Первой клиникой репродуктивной медицины стала платная сетевая.

Вообще-то мы считали себя здоровыми людьми, очень здоровыми. Ни у меня, ни у Кости не было ни одной хронической болезни, у обоих идеальное зрение и стойкая психика, – и это заставляло нас думать, что походы по врачам, так называемые чекапы и прочие лишние телодвижения нам не нужны. Мы вообще редко обращались к врачам.

И не считали, что деторождение надо специально планировать. Мне не хотелось в деталях продумывать всё это – погруженное во мрак засценного пространства, скрытое за кулисами клишированной фразы «когда у нас будут дети»… Спланировать такую перемену в жизни невозможно, ее можно только пройти – и начать разбираться уже на месте. Ведь, если подумать, это всё равно невозможно, правда? Ни участники акта, ни врачи, ни колдуны, ни генетики не могут заранее просчитать, в какой момент таинственный паззл реальности сложится узором свершившегося зачатия.

Год постсвадебной жизни открыл мне бег на длинные дистанции, а затем и походы в высокие горы. Прозрачный воздух, ранние подъемы, короткие шорты, сахарные пики, холодный лимонад, двадцать километров на трекере, выраженные мышцы на бедрах, – вот куда хотелось стремиться. И потом об этом писать. Рождение ребенка поставило бы всё это на паузу. Тогда, собственно, нужно ли оно мне прямо сейчас?

Но со свадьбы минуло уже больше года, а я по-прежнему не беременела. И мы решили все-таки сходить к врачу. Убедиться, что абсолютно здоровы.

Заниматься всем этим страшно не хотелось. Визиты к гинекологам всегда ассоциировались у меня с чем-то пугающим, как юношеский аборт. Если бы тогда мне кто-то рассказал, сколько раз в будущем мне предстоит залезть в дурацкое гинекологическое кресло, я бы, пожалуй, хлопнулась в обморок. Но реальность разогревала меня постепенно.

Это была та самая клиника, в которой я делала аборт больше десяти лет назад. Мама «ненавязчиво» скинула сообщение с полученными по рекомендации от знакомых контактами врачей и предложением сходить на прием и обследоваться: мне к гинекологу, Косте – к урологу. Раз не получается само, так почему бы, в самом деле, не провериться? Я была почти согласна, тем более, что сто лет не ходила к гинекологу.

Последний раз я сдавала анализы несколько лет назад, когда один случайный партнер обвинил меня в том, что я наградила его инфекцией. Это было великое унижение.

Мы переспали на загородном корпоративе. Коллега, высокий черноглазый инженер, явно давно этого хотел, а я не устояла.

В понедельник, когда мы оба пришли на работу, он написал, что нам надо поговорить о той ночи. Я набрала в ответ невнятную дребедень, мол, у меня путаница в жизни, поэтому я бы предпочла оставить произошедшее там, в лесном домике, и с тайным чувством превосходства отправила сообщение. А потом оцепенела, когда прочитала ответ: «Тебе бы провериться. У меня тут какая-то сыпь».

О том, где именно находится сыпь, я спрашивать не стала; было понятно и так. По моему телу пробежала дрожь; надо было возвращаться к работе, а я уставилась в монитор, не в силах пошевелиться.

У себя признаков венерических болезней я никогда не находила. Принялась проводить мысленную ревизию последних партнеров и силилась понять, кто мог меня чем-то заразить. Я знала, что бывают инфекции, которые проявляются только у людей одного пола, в то время как другой лишь переносит их.

В тот же вечер я сидела в кресле у платного гинеколога и сбивчиво рассказывала о случившемся. Гинеколог провела осмотр и заключила, что видимых проблем у меня нет, но придется сдать анализы. Пока ждала результаты, в голове мелькнула мысль: а что, если у меня сейчас обнаружат ВИЧ?

Но анализы показали, что у меня всё чисто. Когда я позвонила тому парню, он как ни в чем не бывало заявил, что, скорее всего, это раздражение от мыла или еще черт знает от чего. Я вздохнула с облегчением.

Почему тщательный контроль над предохранением у меня иногда ослабевал, было решительно непонятно. Вроде как, если не думать об этом, – пронесет. Всех же проносит как-то, и меня пронесет. Словно сама вероятность заразиться была наказанием, и от нее можно просто спрятаться, как в детстве – от родительской опеки.

