Что же она сказала перед тем, как вырубиться? Кажется, нечто важное.

Нижняя граница тумана находилась на высоте третьего этажа и буквально на глазах ползла вверх. Затем марево довольно резко рухнуло почти до земли. Теперь подобные регрессии никого не удивляют.

Деньги не жгли карман — нет, теперь я понял, что это метафора.

Маргарита?

От нечего делать я занялся изучением квартиры. И удивился.

Я зачем-то заглянул за приоткрытую дверь в другую комнату — не в ту, смежную, через которую мы прошли, а в маленькую, отдельную — у моей клиентки трехкомнатная хата, — и имел наглость войти. Следующая наглость (зачем это делаю?): включил свет. Комната была загромождена двенадцатимиллиметровыми копиями. Это еще слабо сказано. Бобины были везде. Я чувствовал себя помешанным, шарахаясь от одного яуфа к другому. В верхнем, не задвинутом до конца ящике комода лежали четырехсотметровки. В нижних — тоже. Они находились и в утробе второго дивана. Даже на письменном столе валялись восемьсот метров; я не поленился отмотать ракорд.

Ого. Невероятный раритет — такой, что я просто не мог в это поверить. Начальник-киноман дал бы отрубить себе палец за такую копию. Я тоже был близок к этому.

Не поверив себе, выдернул метр-другой из бобины, дабы убедиться, что это не какая-нибудь посапка. Смотал обратно. У меня кружилась голова. Такого не могло быть.

Маргарита, владелица всей этой сокровищницы, спокойно дышала в подушку, моя рука ее уже не интересовала. Да, нужно было убираться.

Голова разваливалась от мыслей.

_{* * *}

Дверь удалось тихо захлопнуть. Двинулся. И решил, как в прошлый раз, сначала завернуть в фильмотеку с грузом, а потом чесать домой. Колокола храма молчали. Матово-рыжие фонари дырявили туман. Лампы боролись с ним — нет, ничего не получалось; далее третьего столба уже ничего нельзя было разглядеть.

Окна квартиры Маргариты на седьмом этаже не могли быть видны, но я все-таки посмотрел в том направлении. Без толку. Да и была ли эта квартира?..

Осталось только едва слышное шипение газокалильных светильников, безуспешно пытавшихся разогнать мрак. Вот овраг со сброшенным металлоломом — и когда же это было, а? Сам помогал столкнуть ржавый фургон в реку, хохоча за компанию с парочкой интеллектуалов под мухой, подумав, правда, о том, что зря мы загрязняем среду. Ларек. Там до сих пор еще торгуют.

Река, по набережной которой я шел, извивалась, было тихо, разве что шлепанье моих расхлябанных сандалий нарушало покой. Кабак на островке был почему-то закрыт — странно, ведь завтра выходной.

Я свернул на Фестивальную. Кружный путь позволял мне, во-первых, полюбоваться дубами в парке (хотя их даже днем из-за тумана удавалось разглядеть с трудом), во-вторых, завернуть в дежурный магазин, где до позднего часа продавали молочные продукты.

Зашел на базу. Просто кинул аппаратуру в угол, завтра разберусь.

Жара, бес ее возьми. В помещении было прохладней, чем на улице, как ни странно. Туман был не то чтобы влажным, а каким-то — не понять каким: он вполз под рубашку и стал там обустраиваться по-домашнему. По-хозяйски. Чего-то подобного я и ожидал.

