Что же было раньше – яйцо или курица?

Дилемма, над решением которой столетиями бились лучшие умы, невольно пришла сыщику на ум в расследовании зубатовского дела.

Кража, приведшая к ненамеренному убийству?

Убийство, отягощенное воровством?

Или и то и другое сразу?

Митя предавался утренним размышлениям, сидя на кухне и вертя в руках сваренное вкрутую яйцо. Оно, в общем-то, нечаянно и спровоцировало внутреннюю полемику.

Однако ж с какой стороны ни разбивай яйцо – результат будет один. Митя стукнул его о край тарелки и начал снимать скорлупу. Так и в деле: приходится снять кучу шелухи, прежде чем доберешься до сути.

Категория первичного преступления сейчас не так важна. Мотив. Вот ключевой момент.

Если мотив был исключительно корыстным (кольцо), то убийство, вероятно, случилось неумышленно. Зубатова не захотела отдать артефакт, за что и поплатилась жизнью.

А если кража кольца была лишь для отвлечения внимания, а мотив был совершенно иным?

Зависть? Есть люди богаче, моложе, облеченные властью. Не похоже.

Месть? Уже теплее. Старушка, упокой Диос ее душу, отличалась острым языком, и шутки ее не всегда были добрыми. Взять, к примеру, прошлогоднюю историю с офицером… как его там?.. Кобылиным. Где он, кстати, что с ним? Вся Москва смеялась, когда он в темноте Зубатову принял за предмет обожания и пытался поцеловать. Конфуз был забавный, да сейчас почти забылся. А Кобылин? Репутация, считай, погублена. Никто о боевых заслугах не думает уже, зато анекдот про лобызание с мумией наверняка до сих пор припоминают. Офицера надо бы проверить. Так, на всякий случай.

Ревность? Даже и говорить смешно. Хотя ревность, она ж не только по влюбленности случается? Дети, бывает, тоже ревнуют – или мать к отцу, или деда к братьям-сестрам, что им больше внимания достается. Кого-то Дарья Васильевна участием обделила? Так она, судя по разговорам, всех обделяла.

Крайняя аффектация, вызванная личными мотивами? А ведь подходит. Преступник в глубоком душевном волнении пробирается к жертве среди ночи, вступает в горячий спор по безотлагательному делу жизни и смерти, в пылу дискуссии применяет кочергу, в помрачении срывает перстень с пальца как трофей и в экзальтации убегает в ночь. Наутро смутно помнит произошедшее.

Картина в голове получилась настолько яркая, что Митя на пару секунд замер, а затем снова вернулся к яйцу. Противная шкурка прилипла к белку и никак не хотела отслаиваться.

Так, а если развернуть ситуацию навыворот? Бездушный расчет, возможно, подкрепленный хорошей мздой? То есть хладнокровное убийство своими или же наемными руками? Преступник в здравом уме и твердой памяти пробирается к жертве среди ночи, бесстрастно оглашает приговор по «правосудному» делу жизни и смерти, спокойно применяет кочергу, снимает перстень с пальца как трофей и не торопясь уходит в ночь. Наутро помнит все в подробностях или излагает их заказчику.

Картинка опять же получилась колоритная и убедительная. И в обеих ситуациях проклятый перстень оборачивался трофеем. Что ж, за это можно было зацепиться.

А еще… Митя не мог не вспомнить громкое прошлогоднее дело о серийном душегубе. Кто знает, не примешан ли тут похожий типаж. Если преступление кажется странным и нелогичным, вполне возможно, за ним стоит человек с неведомой пока мотивацией.

Митя разрезал яйцо ножом. Ну надо же – двухжелтковое. В деревне, где вырос Самарин, получить такое считалось к удаче.

Удача никогда не помешает. Так что Дмитрий не без удовольствия съел хорошую примету, посыпав крупной солью, и отправился на оглашение завещания в контору поверенного Утешева.

* * *

Те же лица, вид сбоку.

Категорию особо приближенных родственников Митя определил еще на похоронах и потом обсудил с коллегами и Соней.

Само собой, Хауды. Энергичная Клара Аркадьевна, безвольный Петр Алексеевич и шестеро их разновозрастных отпрысков. Те, что пошли характером в мать, сейчас носились по кабинету поверенного, сшибая стулья. Те, что в отца, – чинно сидели на пока еще не пострадавших предметах мебели.

«Альцгеймер, Паркинсон и сенильная деменция». Прислуга. Все трое здесь, сидят в отдалении, держатся друг за друга.

«Африканский акробат», как метко нарекла его Соня, расположился слева, через кресло. Тропическая экипировка никуда не делась, разве что цвета уже не такие траурные. Расслаблен, как сжатая пружина, чистит ногти маленьким ножиком.

Отец Иларион с семейством – супругой и дочкой. А он что тут делает? Тоже родня? Или духовник? Менее всего Митя мог представить покойную Зубатову в храме. Но кто ж ее знает? Отец Иларион выглядел бесстрастным, а вот женщины его опять были закутаны с ног до головы и казались слегка отрешенными.

