Вконец измотанный, с тяжелым сердцем, Канте ехал рядом с Рами по дороге, ведущей вокруг центрального пресноводного озера Кисалимри. Его название, Греш-Ме, переводилось в том числе и как «Безмолвный рот». Хотя на тот момент этот рот был каким угодно, но только не безмолвным.

Вдоль его берегов и на соседних улицах раскинулся огромный жилой лагерь. Какофония голосов сливалась в единый гомон жизни, которая ела, потела и испражнялась. Дымились жаровни. Орали торговцы. Повсюду носились дети, играя в какие-то игры с только им самим понятными правилами. Лица одних были открыты, у других скрыты вуалями. Тряпичные палатки и шатры уже обретали кирпичные стены, словно постепенно врастая в существующую застройку разросшегося города.

То количество людей, что скопилось только в одном этом месте, могло бы полностью затопить немалых размеров город вроде той же Азантийи. И это было лишь одно место из более чем ста. Такое масштабное перемещение огромного населения города в районы, которые считались менее подверженными риску из-за их более прочного подземного основания, спасло миллионы жизней.

Хотя от разрушительных последствий этого мощного землетрясения все равно пострадали сотни тысяч людей. Даже две недели спустя из-под обломков по-прежнему извлекали погибших. Все имперские силы – Парус, Крыло и Щит – работали по всему Кисалимри, наводя порядок, доставляя припасы, охраняя грузы, ремонтируя гавани. К этим работам подключилось и множество простых горожан, способных затмить своим рвением даже представителей этих имперских структур.

Одной из главных причин такого душевного подъема в терпящем бедствие городе стала стена, по которой сейчас пробирались лошади принцев. На ее мраморном фасаде кто-то изобразил пару скрещенных золотых мечей, обрамляющих стилизованную фигуру женщины, сидящую верхом на белом коне. На руках у нее лежал рыцарь в серебряных доспехах.

«Аалийя с телом паладина Регара».

Внизу среди свежих роз трепетно мерцали свечи.

Этот сюжет уже успел распространиться по всему городу – одни такие изображения были любовно и во всех подробностях выписаны, другие наспех намалеваны, а кое-какие выглядели и вовсе непристойно. История о скорбящей императрице, держащей на руках тело своего паладина, воспевалась и в песнях, которые звучали в тавернах и на городских углах, становясь все величественней с каждым присоединившимся к певцам голосом.

При виде этого места поклонения своей сестре Рами заметил:

– Аалийя боялась, что ее постигнет та же участь, что и императора Гая после того катаклизма. Хотя сейчас ей стоит беспокоиться скорее о том, как бы оправдать ожидания людей, взывающих к богине.

Канте пожал плечами.

– В последнее время найдется не так уж много богов, которые за один день спасли бы миллионы жизней. Она пошла на большой риск, начав все это великое переселение в безопасные места. Многие стали считать такую предосторожность пророческой – как будто все боги клашанского пантеона нашептывали ей на ухо, предупреждая о надвигающемся злосчастье.

– В противовес учености чааена Граша и его коллег из Бад’и Чаа?

– Она все равно прислушивалась к ним, – напомнил ему Канте.

– Верно.

– Ты поступил бы так же?

Рами нахмурился, глубоко задумавшись над этим вопросом, а затем вздохнул.

– Ну не знаю… Все, что я могу сказать, – это что я просто счастлив не носить корону. Ее тяжесть представляется мне слишком уж сокрушительной.

Пока они продолжали пробираться сквозь толпу, прозвенел второй колокол Вечери. Пара провела весь день, посещая шатры целителей, которые протянулись на целую лигу вдоль главной дороги к югу от Греш-Ме. Канте и Рами переходили от палатки к палатке, часто останавливаясь, чтобы ободрить, выслушать, помолиться – утешить страждущих, увечных и скорбящих, насколько это было под силу двоим мужчинам в сверкающих доспехах.

В этом смысле Рами произвел на Канте неизгладимое впечатление. Несмотря на свои вельможные замашки, он оказался способен проявить сострадание, которое сияло куда ярче его доспехов. Проходя мимо пострадавших, лежащих в шатрах, он мог мягко польстить, пошутить или пожурить, никогда не отводил взгляда, всегда был готов выслушать страждущего или опуститься у детской кроватки на колени и взять ребенка за руку. Он вроде ухитрялся найти верный подход буквально к каждому встречному, причем с искренностью, в которой не усомнился бы и самый недоверчивый и озлобленный противник императорской власти.

Может, Рами и не хотел носить корону, но он безусловно был принцем. Канте был рад называть его другом.

Сейчас Рами больше интересовал еще один их друг, с которым они расстались в Халендии.

– Есть какие-нибудь известия от Фрелля?

Канте вздохнул.

– Только то, что Азантийя, хотя там и не так уж сильно трясло, пострадала значительно сильнее. Фрелль считает, что поскольку и королевство, и империя понесли значительные потери, сейчас должен наступить период ослабления напряженности.

