Выхожу на улицу вместе с Юркой.

– Маль, может пойдем пиццу поедим? – спрашивает он, поправляя съехавшие очки на переносице.

– М-м, нет, я не могу сегодня, извини, меня Эмиль должен забрать, – отказываю ему, непроизвольно густо краснея, стоит только произнести вслух имя Караева. Каждая буква щекотными пузырьками взрывается на языке, запуская жаркий трепет по всему телу.

Это… Катастрофа.

Я не могу, больше не могу отрицать очевидное. Я в него влюблена. По уши! Так сильно, что хочется плакать от страха, что это все безнадежно, и одновременно летать от одной мысли, что, может быть, я ему тоже по-настоящему нравлюсь. Хотя бы чуть-чуть.

Я не знаю как себя вести с ним. Не знаю, чего я точно хочу, ведь есть мама и Назар Егорович, которые определенно будут в шоке, если между нами что-то будет.

Не знаю я как правильно!

И без понятия, чего хочет сам Эмиль, кроме возможно парочки разовых развлечений, на которые он смотрит конечно совсем не так, как я.

Для него это привычная жизнь, а для меня – впервые…

Все впервые рядом с ним.

Мой взгляд скользит по парковке у арт -пространства, где у нас проходят занятия. Машины Караева, очень приметной, на ней нет.

– Что-то не видно твоего “братца”, – хмыкает Юра, не сдерживая легкий сарказм в голосе.

– Да, не видно, – рассеянно соглашаюсь и достаю из кармана телефон.

"Ты где?" – набираю Эмилю.

Вместо ответа мне через пару секунд сигналит какой-то огромный черный джип, припаркованный через три машины, а затем его задняя пассажирская дверь распахивается и из нее вываливается Эмиль.

Буквально вываливается, подвернув ногу, когда неосторожно спрыгивает на асфальт, чуть не упав. Караев, покачнувшись, хватается за дверь и повисает на ней, приглашая меня внутрь барским жестом и расплываясь в самодовольной, вальяжной улыбке.

– Малинка, – орет на всю улицу, – Прошу!

Я замираю, хлопая глазами. Он что? Пьян?! И что это за джип вообще?

– Да он в говно, – бормочет рядом Юра ошарашенно, – Не надо с ним ехать!

– Эй, Юрец, не нашептывай там! Очки линзами внутрь бьются, – тут же орет ему Эмиль, недобро хмурясь.

Юра рефлекторно сглатывает и нервным жестом снова поправляет очки. Я отмираю.

– Да забей, все нормально,– заверяю друга, хотя вообще в этом не уверена, – Ну давай, пока.

– Пока, – эхом отзывается тот, тоскливо наблюдая, как я направляюсь к Эмилю.

Он следит за мной масленым наглым взглядом, пока приближаюсь. И совершенно непонятного чего в этом взгляде больше —хмеля или смущающего интереса.

– Это чья машина? – спрашиваю, прежде чем сесть.

– Такси, – поясняет Караев, пошире распахивая заднюю пассажирскую дверь и предлагая мне руку для опоры.

– Такое такси? – оглядываю явно очень дорогой тонированный внедорожник.

– Премиум, Малек, залезай уже давай, – неразборчиво ворчит Эмиль, закатывая глаза.

– А где твоя машина?

– На стоянке. Я, как видишь, вести не в состоянии, – криво улыбается.

– Мы же домой? – на всякий случай уточняю.

Ну мало ли, что там в планах у пьяного человека…

– Конечно домой, – кивает Эмиль, как-то до странного хищно сверкнув черными глазами.

Так, ладно…

Вздохнув, сажусь в машину. За рулем гладко выбритый мужчина лет сорока в светлой рубашке, в салоне темно от черной обивки, тихо играет спокойная музыка, прохладно и сильно пахнет освежителем. Приходится до упора продвинуться по дивану до противоположной двери, так как следом за мной на заднее сидение садится Эмиль.

И хоть места полно, но Караев умудряется разом занять практически все свободное пространство, устраиваясь полулежа и широко расставив длинные ноги. Чувствую себя Дюймовочкой рядом с ним. Или скорее Красной шапочкой, невольно прижимающейся к хмельному серому волку.

Внедорожник трогается.

Гормоны шалят, ударной дозой вспрыскиваясь в кровь. Коже прохладно от чересчур свежего кондиционированного воздуха, а внутри наоборот горячо-горячо.

И становится совсем обжигающе, когда Эмиль протягивает руку и, как ни в чем не бывало, берет в плен мою правую ладонь. Подносит к лицу, рассматривая из-под тяжелых полуприкрытых век, словно это произведение искусства. А затем начинает изучать наощупь.

Перебирает пальцы, то и дело сплетая со своими, рассеянно гладит линии на ладони, очерчивает ногтевые пластины, пробуя на остроту короткие ноготки. Неспешно, молча, с видом человека, которого этот процесс полностью захватил.

Я бы могла протестовать… Наверно. Но мне слишком жарко от того, что он делает. И в горле разбухает ком, мешая даже дышать, не то, что говорить.

Кажется, это самый интимный момент в моей жизни. Вздрагиваю лишь когда Эмиль целует центр моей ладони с внутренней стороны, трогая кожу языком. Сократившись от волны мурашек, пытаюсь вырвать руку – не дает.

– Тш-ш-ш, – пьяно шипит на меня, успокаивая.

И снова нежно перебирает мои пальцы.

– Ты где так надрался? – хриплым от внутренней горячей дрожи голосом спрашиваю я, – Ты же должен был поехать к маме?