На уроках ОБЖ в старших классах нам рассказывали о венерических болезнях и предохранении, но жутковатые картинки из медицинских энциклопедий никак не бились с картинкой нашей жизни. Мы – школьники из центрального района, мы спим только друг с другом, – ну какая гонорея, о чем вы? Во время ОБЖшного разговора о презервативах парни надували их, как воздушные шарики, и те белыми дирижаблями летали по классу под общий гогот, пока пожилая учительница в белом халате с прической-ракушкой продолжала деликатный экскурс в венерологию.

Всё это было для меня чем-то абстрактным. Мир венерических болезней существовал в романах Достоевского, в документалке про героиновых наркоманов «Подвалы Дыбенко», в байках Любки из деревни. В компаниях, где бывала она, пожалуй, мог встретиться кто-то с венерической болезнью, а в моих-то откуда он возьмется? Весь рассказ учительницы походил на страшилку из книги «Ошибки и катастрофы», которую я обожала читать в детстве, но которая никак не соотносилось с реальной жизнью.

Тогда я не подозревала о существовании инфекций со сложнопроизносимыми названиями, что бродят по мужским телам, а женщин одаривают спайками в маточных трубах и бесплодием, и что человеком с половой инфекцией может быть не только бомж, который крутится возле выхода из метро, а кто угодно, и даже я сама. Просто потому, что у меня есть тело.

* * *

Все мои занятия и интересы, начиная с детства, были разобщены с физиологией.

В возрасте пяти или шести лет мама отвела меня на отбор в балетную студию. Там надо было раздеться и выполнять разные команды: бежать по кругу рядом с другими девочками, поднимать руки и ноги, крутиться на месте.

Многие из присутствующих девочек были одеты в танцевальные трико поверх белых колготок. Как купальники, но из обычной ткани. Их волосы были убраны в аккуратные кички, справленные специальными резинками. У них имелись все атрибуты будущих балерин. Я же была в обычных белых трусах и майке, волосы – завязаны в хвост. Выполняя команды, которые выкрикивал кто-то из угла огромного зала, я остро ощущала свою отдельность: я была другой, неправильной, стеснялась своего внешнего вида и своих нелепых движений.

После отбора выяснилось, что я не прошла. Я недостаточно худа и не умею правильно выполнять команды. У меня нет данных даже для того, чтобы начать учиться в балетной студии с нуля. Эти телесные практики – не для меня. Точнее, не для моего маленького туловища: оно не может стать объектом искусства. Природа так распорядилась. Тут ничего не поделать.

– Просто ты девочка не такого склада, – говорила мама. – Ты пошла фигурой в папу, а он у нас немного «кабачок».

Ее тон был беззлобным, она констатировала факт, но я хорошо усвоила, что чешки, резинки с сеточками для прически-кички, трико, юбочки, деревянные перекладины-станки, – не для меня. Я девочка другого склада. Но какого?

Мама повела меня на другой отбор, в изостудию Аничкова дворца. Туда меня приняли сразу, потому что я уже умела рисовать. В изостудии не надо было ни перед кем ходить в трусах и выполнять собачьи команды. Там царили другие правила: тело, даже в обычной одежде, надо было запрятать в халат. Чтобы не запачкаться краской. Там требовалась работа головы, и еще немного – рук. Нужно было придумать или выхватить образ из окружающей реальности и воспроизвести его на прямоугольном листе бумаги. Штука была не в том, чтобы стать объектом искусства, а в том, чтобы создать его. Научиться вытаскивать из своей головы. Вжух! И кто автор этой удивительной глиняной фигурки?

Я стала частью младшей группы детей в перепачканных краской халатах. Эти халаты мамы и бабушки шили для нас из чего придется: на дворе стояли девяностые, и никаких специальных форм для юных художников в продаже не было. Поэтому халаты у всех были разные: из джинсы, из парусины, из темной грубой ткани, что делала их похожими на халаты советских инженеров-лаборантов.

