На последнем уроке – просмотр картины темперой.

Все, как обычно, не успевают, волнуются, путают краски, истерично смеются, добавляют последние штрихи, о которых тут же жалеют.

Все, кроме Валерии. Она нарисовала жирную черную крысу в канализационной трубе с воткнутым в спину мечом, один глаз вылезает из орбиты, хвост отрублен. На общем фоне в темном проходе другие крысы уставились на нее и ждут, когда она издохнет, чтобы наброситься на нее и растерзать. У Валерии очень хорошая техника. Сизмонда не раз хвалил ее во время работы. Но как говорит профессор, «творение художника на треть состоит из техники, на треть из воображения, а остальное – из желания подарить миру надежду». И как раз вот этого третьего Валерии и недостает. Однако ей до лампочки. Вакуум между нею и миром заполняет немецкий индастриал-рок[102], гремящий в ее наушниках, и буквы «ГУС», вытатуированные на запястье. Это единственный мир, в котором ей хочется жить.

Кто совсем не волнуется, так это Оливо, ну потому что он Оливо, и Серафин, потому что она, как всегда, получит свою семерку, а стараться на более высокую оценку нет никакой нужды. У нее свой проект в голове, не имеющий ничего общего с карандашом и кистями. Она хочет приобрести находящееся за городом предприятие по производству петард и фейерверков. Она проводит там теперь все свободное время, учится ремеслу у старого хозяина. Формулы соединений калиевой селитры, угля и серы – вот что она записывает каждый день в своей тетрадке в кожаном переплете, куда Оливо удалось заглянуть. А также точные пропорции углекислого газа, сульфидов и полисульфидов, цены на химические реагенты и взрыватели, идеи насчет пороха: какой годится для запуска более высоких или более дальних ракет, вспыхивающих тысячами цветов.

У каждого из ребят, впрочем, имеются свои навязчивые идеи, свои мечты и свой способ заработать хоть немного денег.

Матильда мечтает рисовать мангу, но в то же время по выходным преподает в одной агрошколе, где учит детей заниматься огородом, прививать фруктовые деревья, заботиться о домашних животных и главным образом объясняет им, что нехорошо совать палки в задний проход кроликам, собакам, курам и пони.

Франческо же хочет создать свою коллекцию украшений, которые стала бы носить Дженнифер Лоуренс[103], но вечерами по пятницам и субботам он отправляется в ресторанчик фастфуда, надевает там униформу и становится к плите – жарить картошку.

Навязчивая идея Оливо – это Аза, мечта, похожая на Манон, и в качестве какого-то дохода – поиски четырех пропавших ребят, задание, оплачиваемое в тридцать пять евро в неделю плюс еда и кров и вдобавок пять чупа-чупсов, которые Соня оставляет для него на столе каждое утро.

Со звонком на перерыв беспокойство в аудитории возрастает до скорости разрядки мобильника. Профессор Сизмонда, очевидно, не слышит звонка, но потихоньку, вероятно, осознает, что, должно быть, что-то происходит, – он смотрит на свои часы на цепочке и просит сдавать работы. Все – кто с неохотой, а кто с большим облегчением – направляются к кафедре. И Серафин в числе первых.

– Жду тебя на улице, о’кей? – говорит она Оливо.

– Угу.

Оставшись последним, Оливо достает из правого кармана немного земли, собранной утром на газоне, а из левого – деревянные щепки, которые потихоньку отковырял под партой на первых двух уроках математики. И размещает все это на рисунке согласно своему видению. То, что он сейчас сделал, можно принять за свежую темперу.

– На дерьмо похоже, – обернувшись с передней парты, говорит Аза.

– Ошибаешься.

– Я ошибаюсь? Я – зритель, а мнение зрителя имеет значение. Лично я думаю, что прежде, чем взять в руки эту вещицу, нужно запастись туалетной бумагой и иметь рядом мощный сливной бачок и освежитель воздуха. Не знаю, понятно ли объясняю.

