближается ко мне ленивым сексуальным шагом.

– Я и не собирался есть. По крайней мере эту еду.

– Но ты сказал, что голоден.

– Однако я не говорил, чем именно хочу утолить свой голод.

Марк подхватывает меня и сажает на кухонный стол. Его руки тут же раздвигают мои бедра, а затем скользят выше, достигая груди. Мои соски напрягаются так сильно, что начинают болеть. Марк смотрит на меня, наслаждаясь тем, как я извиваюсь в его руках.

Я хочу поймать губами его рот, но он отворачивается и, тихо посмеиваясь, целует меня за ухом, а после переходит на шею.

– Даже не знаю, кто из нас на самом деле голоден, – шепчет он, продолжая мучать меня. – Чего ты хочешь, Лили?

Я чуть не прикрикиваю, когда его палец ласкает мое бедро, а затем задевает влажный участок ткани на трусиках.

– Чтобы твоя голова оказалась между моих ног, и ты занялся делом, пока в твой дом не вломилась чертова делегация Саммерсов.

Марк смеется раскатистым смехом, срывает с меня футболку, а затем выполняет мою просьбу.

Когда я выкрикиваю его имя, то не могу перестать думать о том, что хочу ещё больше таких завтраков.

Ещё больше его.