Халаты спасали не до конца: я была неаккуратной – и часто метила краской лицо и волосы. В нашей студии была раковина, из крана текла только холодная вода, под ней руки плохо отмывались от краски. После занятий я выходила запачканная, в гардеробе на первом этаже натягивала варежки на окрашенные ладони. Но грязные руки меня не беспокоили, меня беспокоил последний эскиз, над которым я корпела несколько недель кряду, и неспособность создать перспективу между колоннами Аничкова и зданием библиотеки Маяковского на другой стороне Фонтанки. Воображение, умственное упражнение, выражение чего-то, что было у меня внутри, через запечатленный на бумаге образ, – вот что стало предметом моего интереса. Тело отошло на второй план.

То, что происходит у меня в голове, то, что я могу создать в воображении, – многократно ценнее, чем какое-то там тело. Всё, связанное с ним, казалось нереальным.

А вот уютная студия, где увешанная серебряными кольцами преподавательница с улыбкой помогала моей акварели проявиться получше, где были старинные шкафы, уставленные вазами, полными сухоцветов, гипсовые шары и головы неведомых античных божеств, разноцветные ткани и драпировки, где пожилой преподаватель по рисунку, сверкая очками, учил меня линии, не выпуская изо рта пахучую беломорину, и всё, что бы я ни придумала, ни нанесла на белый лист, всё, что ни показала бы, воспринималось как что-то особенное, – стала для меня подлинным центром мироздания. Важно было даже не то, что я там рисовала, лепила, выводила батиком на ткани, а сама драгоценная возможность приходить в этот уют, слушать учителей, познавать новые техники, идти на этюды в прохладный сад за дворцом и выражать свое нутро на белых листах бумаги через мастерство рисунка. Глядеть на гранитную вазу в середине парковой поляны, заглядывать в себя и создавать что-то на бумаге. Изображать. Быть наблюдательницей, исследовательницей.

Важно не то, что должно уравнять тебя с другими, – а твои отличия! Твой дух!

То же, что сообщалось относительно тела, туловища, – притягивало к норме, к стандарту здоровья, стандарту размера, стандарту возраста, словно тело это было не моим, а принадлежало кому-то еще – родителям, школе, стране, было подчинено измерению, проверке, правилам…

Что уж говорить о моем ожидании от реакции гинеколога на запрос вроде: «Я не проверялась на инфекции лет пять, переспала с очередным придурком, а теперь он говорит, что я его чем-то заразила».

Хотелось ли мне ходить заниматься проблемами оболочки, когда всё самое интересное происходило у меня в голове и в душе? Да ни за что.

* * *

Гинеколог в первой сетевой клинике репродуктивной медицины оказался деловитым мужиком с бородой-лопатой. Он был похож на Александра Третьего. Даже не осмотрев меня, выложил на стол буклеты с описанием ЭКО. Спросил, как часто мы занимаемся сексом, и заявил, что при частоте больше двух раз в неделю через два года без предохранения беременность уже должна была наступить. Услышав, что мой муж спортсмен, осведомился, не было ли у него каких-нибудь травм. Я ощущала себя словно на экзамене. Врач как будто смотрел не на мои анализы, а в билет, и изобретал всё новые дополнительные вопросы.

Какая, черт дери, травма яичек? Он что, идиот?

Притащилась сюда по наводке мамы, как в ту балетную студию, и огромный бородач, который увидел меня впервые в жизни десять минут назад, констатировал, что наши с мужем тела, судя по всему, не имели нужных данных для зачатия.

– ИКСИ, – толковал он, – это когда сперматозоид тончайшей иглой помещают прямо в яйцеклетку. Это позволяет нам получать оплодотворение, даже когда сперматозоиды совсем неподвижны.

Я шарила глазами по буклетам и не могла приложить всё это к себе. Боже, какое ЭКО, какое нахер ИКСИ, когда мы с Костей абсолютно здоровы? Зачем мне эти буклеты? Неужели он впаривает мне всё это прямо так, во время первого визита?

Потом врач пригласил меня за занавесочку, где стояло гинекологическое кресло. Прежде я никогда не была у гинеколога-мужчины, и мне было жутко стыдно. Я сняла штаны и трусы, вскарабкалась в кресло, закинула ноги в подставки и изо всех сил постаралась переключиться, оставить тело в кресле, а самой в это время прогуляться в садах своего разума, побродить по воспоминаниям или по тексту рассказа, который писала. Бородач провел осмотр довольно быстро и отметил, что матка у меня загнута назад. Что́ это значит, так и осталось для меня загадкой. После осмотра, когда я принялась вытаскивать ноги из подставок, он бросил:

– Вылезайте из вертолета осторожнее.

