– Значит, ничего?

– Угу.

Соня берет из коробки второй крекер и громко, без стеснения хрустит им.

– Так уж совсем-совсем ничего?

– Мы рисовали с натуры, модель была в купальнике.

От досады Соня Спирлари сжимает зубы и проглатывает пережеванный в кашицу крекер.

– Я рада, что ты улучшаешь свои познания в области женской анатомии, однако напоминаю: ты там не для этого.

Оливо, уставившись в тарелку, ковыряет вилкой макароны с маслом и пармезаном. Масло свежее, макароны не переварены, но пересолены. Однако же прогресс налицо. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Извини, – качает головой Соня Спирлари, – не понимаю, с чего это я на тебя рассердилась? – И уже знакомым Оливо жестом откидывает волосы назад. – Какого черта могло произойти в первый день? Ко мне все лезут с вопросами: начальник, мэр, журналисты. Уже два месяца ничего не могу им ответить! Теперь там хоть свой человек есть.

Оливо берет наконец-то в рот две макаронины, после того как, остужая, гонял их туда-сюда по тарелке. Медленно пережевывает, размышляя о том, что не рассказывает комиссарше Соне Спирлари.

Ничего важного, это правда, и все-таки, может, нужно сообщить о том, что во время перемены Серафин, Матильда и Франческо повели его с собой во двор. И пока вместе прогуливались вдоль стен, троица комментировала всех дефилировавших мимо студентов, словно сотрудники редакции сатирического журнала, которые вводят новичка в курс дела, снабжая необходимой информацией.

Или нужно было сказать ей, что, когда они шли мимо Валерии – той шалавы с косичками и ярко-голубыми глазами, – все трое замолчали.

И что потом Серафин сказала: «Держись от нее подальше, Оливо! Такая способна обворовать старушку с сердечным приступом в супермаркете. Сегодня хоть нет этого нациста – ее парня. Наверное, ищет где-то очередную жертву».

Он мог бы и должен был бы рассказать ей все это вместе с кучей других подробностей, конечно незначительных. Однако неохота. Непонятно почему, но не хочется. А когда ему чего-то неохота – он это хорошо усвоил, – не нужно делать, и все, и не важно знать почему. Ведь его ощущения намного дальновиднее понимания.

– Итак, с Серафин Урру пока что никаких контактов?

– Нет.

– И даже ни с кем другим из класса?

– Типа?

Соня Спирлари подхватывает вилкой макароны, приправленные соусом песто – разумеется, покупным и без чеснока.

– Не знаю, – громко чавкает, – может, был еще кто-нибудь интересный. Хотя, полагаю, если бы кто-то на тебя недобро посмотрел или что-то сделал или сказал, ты доложил бы мне. Ведь из-за этого ты здесь, а не в приюте, разве не так?

– Угу.

– Отлично, слушай! После ужина мне нужно слетать в управление. Надо заполнить бумаги – дело нудное, но обязательное. Оттуда как раз и рюкзак прихвачу для тебя. Флавио его оставил в управлении. Не хочу, чтобы тебе написали замечание уже на второй день, хе-хе-хе!

Оливо смотрит на нее и не смеется.

– Да, извини, глупость сказала. В любом случае дело это и правда на пару часов. Ты в это время можешь включать телевизор, проигрыватель – все что хочешь. Сегодня утром твой друг Гектор привез книги, они в твоей комнате в коробках – может, разберешь их или почитаешь. У нас в доме совсем нет книг. А что были, мой бывший увез, впрочем, только он и читал их. Вернусь поздно вечером и рухну без сил. В общем, теперь знаешь, что я не домохозяйка, не интеллектуалка и не хорошая мать. – Вытирает рот бумажной салфеткой. – Выходит, дрянь я, скажешь ты? «The answer, my friend, is blowin’ in the wind»[69], – пел этот чел… как его зовут… Брюс Спрингстин[70].

– Боб Дил…

– А, да, Боб Марли[71], верно. Оставь все на столе, хорошо? Я приду и сама уберу.

Оливо наблюдает, как она быстро уходит в ванную, чистит зубы, хватает на лету куртку и обувается.

– Не жди меня. Прошу, поспи, ведь завтра тебе снова надо быть во всеоружии. – И уходит, оставив на комоде у двери ноутбук и папки.

Оливо подхватывает вилкой три последние макаронины, кладет их в рот и жует.

