75 000 лет назад,

земли современной Германии

Джун заблудился. Снова. В одной руке он сжимал копье с толстым древком, в другой — метательные камни, и отогнал укол страха, пронзивший тело.

Его тревожило не одиночество. Он впервые вышел на охоту с кланом. И ему хотелось проявить себя.

Сперва Джун не отставал от охотников: шагал широко и легко, не сводя глаз со спины идущего впереди. Но, как это слишком часто бывало, его отвлек птичий крик, и он отбился от своих, чтобы найти птицу, а может, и поговорить с ней. Кто-то выкрикнул его имя — так далеко и глухо, что он едва расслышал. Он, конечно, не отозвался. Голоса Прямоходящих спугнули бы птицу, если она еще не улетела. Он присел на корточки в подлеске, затаил дыхание и замер надолго... еще дольше... но птица умолкла.

Поищу ее, когда снова здесь окажусь.

Он встал. Расставив ноги, навострив слух, он повертелся на месте и с ужасом понял, что не узнает, где находится. И не слышит, как его сородичи-охотники движутся по Оленьему следу.

Я забрел дальше, чем думал.

Он поспешил прочь, шурша листьями и рыхлой землей, в надежде отыскать Олений след или отпечатки ног своего клана, но не нашел ни того, ни другого и крикнул. Звук резко и одиноко прокатился меж деревьев.

Ответа не было.

Они не могли уйти далеко. Уже, должно быть, заметили, что меня нет.

Он обхватил себя руками, внезапно похолодев, и вскинул голову. Солнце сильно сместилось. Вместо того чтобы встревожить, это его успокоило.

Подожду здесь, пока не вернутся.

Он присел, порылся в густом лесном подлеске, съел несколько червей и стал ждать. Никто не приходил. Он крикнул еще несколько раз, но в ответ слышалось лишь жужжание насекомых, змеиный шорох да беличья перебранка.

Пойду туда, где Олень.

Он знал, куда направлялось стадо, потому что не раз следовал за ним до самого пастбища, где олени, полагая себя в безопасности, лакомились свежей молодой травой. Джун побежал трусцой по тропе, которая, как он надеялся, приведет к ним, высматривая следы, прислушиваясь в ожидании шелеста одетых в шкуры тел, когда охотники с добычей продираются сквозь густой кустарник. Наконец, позже, чем он ожидал, Джун нашел Оленью тропу, но стадо не остановилось на привычном месте. Должно быть, они почуяли, что за ними следят — охотники были шумными, — и ушли на каменистую осыпь, словно зная, что там не останется следов. Так и вышло. Джун мог либо брести дальше, пока снова не наткнется на тропу клана, либо возвращаться к стоянке.

Он взглянул на Солнце, но его уже скрыли тучи.

Он присел, устроившись в ожидании. Никто не удивится. Он часто возвращался поздно, с рассказами о своих вылазках вместо охапок мяса, чтобы накормить клан. Они давно бы изгнали его, заставив выживать в одиночку, но его мать была целительницей и не позволила бы этого. Она учила его, чтобы он занял ее место, когда одеревеневшие суставы и слабеющее зрение не позволят ей больше исполнять свой долг. Хворобы его не интересовали, но он понимал, что должен исполнять хоть какой-то долг, иначе лишится защиты племени. Поэтому он помогал ей, когда не удавалось уклониться, и выучил ровно столько о травах, припарках и компрессах, чтобы его терпели.

Но сейчас это ему не помогало.

Ждать нельзя.

Он вскарабкался на пригорок, отыскал знакомый знак и двинулся к нему по лесной земле, усыпанной всяким сором. Задрав голову и прикрыв глаза, он вслушивался в россыпь пьянящих запахов. Шипение он услышал, но счел его лишь фоном для своих блуждающих грез. К тому мигу, когда от этого звука у него напрягся загривок, а глаза распахнулись, было уже поздно.

Змея!

Джун ткнул копьем, чтобы напугать, а не убить, но промахнулся. Змея — нет. Размытое движение, и боль обожгла тело Джуна. Он глухо рухнул на землю, а Змея ускользнула прочь. Джун попытался встать, но тут же снова повалился на землю.

Поползу по тропе. Охотники увидят меня на обратном пути. Лоб покрылся потом. Впрочем, хищники тоже.

Он юркнул под облепленное землей сплетение корней исполинского дерева, разделив уютное местечко с червями, слизнями и пауками.

Крикну, если кого-нибудь услышу.

Он подавил боль и порылся в наплечной сумке. Неудивительно — он забыл пополнить запас снадобий. Джун попытался сморгнуть пыль из глаз, а потом потер их самым чистым местом на грязном пальце. Он размышлял, что делать, пока лодыжка распухала, становясь толще икры, и по телу разливался жар. Все вокруг закружилось, веки отяжелели. Чем больше он силился думать, тем сильнее стучало в голове. Он подтянул ноги к груди, представляя, как яд Змеи растекается у него внутри.

Как остановить его, пока он не остановил меня?

Разрешилась проблема просто: он потерял сознание.

Джуна разбудил шорох шагов. Болело все тело, но он сумел приоткрыть один глаз. К нему шагала самка Прямоходящего, не из его племени. В руке копье, на лице — яростная гримаса. Надо бы что-то сказать, но во рту пересохло.

Она ведет себя так, будто знает меня.

Он попытался подняться, но тело не слушалось, и он просто смотрел на нее, встревоженный и несколько сбитый с толку темной яростью, направленной на него.

Почему она так сердится? Я ей ничего не сделал.