Остальные – массовка, как в кинематографе. Какие-то разные люди малопримечательной внешности. Надо будет потом взять полный текст завещания у стряпчего Утешева и проверить всех.

Утешев тоже здесь. Он сегодня глашатай, основное действующее лицо. Собран, спокоен, но поглядывает на часы.

На последних секундах до объявленного времени в комнате возникла дама, прозванная Соней «прекрасной злодейкой». Митю после похорон это признание очень повеселило. Как будто Соня могла подумать, что он проникнется восточной красавицей. Да и красавица ли там, под покрывалом-то?

Дама, как и на погребении, появилась как бы из ниоткуда, сопровождаемая ореолом загадочности и слугой-азиатом и занавешенная от посторонних глаз густой вуалеткой.

Формы у «злодейки», надо признаться, были недурные. И походка – грациозная, плавная. Надо быть совсем евнухом, чтобы не обратить внимания, когда рядом с тобой медленно проплывает такое… видение. Высокая грудь, обтянутая темно-бордовым шелком, тонкая талия, острый подбородок, просматривающийся под черным кружевом… И запах…

Как-то раз Митя по службе попал на Сухаревский рынок, в восточные ряды, торговцы которых были все как на один манер – маленькие, круглолицые и улыбающиеся. Но даже не эта их одинаковость поразила сыщика, а запахи диковинных растений, плодов и трав – пряные, густые, заморские. Такие, которые и не знаешь, с чем сравнить, потому что никогда ничего подобного не чуял. Вот какой-нибудь ладан или там пион пахнут привычно, по-свойски. Коричный порошок, который Дмитрий приноровился подсыпа́ть в кофий, и тот кажется почти родным, а это… иное. Пальмы и баобабы, звероящеры и гигантские кальмары, хищные цветы и обжигающие нутро перцы и… черт знает что еще там водится. Весь непознанный зверино-экзотический букет был в этом странном, чарующем и притягательном запахе.

Или на то и было рассчитано?

В том, что «прекрасная злодейка» прибыла именно с Востока, Митя даже не сомневался.

Между тем дама опустилась в кресло где-то справа от Самарина, а поверенный Утешев, одернув полы черного сюртука, изрек:

– Ну что ж, господа, раз все в сборе, давайте приступим к оглашению последней воли усопшей Зубатовой Дарьи Васильевны.

Кирилл Акимович вскрыл пухлый конверт, на котором уже погас огненный знак каленой печати, и вытащил стопку листов.

Видимо, чтение будет долгим. Митя раскрыл блокнот и пару раз черкнул карандашом, проверяя остроту.

– Дорогие мои наследники! Пришло время передать вам свои последние слова мудрости, поелику предыдущие мои наставления не всегда достигали цели. Жизнь была щедрой ко мне, и теперь, когда я ухожу в вечность, хочу, чтобы мои скромные дары стали источником благополучия и радости для моих потомков…

Читал Утешев, надо отметить, проникновенно, с чувством, так что некоторые дамы немедленно достали платки и приложили к глазам.

– …последней волей завещаю своему дражайшему родственнику Хауду Петру Алексеевичу виноградник в крымском Магараче и винную лавку на Пятницкой улице, в кою поставляется его продукция…

Будущий владелец виноградника приподнял углы губ на миллиметр. А «африканский акробат» неожиданно громко хмыкнул, отчего удостоился яростного взгляда от обернувшейся супруги Хауда Клары Аркадьевны. «Акробат» опустил голову и сделал вид, что он ни при чем.

– …дражайшему родственнику Ягодину Поликарпу Игнатьевичу завещаю Карачаровские ко-нюшни…

Кто-то из впереди сидящих нервно икнул, предположительно – будущий конезаводчик. И, видимо, от внезапно свалившегося счастья. А Митин загорелый сосед снова то ли хмыкнул, то ли хрюкнул, а потом нервно закашлялся в кулак.

«Да он же смеется! – вдруг понял сыщик. – Интересно, что его так развеселило?»

– …дражайшему родственнику, настоятелю храма Святого Орхуса отцу Илариону Воронину дарую мою владетельную долю в увеселительном клубе «Четыре коня» в Брюсовском переулке…

«Акробат» снова усердно закашлялся, и с первых рядов донесся елейный голос Клары Аркадьевны. Кислым сарказмом, который едко пропитал ее слова, можно было разъесть кресло под Митиным соседом через кресло. А взглядом, которым одарил нарушителя спокойствия отец Иларион, – заодно и сжечь.

– Может, вам водички испить, любезный Лазарь Платонович? Нездоровится?

– Спасибо, Клара Аркадьевна, – просипел господин. – Извините за неуместные звуки, воздух тут… зело спертый.

