Вечерний холод пробирал до костей.

Семен Величко ждал у служебного входа, переминаясь с ноги на ногу и пряча руки в карманы куртки.

Его дядя, Магистр Леопольд Величко, стоял у черных служебных машин, провожая своих коллег. Магистр Журавлев, даже на улице, не мог успокоиться и что-то говорил ему, энергично размахивая руками.

Демидов и Воронцов, безмолвные тени, уже сидели в темном салоне автомобиля.

Наконец, дверцы захлопнулись, и машины бесшумно отъехали, растворяясь в вечерних сумерках. Леопольд на мгновение остался один, глядя им вслед.

Затем он резко развернулся и направился прямо к племяннику. Лицо его было строгим, официальным, лишенным всяких родственных чувств.

— За мной! — бросил он на ходу, даже не останавливаясь.

Семен поспешил следом, едва не споткнувшись.

Они поймали такси. Всю дорогу молчали. Тишина в салоне была тяжелой, гнетущей.

Семен ежился под холодным, оценивающим взглядом дяди, который тот бросал на него время от времени. Чтобы не встречаться с ним глазами, он отвернулся и смотрел в окно, на пролетающие мимо фонари, бездумно считая их.

Когда такси остановилось у его стандартной панельной девятиэтажки, Семен засуетился, вылезая из машины. Дядя молча расплатился с водителем и вышел следом.

Они молча вошли в тускло освещенный подъезд, пахнущий сырым бетоном и чем-то неопределенно-кислым.

Лифт, откликнувшись на вызов с дребезжащим вздохом, медленно потащил их на седьмой этаж. Всю дорогу они молчали, и эта тишина давила на Семена тяжелее гранитной плиты.

У двери своей квартиры он долго не мог попасть ключом в замок, пальцы не слушались от волнения.

— Дядя Леопольд, ты уж прости за беспорядок, я не ждал гостей… — пробормотал он, наконец справившись с замком и распахивая дверь.

Он шагнул внутрь и щелкнул выключателем.

Тусклая лампочка под потолком озарила типичную холостяцкую берлогу молодого лекаря.

Стопки книг и медицинских свитков громоздились на полу, на единственном кресле и на маленьком кухонном столе.

Пустые кружки из-под кофе стояли повсюду. На спинке стула висел его рабочий халат. Это был не свинарник, а скорее хаос человека, для которого учеба и работа полностью вытеснили быт.

— Вот… я же говорил… — смущенно пробормотал Семен, застыв на пороге. — Работа, дежурства, совсем нет времени на уборку…

Но дядя поднял руку, останавливая его сбивчивые извинения. И вдруг лицо его преобразилось — строгая, официальная маска слетела, морщины вокруг глаз разгладились, а в самих глазах зажглись теплые, знакомые огоньки.

— Еле отбился от них! — выдохнул он с неподдельным облегчением. — Хотели тащить в «Муромец», праздновать успешное начало проверки. Журавлев уже предвкушал, как будет меня поить коньяком.

Он шагнул вперед и крепко, по-медвежьи, обнял опешившего племянника.

— Как же я по тебе соскучился, Сёма!

Через пять минут они уже сидели на маленькой, уютной кухне Семена, заставленной барахлом.

Леопольд, сняв строгий пиджак и оставшись в простом свитере, выглядел как обычный, уставший после долгой дороги человек. Атмосфера, до этого наэлектризованная и холодная, стала теплой, почти домашней.

Они пили горячий чай с мягкими баранками.

— Ну, рассказывай, как у тебя дела? — спросил Леопольд, отхлебывая из большой, видавшей виды кружки.

— Отлично! — тут же оживился Семен, его щеки зарделись от удовольствия. — На работе все просто в гору идет. Игорь Степанович меня хвалит, сложные случаи доверять начал. И знаешь, благодаря кому? Разумовскому! Он гений, дядя! Настоящий гений!

Магистр Величко поставил кружку на стол. Его взгляд стал внимательным, цепким. Он слегка прищурился.

— Разумовскому? Держался бы ты от него подальше, Сём.

— Да, нет! Илья — гений! — Семен подался вперед, его глаза горели неподдельным восторгом. — Он так помогает с пациентами, объясняет такие сложные случаи, что я за последний месяц узнал больше, чем за весь прошлый год на скоряке! Он… он настоящий лекарь!

Леопольд слушал, и улыбка медленно сползала с его лица. Он помрачнел.

— Этот твой Разумовский в большой беде, Сёма. Журавлев… он приехал сюда, чтобы его утопить.