Выйдя из фильмотеки, прошел мимо странного желтого строения, и побрел далее, имея в створе две «точки»; вторая «точка», надо заметить, существовала лишь в моем воображении, так как увидеть ее при таких погодных условиях было невозможно. Улица раздваивалась, ближний путь вел к дому, дальний вел туда же, но с приключениями; чтобы пройти длинной дорогой, было необходимо разуться и перейти вброд улицу-реку. Это была странная улица, пересекающая Фестивальную. Почему мы с Маргаритой не пошли по ней, ведь так было бы короче? Каких-то десять-двенадцать сантиметров глубины, микровалуны-валунишки (не булыжники!), осклизлые, но не так, чтоб очень — риск поскользнуться и размазать по ним свои драгоценные мозги невелик, — страх опережает опасность. Вообще интересный у нас район… А дома́! Дома на этой улице! Сколько лет здесь живу, не перестаю удивляться красоте архитектуры. Вот, например, палисаднички. С какой любовью они сделаны! Огорожены (в принципе не люблю какие-то бы ни было ограждения, но здесь делаю исключение) черными невысокими заборами. Куря на балконе, даже как-то неудобно бросить хабарик в эту обитель доброты. И цветочки ведь тут растут. Знаете, что меня поражает больше всего? Фантасты придумывают удивительные миры, сооружают невесть что, а ведь достаточно всего лишь раз здесь прогуляться, и вот он — магический мир с идиотами на поводках — этих существ выгуливают таксы и прочие четвероногие друзья. Согнать таких писателей сюда — получилась бы забавная картина.

Я не стал снимать шузы, все равно дни их сочтены. Вода тихо журчала. На середине улицы меня застиг гадкий шум: по пути — рельсы едва возвышались над водой — тащилась полуночная мотриса, слепя противотуманниками. Покой был нарушен; боже, за что мне эти испытания? А камни были таки скользкие. Чуть не навернулся, форсируя преграду. Я уже начал жалеть, что пошел этой дорогой.

На северном берегу мне захотелось постоять и оглядеться. Тишина была в самый раз, не такая, конечно, когда рукоятку фэйдера ставишь на бесконечность. Удивительно: не так уж поздно, а нет никаких городских звуков, только легкий мусор в голове на пределе слышимости — вдвоем этих звуков уже не удалось бы воспринять. Я стоял, как пень, и пытался любоваться перспективой улицы, уходящей от меня фронтально. Туман стал на редкость густ, и мне приходилось домысливать пейзаж. Тишина уже начала действовать на нервы: треск зажигаемой спички, наверное, заставил бы меня дернуться, как фантоша, ведомого неумелой рукой. Откуда ассоциации, впрочем, и куда ведут подобные размышления? Хватит лирики, подумал я, надо как-то добраться до дома. Тем более что завтра у меня, в отличие от всех нормальных людей, рабочий день.

Раздумывая таким образом, я спустился с пригорка и нырнул в дубовую рощу. А ведь хотел пройти с краю. Видимо, ничто не способно убить во мне тягу к аллеям и деревьям. И, разумеется, к небу. Но его теперь редко увидишь — оно почти всегда закрыто белесой пеленой. Туман, упавший на планету после той заварушки, сильно осложнил жизнь людям, но что поделать! Он был везде: поселился, прописался на земном шаре и чувствовал себя, надо думать, комфортно, был практически всюду — невозможно было отыскать такой уголок, куда бы он не заполз. Его наличие, что весьма любопытно, мало повлияло на изобразительные искусства, в частности, на живопись и графику. Художники по-прежнему изображали пейзажи с почти или совсем прозрачными далями; подобные картины оплачивались теперь, как ни странно, даже дороже, чем портреты. Настоящее возрождение пережил жанр стиллевена, а портрет потихоньку загнивал — люди почему-то перестали интересоваться собственными физиономиями, что было таинственно — ведь рядового обывателя не должно интересовать ничего, кроме собственного фэйса, фэйса жены, детей, внуков и прочих хомячков. Эволюция. Мне, правда, сложно судить о ней, поскольку сия история началась до моего рождения. Рассматривать старинные картины — верх наслаждения, ведь в них нет тоски по линейной перспективе, кою если и не поглотила, то изрядно потеснила перспектива тональная. Выражаясь точнее, воздушная перспектива.

Дома́, естественно, не были видны, за исключением серо-желтых трехэтажных строений справа. Маргарита, задумался я. До сих пор мне было даже не очень-то, почти неинтересно вспоминать о ней — мало ли на свете спятивших. Можно придумывать какие угодно классификации, но каждый, приходится повторить избитую истину, сходит с ума по-своему. Марго, конечно, не исключение. Марго? Я поймал себя на том, что уже который раз мысленно называю ее так.