– Что?

– Кресло наше на суржике зовут вертолетом, – усмехнулся он. – Ноги кверху, как лопасти.

Мы вернулись за стол, и он составил список исследований, которые мне полагалось пройти. Я удивленно подняла брови, увидев размер списка, – а он пояснил, что лучше обследовать сразу всё, это будет правильным «в нашей ситуации». Словно с сожалением выписал мне направление на пересдачу с комиссией. Какая ситуация – наша, я спросить не решилась. Мне хотелось поскорее закончить всё это, выскочить в коридор, и там уже подумать, что к чему.

Помимо многочисленных анализов, в списке было слово «лапароскопия».

– Это серьезное обследование, но его нужно сделать сразу, – он постучал пальцем по списку. – Давайте обязательно его проведем. Я выпишу вам направление к моей коллеге, я ей очень доверяю. Тогда мы будем всё точно знать.

В чем именно будет заключаться обследование, он не объяснил; буклеты про ЭКО и ИКСИ пододвинул ко мне вместе с заключением. Я неохотно опустила их в сумку и на выходе из клиники кинула в урну. Я всего-то пришла на прием, проверить, всё ли со мной в порядке. А получила столько информации, будто только что узнала, что у меня смертельная болезнь. Херня!

Дома я рассказала обо всём Косте. Сам он на прием пока не ходил. Когда сообщила, что врач намекал на ЭКО, он взорвался:

– О чем речь? У нас ведь всё в порядке!

– Гинеколог сказал, что при такой частоте секса за время, что мы не предохраняемся, я уже должна была забеременеть.

Костя нахмурился и немного помолчал.

– А ты ему про аборт рассказала? – поглядел на меня с сомнением.

– А ты когда идешь проверяться? – сразу решила поубавить его решимость я.

Он пометался по комнате, потом опустился на диван.

– Тебе не кажется, что после аборта все-таки надо было покаяться? Сходить в храм, отмолить это как-то? Ты же ничего этого не делала. Ведь грех, и батюшка сказал…

– Ты что, говорил об этом с батюшкой?

– Он предложил тебе прийти и проделать определенную работу.

– Какую работу я должна делать, если я не раскаиваюсь? Притвориться? Ты хотел бы, чтобы здесь сейчас сидел двенадцатилетний лоб, мой сын от другого чувака?

– Перестань. Я же просто делюсь соображениями.

– Костя, послушай. Я не понимаю, что от меня требуется. Сначала рожать – и на меня давят. Теперь каяться в том, в чем я не раскаиваюсь. Потом три года сидеть с ребенком дома. Потом… Моя жизнь была бы сейчас другой, если бы не аборт. Я не отучилась бы в университете, не работала бы, не писала прозу… И не уверена, что мы с тобой вообще тогда бы встретились!

– Я убежден, что, если тому суждено, мы бы встретились! Ты можешь сходить поговорить с батюшкой? Просто поговорить?

– Костя, я не понимаю, почему должна заниматься искуплением того, в чем не виновата!

– Но ты виновата!

– Ты хочешь сказать, что это я виновата в том, что у нас не получается, да? Может, дело в тебе? Ты ведь даже не ходил к врачу!

Этот разговор лишь озлобил меня. Меня как будто пропускали через строй: врачи, родители, муж… Отделайте Машу посильнее, и Бог даст вам ребенка. Только Машу надо сначала освежевать, иначе ничего не выйдет. Покажите ей ее туловище, пусть, наконец, осозна́ет, что главное тут – оно, а не то, что у нее в голове. У ее тела много разных недочетов: она спала хер знает с кем и не представляет, какими болячками наградили ее эти проходимцы. Пора провести аудит ее телесности! Она сделала аборт, и это наверняка тоже не прошло бесследно. А если ничего не случилось с ее телом – то случилось с духом! Чтобы обелить его, нужно сходить к батюшке. И покаяться. Покаяться в том, о чем она не жалела.