— Почему⁈ — Семен чуть не подавился чаем. — Что Илья ему сделал? Он же жизни спасает!

— Точно не знаю. Не могу залезть в голову к Журавлёву, — дядя покачал головой. — Но я точно знаю одно — он не уедет, пока не добьется своего. Я слышал, как он говорил об этом Воронцову, когда думал, что я не слышу.

— А чего он хочет добиться? Отстранить от работы? Лишить ранга?

— Я же сказал — не знаю. Но явно ничего хорошего для твоего молодого наставника.

— Дядя Леопольд, ты можешь узнать? — Семен наклонился вперед через стол, его голос стал серьезным и настойчивым. — Пожалуйста. Это архиважно!

Магистр Величко долго смотрел на племянника, на его горящие тревогой глаза. Затем он перевел взгляд на свои руки, лежавшие на столе, и задумчиво постучал пальцами по клеенке.

— Попробую. Но ничего не обещаю. Журавлев хитер и скрытен, даже с самыми приближенными. Но я постараюсь что-нибудь разузнать. Для тебя.

* * *

Я бежал за Фырком по пустынным ночным коридорам больницы. Тусклый свет дежурных ламп отбрасывал мою длинную тень на линолеум.

Мое сердце колотилось в груди от дурных предчувствий, но мозг, как всегда в экстренной ситуации, оставался холодным и ясным.

Несоответствие в документах. Эта фраза крутилась в голове, как заевшая пластинка.

Что они могли найти? Где я мог наследить? Так, по порядку. Мозг начал лихорадочно перебирать события.

Борисова? Нет, там все было чисто. Я лишь защищался, ее арестовала полиция. Моего имени в протоколах практически нет. Показания я дал такие, что не подкопаешься — чистая самооборона, без особой магии.

Мкртчян? Операция без санкции, применение экспериментального магического препарата… Нет, стоп. Кобрук и Киселев сказали, что прикрыли меня. История болезни переписана так, что комар носа не подточит. Шаповалов все взял на себя.

Тогда что? Что еще было?

Я прокручивал в голове последние недели. Каждая операция, каждый пациент… Я всегда старался действовать в рамках протокола, даже когда нарушал его.

Записи вел идеально. Неужели где-то все-таки допустил ошибку? Забыл поставить подпись? Неправильно указал дозировку?

Одна пропущенная запятая в истории болезни может стоить карьеры. И они это прекрасно знают. Они ищут именно такую, мелкую, но фатальную ошибку

Фырк, несшийся впереди голубой, расплывчатой молнией, резко затормозил у неприметной двери в административном крыле.

— Вот здесь! — его мысленный голос был полон паники. — В этом кабинете зависал старший статистик! Он только что вышел! Минут двадцать назад, я видел! Но он собрал на тебя целую папку, двуногий! С закладками!

Я дернул ручку. Заперто.

— Черт! — вырвалось у меня. Я снова дернул, с силой, но старый замок даже не шелохнулся. — Вот же… из всех моментов, когда можно было соблюдать протоколы безопасности… Фырк, можешь открыть?

— Я же не материальный! — возмутился он, подлетая к моему уху. — Не могу воздействовать на физические предметы! Только коротким тычком. Я же тебе сто раз говорил! Я могу только проходить сквозь них!

Я смотрел на замок, мозг лихорадочно перебирал варианты. Взломать? Слишком шумно и медленно.

Найти ключ? Невозможно. Где его искать? Да и опять же вопросы. Это все медленно и вызывает подозрения.

Ждать утра? Самоубийство. Утром эта папка уже будет лежать на столе у Журавлева.

Стоп. А что если…

Идея, сумасшедшая и абсолютно нелогичная, вспыхнула в голове.

— Помнишь, как я придавал тебе импульс, после того как мы синхронизировались? — мысленно спросил я, поворачиваясь к нему. — Я концентрировал «Искру» и ты становился осязаемым. Давай попробуем то же самое, но с замком!

— Ты спятил? — Фырк в ужасе покрутил невидимым пальцем у виска. — Это же совсем другое! Одно дело тыкать в предмет и совсем другое его держать и поворачивать! Пробить своей астральной тушкой кусок мертвого, плотного железа! Ты хочешь, чтобы я расщепился на атомы⁈ Это как нырять в воду и в бетон! Разницу чувствуешь?

