Мужчина лет сорока-пятидесяти с лицом старшего научного сотрудника. Пришел один, назвался Михаилом, сел в кресло, похрустел пальцами.

– Не хрустите, пожалуйста, – попросила я. – На меня это как-то негативно действует, на уровне физиологии. Вот знаете, как когда вилкой по стеклу скребут. Хотите дам что-нибудь в руках покрутить, для снятия психомоторного напряжения? У меня есть.

– Простите, больше не буду. Мама тоже говорила, что ее раздражает.

– Так дать? Вот у меня колечки есть. Или тряпочный шарик…

– Нет, не надо, спасибо.

Мы еще помолчали. Я прикинула, какие у него должны быть дети. Вероятно, подростки, учатся в какой-нибудь математической гимназии. Может быть, проблемы с социализацией? Или перенапряглись от математики и кружков по английскому и китайскому, стали резать себе руки или еще что-нибудь такое? А может быть, он поздно женился (не случайно же маму вспомнил)? И теперь ребенок маленький, а он не знает, как с ним вообще? Или он в разводе и хочет наладить отношения с подросшими детьми, но не понимает, как к этому подступиться?

– У меня недавно умерла мама, – сказал Михаил.

– Мои соболезнования.

– Спасибо. Я хочу вам рассказать.

Прикинула, что его матери должно было быть от семидесяти до восьмидесяти лет. Почтенный возраст. А ему что же, и рассказать о ее смерти некому, кроме как психологу в детской поликлинике? Если так, то мне его и вправду искренне жаль. И, разумеется, я его выслушаю. Сын, потерявший мать. Какая разница, сколько ему лет.

– Вы, наверное, сейчас думаете: «чего он пришел, спятил, что ли?» – грустно усмехнулся Михаил.

– Нет, так радикально я не думаю. Слишком много всякого видела и слышала. Мир очень прихотлив в комбинаторике.

– Да, конечно. Я понимаю. Я слушал ваши лекции по онтогенезу.

В Питере я читала цикл «Онтогенез» всего один раз и для совсем узкого круга. Попыталась вспомнить там Михаила. Не получилось.

– Я подумал, что вы как раз тот человек, который поймет. И, может быть, расскажет другим. Мне кажется, в наше время это важно. И еще мне кажется, что мама тоже этого хотела бы.

Тут я совсем успокоилась и настроилась слушать. Была интеллигентная старушка. Прожила большую жизнь и скончалась. Теперь ее интеллигентный сын выполняет то, что он сам назначил ее последним желанием. Все очень лирично, традиционно и респектабельно.

– Я вас внимательно слушаю.

– Вы когда-нибудь думали о том, чем современным людям заняться перед смертью?

– Гм. Ну, наверное, составить завещание? Пройти какой-нибудь религиозный обряд, если человек принадлежит к какой-то конфессии? – подумав, предположила я.

– Да. Но все это не занимает много времени. Пара часов первое, и от силы пара часов второе. А остальное время? Ведь сейчас медицина развилась настолько, что, во-первых, человек достаточно хорошо осведомлен о своем состоянии, и если когнитивные функции сохранны, то он прекрасно понимает, что умирает, а во-вторых – современное обезболивание часто дает какое-то время простого ожидания смерти…

– Ну, я считаю, что обезболивание в конце жизни – это хорошо, – твердо сказала я. – Умрем мы, конечно, все, но чего же страдать-то попусту?

– Конечно, это большое благо. Я тоже так считаю. Но это не снимает проблемы. Это еще жизнь. И это – время. И это время надо чем-то занять. Вы согласны?

Я осторожно согласилась, догадываясь уже, что у него есть какое-то предложение относительно программы предсмертных развлечений. Может быть, скорбящий по матери Михаил не так стабилен, как мне показалось?

– И еще – это проблема для окружающих, – продолжил между тем свою мысль мужчина. – Близких, родственников, друзей, персонала какого-нибудь хосписа, если человек умирает не дома. Что тут будет правильно? Просто оставить его лежать и умирать, осуществляя потребный уход? Или разговаривать с ним? О чем? Отвлекать от мыслей о смерти? Но как? Или просто сидеть рядом, смягчая и разделяя одиночество. Но можно ли на самом деле разделить такое, последнее одиночество человека?

– И что же вы предлагаете? – не выдержала я.

– Я сам не предлагал и не предполагал ничего. Но, к нашему огромному удивлению и, конечно, облегчению выяснилось, что моя мама заранее подумала об этом вопросе и исключительно собственными усилиями полностью сняла для нас, для семьи, эту проблему.

«Его мама покончила с собой? – мысленно удивилась я. – Или перед смертью ушла в горы, как старушка в “Легенде о Нараяме”? Но причем же тут “облегчение”? Нет, не вяжется».

– Что же она сделала?

– Моя мама была образованным человеком. Когда появились компьютеры и интернет, она их уже в зрелом возрасте неплохо освоила. И все возможности сопутствующих гаджетов – тоже осваивала по мере того, как они появлялись в нашей семье. Внуки с удовольствием ее учили – мой старший сын всегда говорил, что «бабуля очень хорошо схватывает, ее учить приятно». И именно тогда, как мама мне объяснила, ей пришла в голову мысль о составлении некоей летописи своей собственной жизни. Но вначале ее несколько расхолаживала бессмысленность этого занятия: я сама и так все неплохо помню, а кроме меня, не следует обольщаться, это никому не нужно. А потом у нее начали умирать старшие друзья и подруги, она носила кому-то из них в больницу старые альбомы и фотографии… и вот тогда она внезапно увидела цель и алгоритм.