– А мне нравится.

– Сказал тот, кто спит в пижаме с ромбами, которую носит с восьми лет. Профессор идет, у тебя еще есть время поджечь это свинство, иначе…

– Оливо Деперо! – произносит старый Сизмонда, водружая на нос очки. – Могу посмотреть, что у тебя получилось? Позволишь?

– Угу.

Профессор бросает взгляд на картину, поворачивает ее, поднимает, подходит и крепит к стене, отходит и снова рассматривает.

– Тебе, несомненно, нужно еще поработать над техникой, но что касается второго и третьего – этого у тебя предостаточно. Знаешь картины Лигабуэ?[104]

– Я знаю, кто это.

– А картины его видел?

– Очень давно.

– Тебе шестнадцать лет – «очень давно» для тебя пока еще не существует. Перед уходом загляни в учительскую.

Оливо выходит из школы через главные ворота, держа под мышкой объемный том, который ему одолжил Сизмонда.

– В виде исключения, – сказал профессор, – только как справочное пособие.

– Что это у тебя? – спрашивает Серафин, которая ждет его, сидя на стареньком «скарабео»[105] своего брата – единственное, что она сохранила для себя. Музыкальные инструменты, книги, коллекции комиксов, одежду, обувь и диски – все распродала. Но «скарабео» ей нужен, чтобы добираться до предприятия, где изготавливают фейерверки. И чинит его каждый раз, когда ломается, хотя уже, наверное, пора сдать его в металлолом.

– Книга про тигров, собак и кур, – говорит Оливо. – Мне Сизмонда дал.

– Выходит, мама-кабаниха с кабанятами пробила брешь в его сердце. Он ведь скорее жену одолжил бы кому-нибудь, чем свои книги.

У Оливо рюкзак на плечах – тот, что собрал для него Флавио, – но толстенная книга туда не помещается. На площадке перед институтом кучкуются друзья-студенты. Тусуются, курят, болтают, обсуждают случившееся за утро и решают, что будут делать днем и вечером. Разумеется, «женихи» и «невесты» ждут здесь своих возлюбленных и заодно демонстрируют остальным, что место занято. Старомодные делишки, не знаю, понятно ли объясняю.

– Давай хоть сегодня подвезу тебя на скутере, раз ты с таким кирпичом?

– Не.

– Почему? Боишься, что плохо вожу?

– Не.

– Тогда объясни, в чем дело! Почему всегда отказываешься от моего предложения?

– Через неделю.

– Уф! По крайней мере, точен в обещаниях. Ладно, я поехала. Я проверила: Гуса с дружками поблизости не видно, но ты все равно постарайся не попадаться им на глаза, в том смысле что не кричи на всю улицу: «Я еврей, гей, идиот-савант, Аспергер[106] и ненавижу всех нацистов». Понял?

– Понял, – кивает Оливо и приподнимает уголок рта.

Как только Серафин укатила на своем «скарабео», Оливо отправляется своей обычной дорогой.

Пересекает три квартала, затем сворачивает направо, потом налево и тут, вместо того чтобы перейти эстакаду, направляется в центр. Сегодня библиотечный день. В кармане у него лежит сделанный еще на прошлой неделе пропуск, деньги на обед и твердый Н3-карандаш, чтобы заполнять заявки на книги и другие библиотечные бюрократические бланки.

У светофора он останавливается на пешеходном переходе и тут замечает серый «гольф» с затемненными стеклами.

Он следует за Оливо в пятидесяти метрах. Дорогая машина с агрессивным дизайном, красивая, и тот же забрызганный, как и позавчера, номер. Различить можно лишь двойку и пятерку. Вот если бы догадаться, кто за рулем. Но нет.

Проходит по «зебре» и, согнувшись, быстро двигается дальше по широкой дороге с двусторонним движением. Через десять минут он уже возле внушительного по размеру здания, где располагается библиотека. Заходит и направляется к приемной стойке.