— Просто попробуй, — настаивал я, чувствуя, что это наш единственный шанс. — Не нужно пробивать. Пройди через дверь наполовину, чтобы твоя передняя лапка оказалась с той стороны, прямо у защелки замка. А самый кончик задней лапы оставь здесь. Я дотронусь до него и передам тебе силовой импульс. Небольшой, направленный.

Фырк долго ворчал, ругался, называл меня двуногим живодером и садистом, но в итоге подчинился.

Он медленно, с видимой неохотой, начал вплывать в деревянную поверхность двери. Это выглядело сюрреалистично — бурундук, постепенно исчезающий в текстуре старого дерева, словно призрак.

— Давай, только аккуратно! — пискнул он, когда его голова уже скрылась с той стороны. — Это больно, между прочим! Ощущение, будто меня через мясорубку протаскивают!

Я увидел то, что мне было нужно — крошечный кончик его задней лапки, буквально миллиметр пушистого меха, торчал с моей стороны двери. Я осторожно дотронулся до него указательным пальцем.

Так. Сосредоточиться.

Я закрыл глаза, концентрируя всю свою «Искру» в одной точке, на кончике пальца.

Не сила. Точность. Короткий, резкий, как укол иглы, выброс энергии.

Щелк!

Звук был тихим, почти незаметным, но в ночной тишине он прозвучал как выстрел.

— Получилось! — Фырк пулей выскочил из двери, подпрыгивая на месте от восторга. — Ура! Я взаимодействовал с материальным миром! Я открыл замок! Скоро смогу девчонок за булочки трогать!

— Только с моей помощью, — усмехнулся я, поворачивая ручку и открывая дверь.

— Зануда!

В кабинете пахло пылью, бумагой и дешевым кофе.

На столе, освещенном лунным светом из окна, лежали две папки. Одна — толстая, почти разваливающаяся, с надписью «Общий отчет. Муромский филиал».

Вторая — тонкая, в строгой синей обложке, без всяких надписей.

— Вот эта! — Фырк тут же указал на синюю. — Я видел, как этот очкастый статистик ее отдельно откладывал! Он над ней пыхтел последние два часа!

Я взял в руки синюю папку. Она была легкой, но казалась тяжелее свинца. Открыл первую страницу. Пробежался глазами по строчкам, по датам, по заголовкам. И почувствовал, как внутри все холодеет.

Это было не просто несоответствие. Это был смертный приговор моей карьере. И, возможно, не только ей.

* * *

Магистр Журавлев шел по гулким коридорам Муромской больницы, сжимая под мышкой тонкую синюю папку. Он чувствовал себя охотником, загоняющим зверя.

Настроение было превосходным. Наконец-то. Наконец-то он прижмет этого выскочку, этого неконтролируемого подмастерье Разумовского.

Он специально пришел на разбирательство один, отослав Демидова и остальных под предлогом проверки финансовой отчетности.

Триумф — это блюдо, которое не хочется ни с кем делить. В небольшом совещательном кабинете уже собрались все вызванные.

Атмосфера была наэлектризована до предела. Анна Витальевна Кобрук сидела с идеально прямой спиной и лицом, высеченным из камня.

Рядом с ней — Киселев, перед которым лежала собственная пухлая папка с документами, готовый к бюрократической войне.

Чуть поодаль, сжав кулаки так, что побелели костяшки, сидел мастер-целитель Шаповалов. И, возле него, — сам Разумовский. Молодой, невозмутимо спокойный, он смотрел прямо на дверь, встречая взгляд Журавлева без тени страха.

«Моя кость в горле, — подумал Журавлев, чувствуя, как внутри разгорается злорадное предвкушение. — Ну ничего. Сейчас ТЫ этой костью и подавишься».

Он прошел к столу и сел во главе, на единственное кресло с высокой спинкой, подчеркивая свой статус. Медленно, с наслаждением, он положил синюю папку прямо перед собой.

Оружие на столе.

— Рад, что все собрались, — начал он елейным, обволакивающим голосом. — Правда, радость моя на этом, к сожалению, заканчивается. В ходе нашей… инспекции… были выявлены некоторые, скажем так, вопиющие несоответствия в работе вашего хирургического отделения. Вы все будете отстранены от целительской практики до дальнейшего разбирательства.

Он сделал паузу, давая своим словам впитаться в гнетущую тишину.

— Можно хотя бы узнать, в чем конкретно нас обвиняют? — холодно, чеканя каждое слово, спросил Киселев.

— Конечно! — Журавлев расплылся в улыбке. — Например, в том, что вы доверили Подмастерью, — он ткнул пальцем прямо в Разумовского, — самостоятельно проводить сложнейшие операции! Что является грубейшим нарушением устава Гильдии!

