Лейтенант Харьяс Чигитова возвращалась из санитарного управления армии в свою часть. На перекрестке дорог «пикап», в котором она ехала, вынужден был остановиться. Путь им преградило стадо коров. Поднимая тучи серой, как зола, пыли, животные уныло брели на восток. Чем-то удивительно близким, родным пахнуло на Харьяс. Торопливо, как бы боясь упустить долгожданное драгоценное мгновение, она опустила боковое стекло кабины.

Заслезились глаза, запершило в горле от пыли. А Чигитова, блаженно вдыхая воздух, пахнущий молоком, коровьей жвачкой, душистым деревенским вечером — детством, мечтательно и грустно улыбалась.

Шофер понял ее настроение, улыбнулся:

— Породистые, елки-палки!

— Да. Хорошо, что угнали от немцев, — тихо ответила Харьяс.

Коровы в самом деле были крупными, упитанными.

Харьяс, хотя родилась и выросла в деревне, не очень-то разбиралась в породах домашнего скота. Помнила, что ее родители когда-то держали некрупную черную корову с белой звездой на лбу. Ее звали Хушкой, и она давала очень жирное, вкусное молоко. Много лет назад в Москве, учась на рабфаке, Харьяс подумывала поступить в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию. Однако позже ее выбор пал на химико-технологический институт имени Менделеева. Здесь, в действующей армии, ей, инженеру-химику, надлежало быть в службе химической защиты. Но обстоятельства сложились так, что она оказалась в медсанбате дивизии. Однажды, в самом начале войны, Кирилл пришел из военкомата и сообщил, что уходит на фронт. Он был назначен командиром полка, входящего в состав Вутланской дивизии, сформированной на территории района. Жене он наказал вызвать из Москвы невестку с внуком, а, главное, беречь себя.

Харьяс решительно возразила:

— Я пойду с тобой, так и знай. Где ты, там и я. И настояла на своем.

Вутланская дивизия после двухнедельного продвижения по железным дорогам выгрузилась, наконец, в Можайске и заняла боевой участок под Гжатском.

Полк, которым командовал Кирилл Чигитов, стоял в резерве, и Харьяс могла видеться с мужем почти ежедневно — медсанбат дивизии располагался по соседству со штабом полка.

Женщина, сопровождавшая стадо коров, подошла к машине.

— Извиняйте, товарищи военные, — сказала она. — Тут такое дело: корова у меня хромает, ногу осколком зашибло. Может, примете на мясо?

Шофер вопросительно взглянул на Харьяс.

— А что, товарищ лейтенант, дело тетка говорит.

— Только обязательно дайте бумагу с печатью, чтобы по форме, — торопливо добавила погонщица.

Харьяс вышла из машины, осмотрела раненую корову, которая одиноко плелась позади стада. Передняя нога кровоточила. Далеко с такой раной не уйти, отжила буренка…

На чистом бланке с печатью медсанбата Харьяс написала расписку в получении коровы на мясо для раненых.

— Вы сами-то из каких краев будете? — устало спросила женщина.

— Из Чувашии.

— А муж, дети есть?

— Муж здесь, в одной дивизии со мной, а сын с семьей оставался в Москве.

— Мой с первого дня воюет. Под Киевом был. Где теперь, ума не приложу, давно нет писем. — Женщина тяжело вздохнула, понуро опустила голову.

Раненую корову шофер привязал к телеграфному столбу. Она до того обессилела, что сразу легла. Стадо, окутанное тучей пыли, медленно уходило на восток, к Москве.

Харьяс велела шоферу съездить в медсанбат за начпродом, а сама осталась охранять корову.

Шофер, предвкушая сытый ужин, лихо рванул машину с места и умчался. Глядя вслед «пикапу», Харьяс вспомнила, что в машине остались медикаменты и бутыль со спиртом, которую, пожалуй, не стоило доверять шоферу.

По дороге в сторону фронта нескончаемым потоком шли грузовики, пылила пехота. Навстречу на машинах, а чаще на телегах, везли раненых. Их сопровождали медицинские сестры — молоденькие девушки, вчерашние школьницы.

На вяземском направлении шли кровопролитные бои. Харьяс тревожилась за мужа. Пока что его полк стоял в резерве. Но по всем признакам не сегодня — завтра вступит в бой.