Перед сном я вспоминала тот разговор с мамой по пути в бар, свою фразу: «А что, если оставить ребенка?» – и мамин жесткий ответ. Про необходимость жениться, про академ… И свой ответный страх. А что, если тогда я на самом деле хотела ребенка? Но мама повлияла на меня. А я хотела. Хотела ли? Да я не знала, чего хотела. И точно не хотела брать на себя ответственность. О каком ребенке могла идти речь? Ведь я сама себя заковывала в кандалы чужих решений. Как же так? Почему я не могу решать сама, почему за меня это должен делать кто-то другой? И как я могу жалеть о выборе, который сделал за меня кто-то другой? Я раскаивалась только в том, что была настолько нерешительной, и мне постоянно нужен был кто-то, кто примет решение вместо меня. То, что жить с этим решением предстоит мне, я почему-то не понимала. Почему я доверяла другим больше, чем себе? Почему постоянно смотрела на них в поисках одобрения? Поэтому и аборт происходил как будто бы не со мной. А теперь Костя хочет, чтобы я пошла и покаялась. В чем? Я даже ничего не решала… И не потому, что у меня отобрали право решать, а потому, что я отдала его сама, как знамя. Вот, мам, неси его, раз первокурсница Маша не может сама решить судьбу своего первого нерожденного ребенка, поэтому реши всё за нее, оплати клинику, а Маша потом попьет пиво у БКЗ и замутит с самым красивым на свете восемнадцатилетним скейтером, будет целоваться с ним под ар-н-би, пока мама ставит зачет по логике и радуется закрытой сессии. А Маша еще немного покурит, глядя на бледный рассвет белой ночи…

Я принялась сдавать анализы, а Костя пошел к урологу и тоже прошел через обследование, получив предписание выполнять какие-то процедуры для улучшения качества спермы.

Через несколько дней я благоразумно отправилась в клинику к коллеге Александра Третьего для обсуждения лапароскопии. Коллегой оказалась хмурая женщина, на вид – ровесница моей мамы. Она стала по календарю высчитывать что-то, связанное с моим циклом, и сообщила, что лапароскопия представляет из себя операцию под общим наркозом, во время которой проверяют проходимость маточных труб. На нее надо приехать рано утром, а еще позаботиться о том, чтобы вечером меня кто-то забрал. Она провела осмотр в гинекологическом кресле и назвала дату, когда мне надо будет приехать на процедуру.

Говорила она путано, и я толком ничего не поняла. А потом назвала стоимость, которая составила примерно две трети моей зарплаты. Но я согласилась. Решила покорно следовать вселенской воле и предписаниям Александра Третьего.

Взяла отгул, собрала наличку, договорилась с Костей, что он заберет меня в конце дня. И в назначенный день, натощак, поехала в клинику на другой конец города. Когда я вошла к врачу в кабинет и сообщила, что готова к операции, она удивленно на меня поглядела – и вяло ответила, что операция не сегодня: для начала она должна взять у меня анализы. Я заявила, что подготовилась, сделала всё, что она сказала. Она стала убеждать меня, что не имела в виду операцию, что до операции еще надо допуститься. Как до экзамена. И она не допустит меня без анализов. Говоря это, она усмехнулась.

Я попрощалась и вышла, нарочно посильнее захлопнув дверь. Собираюсь тут отдать две трети зарплаты – а врач даже не может толком объяснить, что мне надо делать и как всё будет происходить! И вообще, почему я должна ложиться на хирургические манипуляции под общим наркозом, будучи абсолютно здоровой, да еще и тратить на это столько денег? Это всё напоминало какой-то развод. Как будто Александр Третий просто решил втюхать мне все возможные платные обследования. Согласиться на хирургическое вмешательство, приехать на другой край города с тапочками в рюкзаке, – и в результате увидеть взгляд врача, говорящий: «Ты что, идиотка?», будто я должна без медицинского образования понять все нюансы фигни, называющейся словом, которое я узнала две недели назад!

Нет, это было уже слишком. Да пошли они все! Кретинские телесные дела!

* * *

Я решила найти другого врача. Более комфортного. Которого лично знал или у кого наблюдался кто-то из знакомых. Чтобы быть уверенной, что иду к доктору, а не на презентацию-продажу медицинских услуг из глянцевого буклета. Подруга рассказала, что одна наша знакомая наблюдается у гинеколога по фамилии Шалина. Под ее надзором она рожала сына в Институте им. Отта. Эта окутывающая покоем фамилия «Ша-а-алина», а еще название института, в котором родилась я сама, указали мне верное направление. Я записалась на прием.