На столе остаются крошки в виде созвездия Плеяды, его и Сони грязные тарелки, два бокала, два обрывка бумажных полотенец, бутылка воды, допитая Соней бутылка вина и скомканная вместе с приборами вчерашняя скатерть.

В нескольких метрах разложен диван-кровать со свернутым комом одеялом, но под одеялом никого.

Чтобы избавиться от искушения подойти к нему, поднять одеяло и понюхать простыню, Оливо идет в туалет, писает там и уходит в комнату.

Коробок с книгами – штук десять, никаких надписей или каких-либо других опознавательных знаков на них нет. Открывает первую попавшуюся коробку, но достает из нее не все книги, а тут же принимается читать одну из них.

Это история человека, рожденного на трансатлантическом лайнере и получившего при крещении имя нового столетия. Он становится величайшим пианистом в мире, но решает никогда не сходить с судна. Короче говоря, делает все, чтобы нога его не ступала на землю. Так и происходит.

Это одна из ста двадцати семи книг – из тех, что брал в библиотеке, но так и не вернул.

Он читал эту книгу шесть раз и все шесть раз с легкостью представлял главного героя похожим на себя и лицом, и фигурой[72]. Так же было и с Козимо из «Барона на дереве»[73], с писцом Бартлби[74], Скруджем[75], Дэвидом Копперфилдом[76], Йодой[77], молодым Хольденом[78] и другими бескомпромиссными персонажами, умевшими всегда без проблем отвечать: «Я бы сказал „нет“».

Окончив читать книгу о пианисте в океане, Оливо принялся за следующую. Куранты на колокольне пробили двадцать три часа. Хотя радиатор отключен, в комнате почему-то еще слишком жарко.

Наверное, это время, когда кому-то, похожему на меня, грустно, не знаю, понятно ли объясняю. Но жизнь Оливо всегда была такой: живет в чужих домах, с чужими людьми, для которых остается чужим и от которых ему рано или поздно приходится уезжать или его увозят. Иногда он думает, что сам выбирает, как жить, иногда кажется, что жизнь и не могла пойти по-другому. Эти мысли утомляют его. И действительно, он засыпает раньше, чем куранты на колокольне бьют половину двенадцатого.

– Оливо?

– Мм…

– Спишь?

– Что?

– Спишь?

Оливо открывает глаза, перед ним стоит Манон. Только что вышла из душа: халат, тюрбан из полотенца на голове и босая – один в один ее мать вчера вечером. Кроме того, в комнате пахнет сандалом, и Оливо уверен, что запах исходит не от него.

– Думаю, да, – произносит он, ошалев от сна, от нее и сандала.

– Думаешь «да» – что?

– Что спал.

– Я знала, – говорит она, покачиваясь взад-вперед.

Оливо разглядывает ее, лежа в кровати полностью одетый и в ботинках.

– Уже полчаса смотрю на тебя, – говорит Манон, кусая ноготь, – и думаю: будить или не будить, будить или не будить? Но я такая любопытная! Я во что бы то ни стало должна знать, знать, знать, знать. Хочешь, предложу тебе пиво в знак прощения за то, что разбудила?

– Я не пью.

– А если пиццу?

– Нет.

– Минет? Шучу, не настолько уж я любопытна! Поклянись, что не обижаешься!

– На что?

– Подвинь немного ноги, – говорит Манон и садится на кровать к Оливо. – Хочу знать все о твоем несчастном случае.

– О несчастном случае?

– Да, о несчастном случае. Потому что, если все происходило так, как я прочитала, ты не чудила, как я думала, а сверхъестественное существо, что-то вроде волшебника, enfant prodige[79], самый необыкновенный человек, которого я когда-либо встречала.

Оливо смотрит на нее долгим взглядом.

– Какого, – поправляет он. – Какого я когда-либо встречала. И твоя мать не должна оставлять где попало свой ноутбук.

– Ни ноутбук, ни папки со следственными делами – это понятно. Но я же сказала тебе, что она дрянь и думает только о себе. Сейчас, например, знаешь, где она?

– В управлении, занимается делами…

– Какими?!

– Не знаю.