Утешев, которого прервали посреди речи, тоже деликатно кашлянул в кулак и продолжил:

– Смею заметить, что к некоторым… дарам прилагаются дополнительные условия, оглашать которые публично, я полагаю, сейчас будет несообразно моменту в виду (Утешев покосился на «акробата»), в виду…

– …ограниченности вакантного времени присутствующих, – подсказал кто-то из первых рядов. – Частные вопросы решим позже, кулуарно. Все согласны?

Собравшиеся одобрительно закивали. Сразу видно – большая, дружная, любящая семья.

– Продолжу, с вашего позволения. – Утешев перевернул лист. – Моей дражайшей родственнице Аделаиде Юрьевне Симе передаю управление фондом вспомоществования Раменскому приюту для девочек-сирот, с надлежащим вознаграждением…

По дернувшемуся чуть вверх подбородку «прекрасной злодейки» Митя понял, что речь идет о ней.

А как же сосед? Тот сполз вниз, закрыв рот руками. Плечи его безмолвно тряслись. Что здесь-то смешного? Благое же дело.

Выражение лица Аделаиды Симы под вуалью было неразличимым, но Дмитрий буквально ощутил, что несчастное кресло под соседом сейчас рассыплется в труху.

– …моему дражайшему родственнику Зубатову Лазарю Платоновичу дарую яхту «Персефона»… в качестве подарка на его свадьбу, которой до́лжно состояться не позже, чем через год после сего оглашения…

«Акробат» замер, перестал трястись и выпрямился. Процедил сквозь зубы: «Ну, бабуля…» То ли с восхищением, то ли с яростью.

«Ну что, теперь не смеешься?» – подумал Митя с неожиданным для себя самого злорадством. Соседа новость явно не обрадовала. А вот не надо рыть другим яму.

После этого хихикать он уже перестал – то ли обдумывал свой «подарок», то ли веселые поводы на этом закончились. Сыщик старательно фиксировал в блокнот все услышанное. Состояние у старушки Зубатовой и вправду оказалось изрядным. Досталось всем – и дары родне, и памятные сувениры друзьям, и пожизненное содержание прислуге (Митя на этом моменте облегченно выдохнул). И всем детям со всех многочисленных родовых ветвей, даже тем, кто пока находился в утробе, старушка положила приличную сумму на жизненное обустройство по достижении восемнадцати лет.

Список вышел длинным, так что к концу его Митя слегка заскучал. И когда внезапно услышал свою фамилию, вначале подумал, что ошибся.

– …Самарину Дмитрию Александровичу, начальнику Убойного отдела Московской Сыскной полиции, завещаю родовой перстень с рубином, именуемый «Оком Орхуса»…

Твою ж кавалерию! От неожиданности сыщик чуть не выругался вслух. Это что – шутка?

– Что? Да как же это? – раздался звучный голос Клары Аркадьевны.

– Ерунда какая-то, – поддержал другой голос, басовитый. – Да кто он такой вообще?

Шум нарастал.

– Господа, прошу вас. – Утешев промокнул салфеткой запотевшие залысины. – Я почти закончил. Остальное же свое имущество, движимое и недвижимое, я волей своей дарую Басманному приюту для братьев наших меньших. Ибо для вас, дорогие мои наследники, нет большей ценности, нежели взаимопонимание, поддержка, труд и единство. А у тварей божьих – лапки, им деньги нужней. С любовью и благословением, Дарья Васильевна Зуба-това.

Утешев громко выдохнул. А родственники загудели как стая ос.

– Ну, бабуля, уж благословила так благословила!

– Приют для животных… Это ведь можно оспорить, да?

– Да все можно оспорить! Кстати, кто этот Самарин, черт возьми?

– Это полицейский, что ее дело об убийстве ведет.

– Вот это поворот! Так, может, он сам ее… того? И колечко прихватил!

– Я его видела! Сзади сидел! Чернявый такой. Сейчас мы его допросим. А то ишь выдумал…

Ощущая всей кожей нарастающее недовольство, в котором солировала горластая Клара Аркадьевна, Митя сделал самое разумное, что совершил бы на его месте любой рассудительный человек. Пусть даже и представитель власти. Пусть даже при табельном оружии.

Удрал.

Выскочил на крыльцо, пытаясь как-то прийти в себя и осмыслить произошедшее за последние минуты. Это что же теперь выходит, он тоже подозревае-мый?

– Похоже, вам надо выпить.

«Африканский акробат» стоял на тротуаре, засунув руки в карманы и запрокинув лицо к солнцу.

– Я на службе, – механически ответил Митя.

Зубатов прислушался к звукам, доносящимся из-за закрытой двери. Дребезжащий тембр Клары Аркадьевны отчетливо заглушал остальные голоса: «Кажется, он выскочил на улицу! Надо там посмотреть!»

Лазарь Платонович покосился в сторону ближайшей подворотни и мотнул головой:

– Бежим!

И они побежали.