Шалина принимала не в самом Отто, а в небольшой клинике на одной из линий Васьки. Внутри вкусно пахло и было тепло. В фойе я увидела пару беременных женщин. Я опустилась на диван, воображая, что потом сама буду ходить тут с животом.

Шалина оказалась миниатюрной женщиной с каре. Я рассказала ей, что хотела бы делать всё поступательно и спокойно. Она согласилась, взглянула на мои анализы, прописала еще парочку и предложила начать заново: сосредоточиться на овуляции, отслеживать ее и еще какое-то время продолжать пытаться самим. Она прописала мне витамины и явку через несколько месяцев. Такой подход мне понравился больше.

В то время я начала готовиться к марафону. Вместе со мной слот купили и несколько друзей. Мы нашли тренера и принялись бегать по четыре-пять раз в неделю. Идея пробежать сорок два, мать их, километра, своими собственными ногами захватила меня с головой.

Одновременно с тренировками я начала контролировать овуляцию и снова пытаться зачать ребенка. Как и тренировки, наш секс теперь подчинялся четкому графику.

– Сегодня, – говорила я Косте, и мы принимались за дело.

Начиная не с желанного прикосновения, не с радости или страсти, не с объятий и поцелуев, – а со слова «надо». Ха, посмеялась бы я шестнадцатилетняя над этим зрелищем! Она в ванной вглядывается в тест на овуляцию, сличает его с тестами в предыдущие дни, и орёт, что «надо сегодня».

До всей этой канители я знала определение слова «овуляция» весьма условно. Залетела – сразу после окончания месячных, поэтому не особо верила, что на это дан всего один день в месяц. День, который надо тщательно отлавливать с помощью специальных тестов. Таких же, как тесты на беременность, но по пять штук в одной упаковке. Высчитываешь половину цикла – и начинаешь писать на белые полоски. Чем ярче полоса, тем ближе овуляция.

Овуляция – это когда яйцеклетка созревает до нужной кондиции, трое суток едет по одной из маточных труб, а потом сутки ждет сперматозоид за поворотом. Всё это происходит (или не происходит) в женском организме каждый месяц. Тесты нужны, чтобы подтвердить овуляцию. Ведь у кого-то она просто-напросто не наступает – например, если от рождения слишком маленький запас яйцеклеток или есть какая-то хроническая болезнь. Каждой женщине отведено строго отмеренное количество яйцеклеток. Яйцеклетки закладываются в тельце каждой девочки, когда она находится в стадии четырехмесячного эмбриона в животе собственной матери. Это значит, что каждая из нас провела несколько месяцев в теле собственной бабушки. Пусть лишь намеком, ненадежным обещанием, но всё же.

После секса по расписанию я лежала на кровати с ногами, закинутыми на стену. Представляла, как Костин сперматозоид соединяется с яйцеклеткой внутри меня. Казалось, это можно даже ощутить, если направить внимание к процессам внизу живота.

А потом, через день, два, три выходила на очередную беговую тренировку. Разгонялась, и стоило чему-то еле заметно дрогнуть где-то в районе моего живота, начинала думать: а не пойдут ли все наши труды сейчас насмарку? Вот они соединились, начали делиться, – а потом я даю десять километров по набережной, и эта хрупкая сущность отрывается, не в силах зацепиться хлипкими ручонками за поверхность моей матки? Иногда после пяти-шести километров бега я ощущала спазм внизу живота, похожий на менструальный, хотя до них было еще далеко, и думала: «Блин, а что, если сейчас я убила его?».

Убила – своим тщеславием. Разве не я сегодня снова выложу в сторис фото своих ног в кроссовках с очередной хвастливой цифрой? Ценой этой пробежки может стать наш несостоявшийся ребенок. В голове всплывала фраза друга: «Макс с женой перестали бегать, и у них сразу получилось».

А потом приходили очередные месячные – и я расстраивалась и радовалась одновременно. Иногда думала: может, и не побегу никакой марафон, ведь уже буду беременной! Поеду в Париж болеть за подругу, а потом, спустя годы, буду рассказывать малышу, что он за руку свел меня с дистанции.

Только вот с дистанции меня пока никто не сводил.