Пришлось встряхнуться и продолжить путь. Вот Джазовый — всего метров сто двадцать — сто сорок, затем проспект им. Проекта Миттерана — этот перекресток пересекаем зигзагом, затем дворами — и я невдалеке от дома. Надо только завернуть в павильон за кефиром. Сегодня работает новый продавец. Продавщица, работавшая до него, не стремилась задавать ненужные вопросы — просто вынимала из холодильника то, что мне нужно. Он же путается, нервничает и явно страдает от этого. Я молчу. Самая разумная тактика. Куда спешить? Я уже почти на месте. И Маргарита на своем месте тоже, она спит.

Продавец, переставляя в холодильнике бутылки с молоком, хмурил лоб. Видимо, что-то не сходилось. Я ждал.

Человек, промычав «Минуту… Сейчас», бросился к прилавку, пододвинул к себе массивный калькулятор (древний масляный с полузамкнутым циклом, знаю эту модель) и начал что-то на нем клацать. Да, однозначно у него сильный несходняк в кассе, подумал я, раз он обращает ноль внимания на клиента. Я уже подумывал о том, чтобы уйти и попить дома чаю вместо кефира, когда внезапно у труженика все сошлось. От восторга он чуть было не грохнул машиной о столешницу. «Что вам угодно?», «Слушаю вас» — что-либо подобное, уже сформировавшееся в мозгу продавца, просилось наружу, однако мне удалось опередить слугу Меркурия и, таким образом, я избавил его от нелепого наслаждения.

_{* * *}

Я всегда любил синее и белое. Нет, не голубое. Только недалекие существа могут считать голубой цвет смесью синего и белого. Синее с белым никогда не микшируется. Допустим, вы кинете шарик окрашенного мороженого в стакан молока — убогое зрелище: вам, увы, не удастся добиться цели, даже если она когда-либо была. Нет, не получится.

Сегодня было удивительно синее небо; начиналось какое-то действо, претендующее на загадочность, но я знал все сюжетные ходы синевы, обмануть меня было невозможно. Окно распахнуто, и прохладный ветер изящно нежит твои вспотевшие плечи, спускается потихоньку и ласково, как любимая, проводит по пояснице, бесстыдно залезает в трусы (о, не в обтяжку, нет, ведь ты мачо, и твои семейники похожи на авангардный продукт модного художника) — он опускается все ниже, и ты начинаешь задумываться о том, что́, собственно, привело тебя сюда, в эту пародию на небоскреб с видом на кладбище и полусгнивший залив. Нехотя поднимающееся солнце лениво освещает дружную тройку пятиэтажек, невзрачную кирпичную школу, в которой через час-другой глуповато зазвенит звонок, призывая малолетних идиотов прикидываться великовозрастными идиотами. Становится жарко — настолько быстро, настолько, что ты даже не успеваешь понять, что к чему — не успеваешь оценить пейзаж: этот захудалый, практически единственный магазин на весь микрорайон, пока еще закрытый, одинокого пенсионера, увешанного орденами, припершегося сдуру в эту рань за квасом, да девицу с умеренно стройными ногами, которая зачем-то вышла — явно не за продуктами, а просто так, прогуляться. Синее спорит с белым: сама природа поляризует небо, а ведь линзы в очках тебе не удастся повернуть, как захочешь; таким образом, думаешь ты, поляроидные очки — бессмыслица.

Синее и белое, невесомые шарики пломбира в вязкой синеве. Я продолжаю созерцать театр неба. Этот день на удивление ясен; возможно, стоит послушать радио — там наверняка одно из дрессированных животных заявит, что за последние столько-то там лет ничего подобного не наблюдалось. Через час, а может, и всего лишь через полчаса, наступит депрессия, обычная депрессия, вызванная туманом. Снова закроются, будто стыдясь, ларьки и забегаловки на душную северную сиесту — в тишине ты будешь, словно помешанный, глотать пастью сырой воздух, захлебываясь им, как рыба на берегу.