Не покидало женщину беспокойство и за сына, за его семью. Сережу вот-вот должны взять в армию.

Неожиданно подкатил «пикап». Вместо ожидаемого начпрода из кабины выскочил Иван Филиппович Мурзайкин, командир автороты.

— Персональный салам, Харьяс Харитоновна! — бодро поздоровался он. — Как настроение? Как комполка поживает? Я что-то давненько не встречал Кирилла…

— В последнее время мы редко с ним видимся, — неохотно ответила Харьяс. — Сам понимаешь — фронт приближается. Не до свиданий.

— Да, что и говорить… Жизнь военного человека ему не принадлежит. Вот и близок, кажись, локоток, а не укусишь. Фронт — не место для семьи.

— Но вам-то, кажется, себя не в чем упрекнуть, — отпарировала Харьяс.

— А при чем здесь я? — усмехнулся Мурзайкин. — Мы с женой мобилизованы. Это вы с Кириллом патриоты — добровольно пошли воевать.

Уга Атласовна, жена Ивана Филипповича, служила в том же медсанбате, что и Харьяс.

— Вот именно… Об этом я и хотела вам напомнить. О других же не судите по себе.

Чтобы скрыть замешательство, Мурзайкин попытался перевести разговор на другую тему. Но Харьяс не поддержала его.

— Я, между прочим, посылала не за вами, Иван Филиппович, — сказала она и задержала взгляд на шофере «пикапа», ожидая объяснений. Мурзайкин взял водителя под защиту.

— Вы, Харьяс Харитоновна, с парня не спрашивайте. Он тут ни при чем. Разве же я знал, что не понравлюсь вам. Думал, по-дружески выручу, а вы меня встретили в штыки.

— Ну чем же вы, Иван Филиппович, меня выручили? — миролюбиво улыбнулась Харьяс. — Вести корову пешком — до ночи не добраться. Здесь прирезать — какой же из вас мясник?.. Да и не по вашему званию это занятие.

— Все предусмотрено, Харьяс Харитоновна, все… — возразил Мурзайкин. — Сейчас сюда подъедут мои ребята на грузовике, они за момент справятся с этой тушей. Э, да вон и они! Эй, орлы, а ну поспешайте! Покажите, на что вы способны, разомните свои мускулы стальные. Так что, не извольте беспокоиться, Харьяс Харитоновна, езжайте в аптеку и ждите свою львиную долю!

Харьяс уже садилась в машину, когда до нее дошел смысл слов земляка.

— Свою долю? Что за глупости?! Лично мне ничего не надо, мясо целиком сдайте на кухню медсанбата.

Мурзайкин рассмеялся.

— Вы, Харьяс Харитоновна, кажись, меня зачислили в личный состав медсанбата?

— Так вы же сами вызвались, — удивилась Харьяс. — Знаете что, едемте вместе, вам здесь нечего делать. Бойцы сами справятся.

— Ну нет, такое дело без контроля оставить нельзя. Поезжайте и ни о чем не беспокойтесь. Все будет в ажуре.

И уже сквозь шум мотора до Харьяс донеслось:

— Привет Кирушу, если на ночь нагрянет!

В деревню, где был дислоцирован медсанбат, Харьяс вернулась в четвертом часу. Бутыль со спиртом, ящики и коробки с медикаментами, — все было в полной сохранности и стояло в ее комнате. Прежде, чем отпустить шофера, она похвалила его за аккуратность. Вышло у нее это совсем не по-военному, а по-домашнему, будто разговаривала с сыном.

Заглянула на кухню медсанбата. Время обеда давно прошло, но, возможно, повар догадался оставить тарелку супа. Заодно обрадует его трофеем, распорядится приготовить раненым вкусный ужин из свежего мяса… И действительно, узнав про корову, повар повеселел.

На следующий день, однако, и завтрак и ужин по-прежнему состояли из консервов. Оказалось, мясо Мурзайкин в столовую не сдал. «Услышать плохую весть — болезнь, не услышать — лекарство», — вспомнилась Харьяс пословица.