Пока Оливо ждет своей очереди, посматривает в окно у входа: «гольфа» не видно, но он знает, что машина там. Скорее всего, та же, что выслеживала по нескольку дней и тех четырех ребят, с той лишь разницей, что они этого не замечали, пока не становилось слишком поздно.

– Что желаете? – спрашивает служащая, дама в годах. Он уже видел ее прежде, когда бывал здесь.

– Я хотел бы посмотреть инструкцию по организации оповещения и эвакуации граждан, – отвечает Оливо.

И без того неулыбчивая, женщина мрачнеет еще больше.

– Простите?

– Инструкцию по организации оповещения и эвакуации граждан. Этот документ у вас должен выдаваться любому, кто приходит сюда. Мне, например.

Служащая встает и отходит примерно на метр. Вероятно, в прошлом у нее был печальный опыт общения с сумасшедшими, разговаривающими подобным тоном.

– Я не в курсе, мне нужно проконсультироваться, – пытается она спровадить его без возражений.

– Хорошо, консультируйтесь.

Женщина жестом дает понять, что ему придется подождать, и удаляется в соседнее помещение.

Вскоре возвращается с очень высоким мужчиной интеллигентного вида. Смуглая, янтарного оттенка кожа, борода и прическа делают его похожим на английскую охотничью собаку – специально выведенную породу, которая умеет залезать в заячьи норы. Или в старые кожаные сумки.

– Добрый день! Синьора Адель сообщила мне о вашем необычном запросе. Могу поинтересоваться, зачем вам понадобилась инструкция по организации оповещения и эвакуации граждан? Этот документ мы обычно используем для технического контроля.

– Планы.

– Планы?

– Планы здания.

– Могу узнать, зачем они вам требуются? Для посетителей они представлены на каждом этаже с указанием запасных выходов на случай пожара.

– Они приблизительные, – говорит Оливо. – Неполные, в них ошибки при обозначении лестниц. Когда я вхожу в здание, я хочу знать настоящие пропорции помещений, расположение выходов, переходов, в противном случае у меня может случиться приступ, я начну кричать, истекать слюной, крушить все вокруг. В рюкзаке у меня лежит справка, подтверждающая эту мою патологию – «непереносимость незнакомых пространств», покажу, если хотите.

Мужчина внимательно смотрит на него. Решает, что это – шутка или же он впервые за свою долгую карьеру встречается с таким необычным случаем. Принимает за основу свою вторую гипотезу и сообщает, что справка ему не потребуется.

– Думаю, мы с вами можем прийти к компромиссу. Синьора Адель, достаньте, пожалуйста, папку с документами из второго ящика.

– Как скажете, директор.

Женщина бросается исполнять приказание. Мужчина же благодушно, словно они уже давно знакомы, улыбается Оливо.

– Это документы, которые мы используем для технического персонала, – поясняет он, пока ждут. – Я работаю в этой библиотеке сорок два года, однако, бывает, и я в них заглядываю. Просматривать планы зданий – дело одновременно волнительное и бодрящее, абсолютно согласен с вами. Если понимаешь ценность каких-то вещей, уже не можешь без них обойтись.

Служащая приносит папку и кладет на стол, Оливо принимается листать ее, задерживаясь по несколько секунд на каждом плане – склад, подвал, – и закрывает.

– Спасибо, – говорит.

– Пожалуйста, надеюсь, вы удовлетворены.

– Вполне.

– Я рад. Как вы, возможно, знаете, у нас вполне приличная картографическая секция на третьем этаже. Когда пожелаете, с удовольствием послужу вам гидом.

По дороге сюда Оливо полагал, что в библиотеке у него будет время продумать дальше свой план со всеми вытекающими из него последствиями или же позвонить комиссарше и доложить ей о «гольфе» – как все, наверное, от него ждут.