Синее. Мне кажется, что я стою не на седьмом, а на двадцать пятом этаже — так красиво зрелище. Маргарита что-то готовит на кухне. Пики дальних башен все еще видны — а ведь до них, если верить карте, почти четыре километра.

Синее. Тумана не будет? Яичница, чай. Туман начнет трогать меня своими нежными мохнатыми лапками только тогда, когда я пересеку проспект — до дома останется совсем ничего — что ж, приду и лягу, посмотрев перед этим на то, как исчезают в мареве один за другим здания, прокручу в голове события сегодняшнего дня — Маргарита прежде всего, утренняя Маргарита, Маргарита, такая добрая и заботливая, что, если честно, уже почему-то противно, Маргарита, которая завтра наверняка придет и сунет в мой потный кулак замызганные фантики, а потом добавит монет, и мне придется сделать вид, что брать их не стыдно, потому что моя подруга обеспечена; в отличие от меня, у нее откуда-то есть деньги — мне только придется повернуть пакетник и попытаться словить дурной кайф, примерно такой же, который я словил, придя по старой памяти в «Багровый закат» на День работника МВД. Маргарита, конечно, предаст меня. Не верю я во все эти слова.

На празднике, если его можно так назвать, я был пьян изряднейше. Этого мало — я не постеснялся припереться в зал (не ломиться в аппаратную умишка, как ни странно, хватило), занять, похоже, единственное свободное местечко рядом с левым проходом и, напустив на себя суровый вид, изобразить знатока. Сие получилось. Люди в форме пели. Акустика на удивление была неплоха. Не иначе, аппаратурку какую-никакую Марфа Петровна поимела. Стерва. Говорил же ей, что все это никуда не годится, так дальше не пойдет. Денег, видишь ли, нет!

Человечек в кителе, явно пытаясь подражать известной эстрадной звезде тысяча девятьсот семьдесят какого-то года, пытался убедить публику, что, мол, продолжается бой. Колонки орали. Из портала высунулся ведущий и, не зная, чем заняться, начал аплодировать сам себе. Урод безмозглый. Зал завелся. Аплодисменты чуть было не заглушили фронтальные, но тут эмвэдэшник-певец (вот школа) что-то гаркнул в микрофон, и шум стих. Я нервно глотнул из двухлитровой бутылки «Крепкого», стыдливо отворачиваясь влево. Справа сидели зрители, мне было в некоторой степени неудобно предаваться разврату. А что, собственно? Могу я себе устроить маленький праздник, не все же жрать икру, как свинье?

Если б форматированный умник закончил на этом выступление (боже, как я хочу тишины, вы не представляете, какая это пытка — слушать каждый день ту или иную фонограмму) — у меня бы сохранились наипрекраснейшие впечатления от концерта. Но он снова запел. Как назло, не было никаких электроглюков. Саунд впирал. Акустические системы даже и не думали хрипеть, микрофон подозрительно точно отрабатывал свою АЧХ, ребята-электрончики трудились на славу, совершая отточенные p-n переходы в транзисторах, слаженно двигались, будто спортсмены на стадионе. Вокалист в погонах вошел в раж. Меркьюри местного разлива. Еще немного, подумал я, и ведь чокнусь в конце концов. Надо бы сваливать, а то не ровен час, все кончится не очень весело. В левом проходе стусовались густо загримированные девицы, готовясь к выходу. В рассеянном свете прожекторов, отраженном от сцены (вот зараза Марфа, подумал я, все-таки она их купила) красотки выглядели довольно-таки непрезентабельно. М-да, киношку сначала превратили в какое-то подобие дома культуры, а теперь это просто вертеп. Я посмотрел, как самочки с визгом ломанулись на сцену и, сделав последний глоток, ушел. Театр! Я поймал себя на мысли: сколько же я, энтузиаст, занимался подобным искусством — лез за каким-то бесом на самый верх, рискуя здоровьем, дабы только осветить лицо твари — ситуация интересовала исключительно постановщика и жалкого существа, возомнившего себя Джульеттой.