– Фига с два она сейчас в полиции. Знаешь, где сейчас комиссарша Соня Спирлари? В одной из гостиниц фирмы «Ибис»[80], может даже в самой захудалой, трахается со своим заместителем Флавио Массенцио. Они каждый понедельник этим занимаются, вот уже года три, однако она не хочет, чтобы это стало известно, потому что это ни в какие ворота не лезет, если у комиссарши полиции отношения с замом. Поэтому они встречаются тайно в придорожном мотеле. Понятно, что ей до лампочки, где она там оставила твои персональные данные! Я, вообще-то, и не думала о них. Вернулась вчера в три ночи, есть охота, стала подъедать остатки ваших макарон с маслом, от одного вида которых тошнило, а рядом был ноутбук, меня ломало, заглянуть в него или нет, в итоге открыла и увидела твою детскую фотографию, сделанную в больнице…

– Тогда ты и так все знаешь, – спокойно отвечает Оливо.

– Но я от тебя хочу услышать. А также историю про шестьсот слов. Сколько у тебя осталось, чтобы все рассказать?

– Триста семьдесят пять.

– Ну ты, блин, даешь!

Оливо разглядывает ее прекрасное, просто восхитительное лицо. В ней есть что-то от Азы, а в Азе есть что-то от нее. Странно, но это так. И потом, вырез на халате из-за волнения, с каким она расспрашивала, желая все узнать, немного приоткрылся, не знаю, понятно ли объясняю. Немного, к счастью, иначе вышло бы слишком вульгарно и неловко. Однако достаточно, чтобы увидеть кожу цвета слоновой кости в грудной ложбинке. И голубые вéнки вдоль нее. Кожа жесткая и в то же время эластичная, как гомеровский щит[81], как барабан апачей или тетива лука во времена неолита. И на этой коже капелька, уцелевшая под полотенцем, медленно-медленно стекает к халату из хлопка, быстро впитывается в него и исчезает навсегда.

– Однажды ночью я проснулся, – тихо и спокойно, но так, чтобы было слышно, говорит Оливо. – Мне было восемь лет, и я был заперт в багажнике движущейся машины. Я знал, что это наша «фиат-темпра», отец ездил на ней на охоту или на пастбища. В темноте я нащупал мотки веревок для заграждений, канистру с антифризом и машинку для стрижки овец. Овцами пахло, как у нас дома. Я был в пижаме в ромбах, которую мне недавно подарили на Рождество.

«Темпра» – это седан, багажник в нем отделен от салона и открывается только снаружи, значит, мне оставалось просто ждать, свернувшись калачиком, и уверять себя, что скоро куда-нибудь приедем и что как-то шуметь или кричать бесполезно.

Потом я услышал мамин голос в салоне. Она разговаривала с отцом. Не знаю о чем, но папа вел машину и не отвечал.

Вдруг машина остановилась. На передних сиденьях происходило какое-то движение, затем машина снова тронулась и стала так быстро набирать скорость, что меня прижало к стенке багажника. И раздался грохот.

Я сразу догадался, что мы врезались в парапет или барьерное ограждение, потому что услышал сильный металлический скрежет. Потом все вокруг меня закрутилось, и меня тоже подхватило, словно не стало гравитации. Мы падали в пустоту.

Это продолжалось долго. Падение, я имею в виду. Так долго, что я успел подумать о всех местных дорогах, о барьерных ограждениях у глубоких оврагов, о пройденных поворотах, а машина попала во что-то мягкое и тягучее, и я понял, что мы оказались в озере.

Вода сразу же начала заполнять машину – потекла снизу, а потом через замок багажника.

Металлический скелет машины стонал, словно древнегреческие ведьмы или скандинавские колдуньи. Мы тонули, вода расплющивала кузов этого сраного «фиата» так же, как я когда-то в детстве давил под землей панцири жуков-оленей, – вот так тебе и надо, возмездие, глаз за глаз, не знаю, понятно ли объясняю.

«Сейчас папа с мамой выберутся из машины и откроют багажник, – говорил я себе, – помогут мне выбраться, и мы вместе выплывем наверх». Дома придется несколько часов сохнуть, несколько дней приходить в себя от испуга и несколько лет, чтобы забыть все. Но это пройдет.

Однако я не слышал никакого движения в салоне машины, никто не стучал по багажнику и не пытался вскрыть замок.

Вода постепенно заполняла пространство, слышен был только ее шум.

Машина опустилась на дно. Над нами было двадцать или тридцать метров холодной воды четырех или пяти градусов. Примерно такая в декабре температура воды в горном озере на высоте полторы тысячи метров над уровнем моря. Человек может продержаться в ней всего лишь пять или шесть минут, и все же мне казалось, что прошло гораздо больше времени, пока я безрезультатно бился и упирался в крышку багажника руками.

Тогда я вспомнил, как отец шутя называл меня «твердая башка», «дубовая голова», «деревянная макушка».