Возмущенная она пришла к начальнику медсанбата, военврачу третьего ранга. Тот, выслушав ее, уверенно сказал:

— Если тушей завладел капитан Мурзайкин, нам ее не видать. Не нужно было обращаться к нему.

— Шофер «пикапа» встретился с ним и вынужден был рассказать…

Командир медсанбата устало махнул рукой:

— Пусть хапает. Фронт все выдержит и спишет. А вы, Харьяс Харитоновна, из-за этого не расстраивайтесь. Мясо сейчас для нас не проблема, недостатка в продуктах питания мы еще не испытывали. Да и отступать легче без лишнего груза.

— Разве мы отступаем? — У Харьяс испуганно расширились глаза. — Говорили же, что нас сюда перебросили для наступления.

— Планировалось наступление, а приходится отступать. Нам приказано срочно передислоцироваться, — начальник медсанбата расправил рукой карту, лежащую на столе. — Вот, пожалуйста, наше новое место расположения, деревня Пески. Аптека грузится в автобус. На подготовку вам дается час. Действуйте!

Аптека находилась в том же доме, рядом с комнатой Харьяс. Свернув аптечное хозяйство, она заглянула к себе.

Небольшая комнатка с двумя окнами, выходившими во двор, показалась удивительно теплой, уютной, обжитой. Аккуратно заправленная постель, белые занавески, книги на этажерке… Многие из них принадлежали Кириллу — какие-то технические трактаты о фосфоритах, сланцах, горном оборудовании, четыре тома «Войны и мира»… Наивные люди, собирались на фронт как в командировку.

Только теперь стало ясно — не будет здесь у них времени для чтения книг. Так стоит ли таскать с собой весь этот груз? Оставить здесь? Но что скажет Кирилл? Он так дорожит своими книгами… И все же самое необходимое — белье, продукты, одежду — Харьяс сложила в один чемодан, все остальное, в том числе и книги — в другой. Понимала: придется этот второй чемодан принести в жертву войне. Когда сборы были закончены, Харьяс в изнеможении присела на табурет. Ее не покидала тревога — как же она сможет уехать отсюда, не повидавшись с Кириллом? Неужели он так и не выкроит нескольких минут, чтобы попрощаться с нею? Но где он возьмет эти минуты? В такое время командиру полка не до личных дел. Да и кто знает, где он сейчас? Вспомнился вчерашний поток раненых на дороге. Быть может, один из тех грузовиков увозил на восток и ее тяжело раненного мужа… А она стояла рядом и не догадывалась о том…

Кто-то постучал в окно. Харьяс встрепенулась — Кирилл! — кинулась отворять дверь. Перед ней стояла Уга Атласовна.

Давние подруги обнялись.

— Иван уехал в штаб армии, — сказала Мурзайкина. — Мы уже все сложили. Не нужно ли тебе помочь? О, да ты уже готова. Как аптека?

— Аптека свернута. Жду автобуса. Надо сходить, попросить ребят из команды выздоравливающих, самим трудно будет грузить.

Через несколько минут к дому подошел автобус. Трое бойцов легко и споро погрузили аптечное имущество, чемоданы. Потом заехали за вещами Уги Атласовны. Кроме них двоих в автобусе должны были ехать трое тяжелораненых, несколько медицинских сестер, санитаров и помощник командира медсанбата по лечебной части.

Когда автобус, развернувшись, выехал со двора, у Чигитовой тоскливо сжалось сердце.

Пока дивизия стояла во втором эшелоне и в боевых действиях не участвовала, все были уверены — противник дальше не пройдет. Теперь стало ясно — отступаем. Деревня на зеленом пригорке — две короткие параллельные улочки. Школа, сельский клуб, небольшая ферма на окраине. Колодцы со скрипучими журавлями. Дома, крытые тесом, соломой… В них теперь — ни души. Харьяс казалось, что дома эти, как живые, взывают к ним, людям в военной форме, прося поддержки и защиты.

— Ты плохо себя чувствуешь, Харьяс Харитоновна? — участливо спросила Уга, сидевшая рядом.

— Жалко деревню, на съедение фашистам оставляем, — грустно проговорила Чигитова.

— Жечь приказа не было! — из другого конца автобуса подала голос мужиковатая медсестра. — Еще не известно, отдадут ее наши Гитлеру или нет.