И вот, нам она тогда, конечно, ничего не сказала, но практически сразу же начала действовать. Для начала она оцифровала все семейные фотографии. Попросила прислать что-то ее младшего брата, который живет в Новосибирске, и еще живую на тот момент старшую двоюродную сестру, которая жила в Лос-Анджелесе. Кстати, как мы потом узнали, с сестрой она поделилась своим ноу-хау, та сначала загорелась, но потом оказалась слишком больной, ленивой и еще, наверное, слишком сильно оторванной от корней. Но в результате там есть даже фотография моего купца-прапрадеда с огромной бородой и фото дома и могил кого-то еще более древнего из маминого рода.

Потом мама собрала все, что смогла найти про город времен своего детства (она родилась и до 12 лет жила в Пскове), и составила очень стильный альбом про предвоенный, военный и послевоенный Псков. Потом сделала то же самое про Ленинград – город, в котором она взрослела и прожила всю жизнь. Каким она его впервые увидела, как он менялся, каким стал теперь – мама всегда была чувствительна к архитектурной среде, я помню это по детству, как она меня таскала за собой и обращала мое внимание на всякие архитектурные завитушки, линии и тени. Тогда у меня сводило скулы от скуки, но сейчас я с каждым годом все больше понимаю, что она сформировала мой взгляд, и мне чем дальше, тем больше становится самому интересно.

Потом настал черед путешествий – мама использовала и свои оставшиеся, и чужие фотографии тех мест, где ей довелось побывать – одной или с друзьями, в турпоходах, в командировках. Мама была энергетиком, она ездила и на Саяно-Шушенскую ГЭС, и на Асуанской плотине бывала. Это очень красиво получилось, изумительные места, профессиональная съемка, а потом молодая смеющаяся мама с такими же молодыми друзьями на фоне Байкала или Кавказских гор.

Потом фотографии близких и не очень друзей и, вероятно, коллег. Может быть, даже врагов, я бы не удивился. Те, кто был рядом в разные этапы ее жизни. Такие странные лица, не похожие на нынешние. Некоторые, что удивительно, взяты из тогдашних газет, похоже, мама искала их в библиотеке. Мама была не очень открытым человеком, и я так и не узнал, что ее с ними связывало. Жена говорит, что на одного из тех газетных персонажей я похож намного больше, чем на своего родного отца, как она его помнит. Не знаю. Истории знакомства и женитьбы мамы и отца был посвящен отдельный раздел. Там же – все их совместные фотографии до последней – она у его гроба, без слез, с серьезным лицом и откинутой для фотографии черной вуалью.

Фотографии самой мамы в разные периоды жизни. Их не очень много сохранилось. Зато в последние годы мама много и с удовольствием фотографировалась и с нами, и на фоне разных памятников и пейзажей. Мы подсмеивались над ней, ничего не зная о ее замысле. Уже почти в самом конце мама, улыбаясь, сказала моей жене: «Вот, нынешние делают эти сотни селфи чуть не каждый день. Вроде бы – зачем? А видишь, если подойти с умом, потом самому и пригодится».

Потом пошел черед подписей на картинках – для этого мама освоила еще десяток разных программ. Потом – музыка, причем она старалась подбирать для разных эпох своей жизни те мелодии, которые ей нравились в данный период. Все это перемежается какими-то медитативными длинными роликами про африканские саванны, вулканы, тропики, жизнь в океане, блуждание по улочкам в Индонезии – все это она выбирала из интернета на свой вкус. Много роликов с идущим дождем и падающим снегом. Еще – плывущие облака, мама всегда любила на них смотреть… В общем, вы, наверное, уже поняли?

– Однажды, когда все было уже ясно, ваша мама вручила вам… что? Флешки?

– Берите выше – два накопительных диска. Синий и красный. Они были помечены цифрами – один и два. Там было записей на пять суток.

– А сколько она умирала?

– Мы ставили записи две недели, сразу как мама слегла. Как раз хватило, учитывая, что она много спала. Последний день она была без сознания, но я все равно не выключал…

– Абсолютно правильное решение!

– Мне казалось, что мама была очень горда своей придумкой. Как-то сказала: ну вот видите, вам не надо напрягаться, думать, меня развлекать и отвлекать, вы можете спокойно заняться своими делами. И, в общем-то, это была правда. И еще так говорила: вот, захотите меня вспомнить, не надо придумывать ничего и на кладбище тащиться – включили, посидели немного и дальше пошли. И еще: мои сыновья… Вы знаете, они часто приходили и просто сидели рядом с ней и смотрели. Старший у меня такой же закрытый, как мама и, в общем-то, я сам, а младший в женину породу – он потом раз в кухне заплакал и говорит: а я, оказывается, бабушку-то совсем не знал.

Возможность рассказать о себе так, как ты хочешь. Что-то подправить. Что-то еще раз пережить. Обобщить. Увидеть. Вот таким я был и жил. Вот это видел, это любил. Это важно. Во всех смыслах. Вы понимаете?

– Конечно понимаю, – кивнула я.

– Спасибо, что выслушали.

– Вам спасибо. Я думаю, ноу-хау вашей матери теперь многим пригодится.