— Исключено! — Кобрук вскочила со своего места. — Все операции, о которых вы говорите, проводил лично Мастер-целитель Шаповалов! Разумовский лишь ассистировал!

— Подтверждаю, — глухо пробасил Шаповалов. — Вот этими руками.

— Правда? — Журавлев приподнял бровь, его улыбка стала еще шире. Он медленно открыл синюю папку. — Игорь Степанович, вы, должно быть, великий целитель. Настоящий магистр телепортации. Вы умеете находиться в двух местах одновременно?

Он вытащил из папки два листа и положил их на стол рядом.

— Вот, операция у пациента Мурадяна. Трепанация черепа. Проводил Мастер-целитель Шаповалов, ассистировал Подмастерье Разумовский. Дата, время, подписи. А вот, — он положил рядом второй лист, — экстренная операция у пациентки Седаковой. Разрыв селезенки. Проводил Мастер-целитель Шаповалов, ассистировал Целитель третьего класса Зубов. Время… совпадает с операцией Мурадяна.

Он откинулся на спинку кресла, наслаждаясь гробовой тишиной и растерянностью на их лицах.

— И это только начало. У меня тут еще несколько таких… пар. Смирнова и Петренко. Тоже одновременно. Как вы это объясните, господа целители?

— Все документально подтверждено! — уверенно ответила Кобрук, ее голос звенел сталью. — Операции у пациенток Седаковой и Петренко были экстренно приостановлены для оказания помощи в более тяжелых случаях! Протокол это позволяет!

— То есть Мастер Шаповалов каждый раз бросает одного пациента на столе, чтобы побегать на операции к Подмастерью Разумовскому? — Журавлев саркастически приподнял бровь. — Весьма необычная методика обучения.

— Это были экстренные, уникальные случаи! — Шаповалов попался на крючок, его лицо побагровело. — Меня вызывали как старшего, я брал с собой Разумовского для обучения! Он — талант, я его натаскиваю!

«Попались! — мысленно возликовал Журавлев. Именно этой реакции он и добивался. Они начали оправдываться, а значит — признали, что ситуация была нештатной.»

— Правда? А у меня совершенно другие сведения, — он откинулся на спинку стула, наслаждаясь моментом.

Он откинулся на спинку стула, медленно поднял голову и, не оборачиваясь, громко крикнул в коридор:

— Заходи!

Дверь со скрипом отворилась.

В кабинет неуверенно вошла молодая медсестра — высокая блондинка с большими, испуганными голубыми глазами. Она сжимала в руках край своего белоснежного халата, костяшки пальцев побелели от напряжения.

«Внушительный экземпляр, — отметил про себя Журавлев. — И податливая, судя по нашему утреннему разговору. Может, после этого триумфа удастся пригласить ее на бокал шампанского вечером.»

— Эта девушка, — он театрально обвел ее рукой, — и еще ряд опрошенного медицинского персонала утверждают обратное.

Журавлев сделал паузу, наслаждаясь эффектом разорвавшейся бомбы.

— Они утверждают, что это Подмастерье Разумовский проводил те самые сложнейшие операции. А вы, Мастер Шаповалов, лишь ассистировали!

Тишина в кабинете стала осязаемой, плотной, как вата.

Кобрук побледнела, ее губы сжались в тонкую, белую линию. Шаповалов вскочил, опрокинув стул, его лицо налилось кровью.

— Это ложь! Гнусная, подлая ложь!

— Сядьте, Мастер Шаповалов, — ледяным тоном приказал Журавлев. Он медленно обвел взглядом их ошеломленные лица.

«Глупцы, — подумал он, смакуя момент. — Они все еще думают, что могут выкрутиться. Не понимают, что игра уже окончена. Утром я лично допросил эту девчонку. Она раскололась за пять минут. Запела соловьем — и про то, кто на самом деле оперировал, и про то, как эта железная леди Кобрук собрала их всех и под страхом увольнения запретила болтать. Это конец».

— За то, что вы сознательно покрывали и доверяли сложнейшие вмешательства неопытному Подмастерью, — продолжил он, — подвергая жизни пациентов смертельной опасности, вам всем грозит полное отстранение от службы. Без права и возможности дальнейшей практики. Это конец карьеры.

Он повернулся к дрожащей медсестре.

— Ну же, девочка, не бойся. Расскажи уважаемым Мастерам, что именно ты видела своими глазами…