И я принялся долбить головой.

Я стучал долго и сильно. В самом деле очень долго и очень сильно. От моих ударов головой об обшивку раздавался ужасный грохот. Я слышал, как трещали кости, но боли совсем не чувствовал. Ощущал лишь сильный жар, тепло, это да, но мне было хорошо, было просто замечательно, хотя багажник не открывался. В конце концов благодаря этому теплу я и уснул.

Через два часа машину подняли из озера.

Отец был за рулем, он умер, пристегнутый ремнем безопасности. Мне сказали, что он напоил меня и мать снотворным, посадил нас в машину, заглотнул сам из флакона остатки вещества и, доехав до заранее выбранного места, направил машину в озеро вместе с нами троими.

Меня извлекли из багажника живым или, можно сказать, еле живым. Никто не понимал, как после двух часов пребывания в металлическом багажнике при такой низкой температуре воды я смог выжить. Приезжали врачи и ученые из Норвегии, Японии и Соединенных Штатов, чтобы изучать мою кровь, клетки, жировую массу, нервную систему, кровообращение. Ответа не нашли. Иисус ходил несколько минут по теплой воде озера, а я два часа пролежал в ледяной воде горного водоема.

Тело матери так и не нашли. Озеро большое, в нем есть впадины, подземные течения и все скрывающий глубинный ил. В полицейском протоколе было написано, что, возможно, в холодной воде она проснулась и попыталась выбраться из машины, чтобы освободить меня, но не смогла. Или же погибла сразу при столкновении с препятствием. И в том и в другом случае ее поглотило озеро.

Когда меня привезли в больницу, я с моими жизненными параметрами походил на сурка в летаргическом сне. Если бы не раскроенный череп, меня можно было бы поместить в космический корабль и отправить на Марс, я бы долетел живым.

Кости моей черепной коробки разошлись ровно по линии соединения, разделив голову на две полусферы. И это тоже необъяснимо. Иногда люди умирают от незначительной травмы черепа. У меня же была расколота вся голова.

Меня оперировали, не особо веря в успех. Один, два, три раза. Я был ребенком, они были обязаны бороться за мою жизнь.

Ни одна операция не оказалась успешной, и все же я не умирал. Время шло, а я жил. Отходил от наркоза, врачи качали головой. Я начал заново есть, разговаривать, ходить – с каской на голове, как у велосипедистов или бойцов без правил. Она удерживала вместе половинки моего черепа. Объяснений всему этому не находилось.

Спустя год стало заметно, что кости черепа потихоньку срастались. Я возрождался, и так же, как у младенца, начал затягивается на темечке родничок.

Знаю, о чем хочешь спросить. Ответ – да. До случившегося я был не очень способным ребенком, медлительным, ленивым и вполне счастливым. После всего, что произошло, могу легко учиться и все запоминать, книгу в пятьсот страниц могу прочитать за три минуты и двадцать секунд, стоит услышать незнакомый язык – тут же могу заговорить на нем, но я несчастлив. Понимаю это каждый раз, когда задумываюсь о жизни.

Я никогда никому не говорил об этом и не знаю, почему рассказал тебе, хотя нет – знаю. Сейчас я превысил лимит уже на шестьсот девяносто два слова, устал и хочу спать.

Оливо подтягивает коленки к груди, сворачивается калачиком и закрывает глаза.

Некоторое время он еще слышит тяжелое дыхание Манон – не такое, когда плачут, а такое, когда только хотят заплакать. Затем шуршание ткани – и Оливо ощущает, как его, подобно одеялу, укрывает халат.

Оливо знает, что, если бы мог открыть сейчас глаза, увидел бы ее обнаженной, но это было бы не столь же прекрасно, как то, что происходит сейчас. Разница такая же, как между радостью на охоте, когда попадаешь в зверя, и удовольствием, когда можешь долго любоваться им, пока он не заметит тебя и не убежит целым и невредимым.

Оливо слышит, как она идет к двери и выключает свет.

Под закрытыми веками исчезает его последнее мерцание и наступает теплая темнота, пахнущая сандалом, не имеющая ничего общего с тем мраком в вонявшем овцами багажнике.

Потом Оливо ощущает прикосновение ко лбу ее теплых губ – она наклоняется и целует его, прежде чем уйти.

– Спокойной ночи, Оливо, – шепчет, думая, наверное, что он уже спит. – Надеюсь, таких мерзавок, как я, ты не встречал, и пусть они все будут отныне лучше меня.