Но дело в том, что, оказавшись в читальном зале, он через несколько минут забывает и о сером «гольфе», и о Соне Спирлари, и о четверых пропавших ребятах – а ведь именно из-за них он и находится тут.

Первые полчаса он посвящает увесистому тому, полученному от профессора Сизмонда, и книгам о Лигабуэ, взятым с полок. Пейзажи дикой природы, написанные художником, уносят Оливо в горы, где он когда-то жил, к животным, которых выращивал его отец, к зверям, обитавшим в лесу. Так много жизни, крови, цветов и безумия оказалось в этих картинах, что Оливо сидит словно огорошенный. В одной картине, где Лигабуэ нарисовал леопарда с поднятой лапой, он совершенно точно узнает Манон.

Взволнованный, Оливо переключается на романы. Монографию ему ничего не стоит прочитать за пять минут, а если много страниц – максимум за десять. Это одно из тех занятий, которые он сам не понимает как ему удаются. То же самое происходит и с романами, но тут он заставляет себя не торопиться, чтобы прочувствовать слова, переплетения сюжета, заметить некоторые неточности, проскальзывающие помимо воли автора. Так он читает рассказы Гоголя, трилогию Аготы Кристоф[107], любовный роман, в котором летчик влюбляется в бортпроводницу, оказавшуюся русской шпионкой. Когда перелистывает последнюю страницу «Вспоминая моих грустных шлюх» Маркеса[108], на часах половина седьмого. До закрытия библиотеки остается полчаса.

«Терпение, – говорит он сам себе, – буду держать карты в руках, и посмотрим, что из этого получится».

Следуя плану, запечатленному в его голове, он спускается по внутренней лестнице в подвал, сворачивает в коридор, уходит через пожарный выход и оказывается на заднем дворе, откуда, вероятно, выезжают грузовики с книгами и разный специальный транспорт.

Замысел таков: вынудить «гольф» дежурить у главного входа, как уже бывало прежде, и без помех уйти домой. Пока Оливо изучает ситуацию в школе, ожидая, когда выпадет верная карта, важно, чтобы водитель «гольфа», кто бы он ни был, не знал, что он живет в квартире комиссарши, ведущей расследование. Иначе похититель почует засаду и исчезнет. И тогда прощай возможность поймать его и найти ребят.

Такие мысли мелькают в голове Оливо, когда он выходит за ограду библиотеки на дорогу с односторонним движением.

Никакого серого «гольфа» нет. Миссия выполнена. Только красная «панда»[109], небольшой электромобиль и голубой фургон какой-то компании стоят на светофоре поблизости.

Оливо направляется в противоположную сторону. Минут двадцать мелкими перебежками – и он будет дома у Сони Спирлари, а там, может, и Манон увидит.

Пока идет по тротуару, мимо проносятся, вырвавшись на свободу на зеленом сигнале светофора, красная «панда» и небольшой электромобиль. Секунда, вторая, третья, а фургона-то и нет.

Мысль, возникшую при этом, можно выразить фразой: «Ох, бли-и-ин!» – но он даже не успевает обернуться, как на голове у него оказывается мешок, – кажется, я уже видел эту сцену, не знаю, понятно ли объясняю! После чего Оливо подхватывают, несут и через боковую дверцу закидывают в фургон.

Он с грохотом падает на твердое дно посередине кузова, получает толчок в ребро, чтобы не вздумал кричать, кто-то быстро заматывает ленту поверх мешка, затыкая таким образом рот, кто-то другой связывает руки, а третий лодыжки, – в отличном темпе действуют; они определенно лучше организованы, чем те балбесы из приюта, не знаю, понятно ли объясняю.

Фургон быстро движется в вечернем трафике, так что Оливо находит более или менее удобное положение, что не мешает ему, однако, время от времени ударяться головой о борт или чьи-то армейские ботинки.

– Ну ладно, в конце концов, именно это мне и было нужно, – говорит он себе. – Посмотрим, что из этого получится.