– Я и поехал, – невозмутимо отзывается Эмиль, проглаживая каждую фалангу на моем мизинце, – Но что-то пошло не так…– криво и совсем не весело улыбается, – Так что вызвонил Гордея и вот…– поднимает брови, оттопыривая нижнюю губу.

Мне становится смешно от этой очевидно пьяной гримасы.

Дурной. Улыбаюсь, уже не пытаясь забрать у него ладонь. Пусть балуется… Мне до чертиков приятно…

– Но мама там кстати тоже отмечает, – между тем продолжает Эмиль. – С теть Ирой. Напару.

– Что отмечают? – спрашиваю.

Эмиль кидает на меня быстрый, неожиданно трезвый, режущий взгляд.

– А ты будто не догадываешься? – с издевкой, – Официальный триумф твоей.

Его выброшенная короткой вспышкой в мою сторону неприязнь ощущается холодно и липко. Резко забираю свою руку. Эмиль недовольно хмурится и, откинувшись на подголовник, тяжело смотрит мне в глаза.

– Надеюсь, не с куклой Вуду отмечают, – шучу ему в тон, потирая ладонь, которую он только что нежил.

– Думаю, твою мамочку такой херней не возьмешь, – пренебрежительно фыркает Эмиль.

Мне становится так неприятно, что я молча отворачиваюсь к окну.

Секунда, две…

– Эй, извини, – покаянно бормочет Караев, шумно вздохнув, – Ну все, мир, – трогает мое плечо, а, когда я не реагирую, берет и вообще ложится головой мне на колени.

– Слезь, – охаю, спихивая его.

– Не рычи, Малинка, ты же такая нежненькая, – пьяно улыбается, только сильнее вжимаясь затылком в мои бедра, – Лучше пожалей меня, – снова ловит мою руку и кладет себе на макушку.

Мои пальцы зарываются в его густые волосы. На макушке они длиннее, чем на затылке и висках. Непроизвольно перебираю темные пряди, царапнув кожу головы. Это так приятно, что у меня волоски на предплечьях дыбом встают. Эмиль блаженно выдыхает, дрогнув длинными как у девчонки ресницами, и мужские губы кривит лёгкая улыбка.

Его лицо так близко, от его головы моим бедрам и животу так жарко, что я конечно поддаюсь. Помедлив лишь секунду, продолжаю легкими касаниями перебирать его волосы, увязая в тягучем взгляде, устремленном на меня из-под загнутых ресниц.

Внутри разбухает что-то знойное и нежное к нему. Такое сильное, что тесно давит на ребра и утяжеляет низ живота.

– И что же у тебя случилось, что тебя надо жалеть, м? – улыбаясь, ласковым шепотом спрашиваю.

Пальцы сами собой перестают перебирать его волосы и разглаживают несуществующие морщинки на лбу, ведут лёгким касанием по густым черным бровям, очерчивают закрывающиеся глаза, скулы… Если бы я могла, я бы проделала этот путь губами. Их покалывает сейчас от этого желания.

– Тебе правда интересно? – не размыкая век, хрипло интересуется Эмиль.

– Очень-очень интересно, – бормочу, осмелев и коснувшись его приоткрытых губ.

Сглатывает, заметно дернув кадыком, и слепо клацает зубами, пытаясь прикусить мой ноготь. Хихикнув, снова возвращаюсь к его волосам.

– Хоть кому-то интересно, – шепчет Караев.

– Не расскажешь?

Молчит, так и не открывая глаз. И вид у него такой, будто он сейчас заурчит как огромный кот. Или заснет.

Повисает пауза, в которой слишком отчетливо слышно, как мы дышим. И слишком сильно ощущается каждый миг тактильной близости. Это дико нервирует меня, заставляя снова говорить.

– А я уж думала, что ты подшился или со всеми друзьями поссорился, – начинаю шутливым тоном, намекая на его опьянение, – Когда мы только переехали, ты почти каждую ночь где-то пропадал, а последние пару недель всегда дома.

– По другой причине дома, – глухо отзывается Эмиль, приоткрывая глаза и хмельно смотря на меня из-под густых ресниц.

– Какой?

– Хочешь признаний? – выгибает бровь, хищно улыбнувшись.

– Нет, это лишнее, – мгновенно иду на попятную.

– Трусиха, – хмыкает и поворачивается, устраиваясь на моих коленях боком.

Так, что лицом буквально вжимается мне в низ живота.

В растерянности замираю, ощущая его влажное горячее дыхание у самой промежности даже через джинсы. Эмиль пользуется моим оцепенением и по-хозяйски просовывает руку между мной и спинкой дивана, обнимая мои бедра и тиская так, будто мнет подушку, устраиваясь поудобнее. Улыбается, плотнее закрывая глаза.

И, словно контрольный, с давлением целует почти развилку между ног через джинсы, выбивая из меня весь кислород.

– Малек, скажи, – расслабленно шепчет, будто не происходит ничего необычного, – Если бы мы по-другому встретились, я бы тебе понравился?

Его низкий приглушенный голос отдается жаркой вибрацией прямо в промежность, заставляя внутренние мышцы сладко сжиматься. Прикрываю глаза, ощущая, как чувственный туман в голове все плотнее и плотнее. И все сомнения отплывают на второй план.

– Ты мне и так нравишься…– почти беззвучно выдыхаю, сама не веря, что вслух это говорю.

– Дурочка, – отзывается грустно и ласково. – Что, зря? – Зря… – трется носом о ширинку моих джинсов, шумно втягивая воздух, – Все, я спать. Вот приедем домой и будем целоваться.

– Не-е-ет, – нервно смеюсь, легонько отталкивая его голову. – Да, – уверенно отбивает Эмиль. И практически мгновенно вырубается, так и прижимаясь лицом к моему животу и крепко обнимая бедра рукой.