– А что с Элигором? Нет каких-то указаний на его нынешнее состояние?

– По-прежнему ничего. Пока что.

Тревога в глазах у Рами была вполне оправданна. Когда они сидели за решеткой в королевской темнице, Микейн упомянул, что Ифлелены изобрели какой-то способ ускорить восстановление Элигора. Это и было одной из причин, по которой Фрелль решил остаться в Халендии с Ллирой и Саймоном. Он считал, что там его талантам найдется лучшее применение. Алхимик хотел получить как можно больше сведений про гору под названием Кулак, в пределах которой Элигор спрятал свой ключ, а в библиотеках Халендии хранились самые обширные тексты, относящиеся к этой вулканической вершине.

– Кстати об алхимиках, – добавил Рами. – Этот наш новый гость, Врит, не показал себя более общительным?

– В какой-то степени. Он много чего рассказал о своих коллегах-Ифлеленах. И о том, что узнал в ходе восстановления бронзового тела Элигора. Однако скрывает он гораздо больше.

– Значит, цепи все еще требуются…

– Чем больше, тем лучше. Хотя держать его в качестве чааен-привязанного Пратика и под постоянным присмотром этого человека было хорошей мыслью. Врит вроде уже проникся в нему уважением, что может сослужить нам добрую службу.

Рами улыбнулся.

– Из вынужденных обстоятельств могут возникнуть замечательные дружеские отношения.

Канте протянул руку с седла и стукнул кулаком по колену едущего рядом принца.

– И то правда.

Рами посмотрел на стены цитадели.

– Думаю, нам лучше возвращаться. Уже поздно, а я обещал сыну и дочери посланника Каар-Саура разделить с ними трапезу. В связи с предстоящим восстановлением нам придется в значительной степени полагаться на ресурсы их земель.

– Похоже, тебя ждет долгий вечер…

– А ночь, я полагаю, будет еще длиннее. – Рами взглянул на Канте, приподняв бровь, и в глазах у него промелькнул лукавый огонек. – А то давай, присоединяйся к нам. Как говорится, лишняя пара рук облегчает работу.

Канте протянул ему ладонь.

– У меня только одна, не забывай. И когда мы вернемся, все, что нужно будет сделать этой руке, – найти ближайшую бутылку вина.

* * *

Канте удовлетворенно погрузился в горячую ванну, прогоняя из себя усталость после долгого дня. Он и вправду нашел бутылку вина, которая сейчас стояла на краю широкой ванны, питающейся водой из источника, – достаточно большой, чтобы вместить дюжину купальщиков, и даже достаточно глубокой, чтобы плавать в ней, как в бассейне.

Пар прозрачными капельками оседал на мраморных стенах и стекал со скульптур. Канте откинул голову на каменное изголовье и закрыл глаза, прислушиваясь к звону последнего колокола Вечери.

«Наконец-то…»

Когда он уже задремывал, впереди послышался какой-то неясный шорох. Вздрогнув, принц открыл глаза и выпрямился. Напротив него на краю ванны стояла закутанная в темную ткань фигура. Лицо ее тоже скрывалось за темным платком. Прошлой зимой кое-кто в таком же наряде подкрался к нему по время купания. Его одурманили, похитили и вернули в Халендию, передав в руки Микейну. Это были люди из Братства Асгии – того самого, что устроило засаду в цитадели несколько месяцев назад.

«Похоже, они нашли другой способ проникнуть сюда…»

Убийца угрожающе шагнул вперед. Сквозь ткань прорвались слова:

– По-моему, за мной должок?

Поднявшаяся к голове тонкая рука сдернула темный платок, открыв белоснежную кожу и льдисто-голубые глаза Кассты. Прежде чем Канте успел хоть что-то сказать, та же рука расстегнула крючок, и темный покров соскользнул с ее плеч на пол. Она стояла совершенно обнаженная, слегка расставив ноги и выставив вперед стройное бедро. Соблазнительные изгибы тела переходили в высокую грудь и длинную шею.

Шагнув из складок халата, Касста опустилась в ванну, тряхнув копной черных волос, заплетенных в косу, на которой опять висели пять колокольчиков, и ни один не звякнул – ни при ее появлении, ни когда она плавно погрузилась в воду.

– Крэшна, – прошептала Касста из клубов пара, напоминая, о каком долге идет речь.

Скользнув под поверхностью – серебристая вспышка под темной водой, – она вынырнула над его вытянутыми вперед ногами и возникла перед ним. Вода струилась с ее окутанного паром лица, как будто все это происходило во сне. Когда Касста приподнялась повыше, соски ее грудей коснулись его груди, а губы приблизились к его губам.

– Рисийки всегда платят свои долги…

Канте с трудом сглотнул, чтобы обрести дар речи.

– Не хочу показаться занудой, но вообще-то за тобой два долга.

Ее глаза блеснули от такой перспективы.

– Правда, в промежутке мне, скорей всего, придется слегка отдохнуть, – признался Канте.

Она многообещающе прикоснулась губами к его губам.

– Да, это уж точно…