Вид его распухшей багровой лодыжки ничуть не смягчил ее. Ее захлестнули волны отвращения, а кулаки стиснули грубо обтесанное копье так сильно, что побелели костяшки.

В ней есть что-то знакомое...

У нее был маленький череп, длинные конечности и узкое туловище Примитива — без той мощи мышц, что свойственна сородичам Джуна. И тут его осенило.

— Ксоса?

В ответ она зарычала — звук, столь похожий на ненависть, что он отпрянул бы, если бы не ствол дерева за спиной.

Самка Ксоса часто являлась ему во снах, и они хорошо ладили. Они обсуждали то, что никого, кроме него, не занимало: куда уходят стада во время своих странствий, почему тонкие шелковые нити Паука так прочны, почему Солнце уходит, когда приходит Луна. Боятся ли два светила друг друга или договорились делить небо? Подобные вопросы раздражали всех в его племени, но приводили Ксосу в восторг.

— Почему ты здесь? Я вижу тебя только во снах. — Он заерзал, попытался встать и снова рухнул. — Я сплю?

— Нет, Шанадар. Ты вынудил меня явиться лично. Приближается ночь. Оставаться здесь в одиночку опасно. Возвращайся на свою стоянку. У меня на тебя есть планы, и быть съеденным Кошкой в них не входит.

Губы ее не шевелились, и слова были не из языка его клана, но он все понял. Он хотел спросить, какая ей разница, съедят ли его ночные хищники, но сказал совсем другое:

— Меня отравила Змея.

В ее глазах мелькнуло потрясение, и она нахмурилась.

— Ясно. Значит, наш уход откладывается.

Голова у него кружилась. Он хотел было спросить, какой еще уход, но осекся. Ответ уже не имел значения.

— Ксоса. Змея меня убила. То есть, от яда Змеи есть снадобья, но я их не взял. Они есть у матери, но мне до нее не добраться вовремя. А охотники... я не знаю, что с ними. Они уже должны были пройти...

Его голос затих. Говорить было утомительно. И все же он был обязан ей еще одним объяснением.

— Каков бы ни был твой план, меня в нем больше нет.

Она отмахнулась от его слов движением пальцев.

— Ты не умрешь, Шанадар. Пойдем. Родичи о тебе позаботятся.

— Шанадар, — пробормотал он. — Она все время зовет меня Шанадаром.

Она не объяснила почему, а он не спросил. Да и не возражал.

Но он все же спросил про ее племя, когда Ксоса рывком поставила его на ноги — вернее, на ногу, потому что раненая бесполезно повисла в воздухе. Прежде чем ответить, она обхватила его за талию, а его руку закинула себе на плечо.

— Ты зовешь свою группу кланом. Наша — это родичи. У Высоких — отряд. У Канис — стая.

Высокие? Он попытался осмыслить ее ответ, но слова тонули в мутных мыслях.

Спрошу позже.

Они скользили сквозь лес, далеко за пределы земель его клана и любимых пастбищ Оленя, мимо дерева, такого высокого, что оно, казалось, касалось Солнца. Он никогда не видел его прежде. Неужели оно только что выросло? Вскоре они достигли укрытого скальным навесом сборища Примитивов, числом примерно с клан Джуна. У всех были низкие лбы, выдающиеся надбровные дуги и телосложение, напоминавшее низкорослую версию высоких и стройных чужаков, что порой проходили через земли клана.

Так вот кого она назвала Высокими!

Родичи, как и Ксоса, носили длинные накидки или плащи, несшитые, словно они просто прорезали в шкуре дыру, достаточно большую, чтобы просунуть голову. Плащей или накидок не было, а на ногах была обувь из меха или коры, привязанная ремнями.

Но темные, глубокие глаза, устремленные на пришельца, светились умом. Они моргнули в знак приветствия и снова вернулись к своим занятиям.

— Они нас ждали?

— Нет. Они привыкли, что я привожу сюда чужаков.

Глаза Джуна округлились.

— Других Прямоходящих?

Она усмехнулась — первая улыбка, которую он увидел с ее появления.

— Обычно — лапастых и хвостатых.

Он понятия не имел, что спросить на это, и не стал даже пытаться. Все силы уходили на то, чтобы не обращать внимания на растущую боль в ноге. Ей многое предстоит объяснить, но это подождет, пока я не поправлюсь.

Ксоса мягко подтолкнула его к валуну.

— Садись здесь.

Он рухнул. Здоровая нога онемела. Даже если бы она не велела ему отдыхать, он не смог бы сделать и шага. Облегчение, пришедшее на смену стучащей боли в лодыжке, было ошеломляющим. Он замер всем телом, дыша поверхностно, когда к нему подошла другая Примитив, неся в руках снадобья, до жути похожие на те, что носила мать Джуна. И прежде чем он успел моргнуть, она сделала надрез поперек укуса Змеи и надавила. Он хотел было закричать, но осекся, потому что ничего не почувствовал. Яд высох, и Ксоса прочистила ранку. Убедившись, что та чиста, она приложила мох, чтобы вытянуть новые нечистоты, — совсем как его мать. Все действия Ксосы были похожи на материнские, вот только боли не причиняли. А мать всегда причиняла.

Ксоса откинулась на пятки с кряхтением, выражавшим то ли удовлетворение, то ли безнадежность. Джуну было слишком жарко, он слишком устал и ослаб, чтобы разбираться.

Она встала.

— Я оставлю тебя там, где нашла. Ты очнешься разбитым, и тебе будет нехорошо, но ты поправишься.

Когда я очнусь? Что она имеет в виду?

— Я...

Но Ксоса уже не слушала.