– Я – бабушка. Меня Лидия зовут.

Женщина поудобнее устроилась в кресле и тяжело вздохнула. Такие лица, как у Лидии, принято называть «тонкими, интеллигентными». С возрастом этому определению в какой-то степени можно доверять. В молодости черты все-таки больше определяются тем, что дано «от природы», но с годами, и чем дальше, тем больше, обычно проступает во внешности внутренняя сущность, то, что накоплено и прожито самим человеком. Именно поэтому часто так неприятно стареют бывшие признанные красавицы и красавцы и появляется иногда своеобразная красота и благородство во внешности людей, которые всю юность считались категорически некрасивыми.

– Очень хорошо, Лидия. Я вас слушаю.

– Я знаю, вы скажете, что я зря пришла, потому что с внучками не живу, и значит, ничего изменить все равно не смогу.

– Лидия, вы не можете знать, что я скажу. Даже я сама этого пока не знаю.

– Да, конечно, вы правы. Извините.

– Может быть, вы расскажете мне о причинах вашего визита? Насколько я понимаю, у вас есть как минимум две внучки?

– Как максимум, – невесело усмехнулась Лидия. – Больше не будет.

– Почему? Ваша дочь не может больше иметь детей?

– У меня сын.

– Давайте тогда по порядку.

– Хорошо. Я вдова. Живу одна, с тремя канарейками. Канарейки остались от мужа. Мой единственный муж скончался после долгой тяжелой болезни пять лет назад. У нас с ним был один ребенок, сын. Сейчас сын взрослый, женат вторым браком.

– Внучки от которого брака?

– От первого.

– Но как вы можете знать, что в его втором браке не будет детей?

– Вторая жена старше моего сына на пять лет. У нее тоже есть дочь от первого брака, пятнадцати лет от роду, по имени Валентина. Очень милая, хрупкая, воспитанная девочка, я с ней знакома, и она мне очень нравится. Валя в основном живет с отцом в Германии (он российский еврей и туда эмигрировал десять лет назад), там же и учится, к матери в Россию приезжает на каникулы. Собирается стать художницей; когда живет здесь, в основном рисует. На мой взгляд, очень неплохо. С моим сыном у нее прекрасные отношения, он как-то признался, что даже ждет ее приездов, потому что когда Валя тихонечко сидит за своим компьютером или за мольбертом в их квартире, их с женой семейная жизнь обретает какое-то новое измерение. И это при том, что при Вале они вынуждены существенно изменять свою жизнь – у девочки целиакия, и сын с невесткой на всякий случай на это время полностью подстраивают свое питание под нее. Причем вообще-то и у сына, и у невестки лишний вес, и они сами по себе любят разный хлеб, пироги, торты, сладкие десерты типа тирамису…

– Да они, наверное, в присутствии Вали слегка худеют и сразу себя лучше физически чувствуют! – рассмеялась я. – Особенно на длинных летних каникулах. Отсюда и новое измерение. Просто повышение качества жизни за счет улучшения метаболизма.

– Может быть… – Лидия с сомнением покачала головой.

– Но если серьезно, то, что вы рассказали, скорее всего означает, что ваш сын хотел бы общих детей.

– Да, скорее всего так. Но они с невесткой изначально обговаривали этот вопрос. Она честно призналась, что материнство и ранее выращивание крайне болезненной Вали дались ей очень нелегко – физически и психически, и она вовсе не стремится к повторению этого опыта. У сына тоже уже есть дети, и в этом браке она хотела бы, чтобы они жили для себя, уделяя, разумеется, внимание уже имеющимся детям. Сын согласился. Так они и живут.

– Ну что ж. Это, по крайней мере, жизнь по честному взаимному согласию. Давайте вернемся к вашим родным внучкам. Сколько им лет? Сколько продлился первый брак вашего сына?

– Пять лет, может быть, чуть больше. Внучкам сейчас девять и двенадцать лет. Старшей, Ире, скоро будет тринадцать.

– Они знакомы с Валей?

– Да. Но она им не нравится. Хотя Валя всячески пыталась с ними подружиться, пыталась их развлекать, увлечь рисованием, какими-то поделками…

– Им не польстило внимание старшей девочки? Но почему?

– Может быть, они ревнуют. Может быть, просто взаимное непонимание. Они говорят, что Валя какая-то малахольная. Это не детское слово, я думаю, это обозначение идет от их матери или бабушки, которые, впрочем, Валю никогда не видели.

– Вам не очень нравится первая невестка? Не нравилась с самого начала?

– Вначале она меня очаровала ровно так же, как и моего сына. Рая была такая юная, яркая, веселая, плюс было такое слово (сейчас его, кажется, уже не употребляют) – сексапильная. Так вот эта сексапильность у нее находилась на верхних делениях воображаемой шкалы – понимаете, о чем я?

– Конечно понимаю. Что было дальше?

– Мой сын просто сходил по ней с ума. И не он один, как вы понимаете. И им было совсем мало лет. А у Раи была такая совсем простая, но очень практичная семья, они, конечно, видели ее качества, наверное чего-то опасались и, видимо, настраивали ее так, как им казалось правильным: никакого секса до брака! Сначала под венец, потом – в постель! Она так ему (и всем другим, наверное) и сказала. И все другие отступились, а он женился. Я ничего не могла сделать, да, в общем-то, не очень и пыталась. Мне казалось, что раз они любят друг друга, то все должно получиться… Не получилось. Рая была очень требовательной во всех смыслах. Мой юный сын ее просто не удовлетворял.

– Однако родились дети?

– Да. Мне кажется, на нее, опять же, давила семья: раз вышла замуж, теперь надо рожать. В отличие от второй невестки, она носила и родила легко, обе девочки, к счастью, совершенно здоровые. К тому же Рая не очень любит работать. Когда кончился первый декрет, она тут же забеременела снова. С детьми часто занимались мы с покойным мужем, и ее мать тоже много помогала. Ее старенькая бабушка сидела с девочками, когда они были совсем маленькими. Рая жила в свое удовольствие.

– Кто Рая по специальности? Что она делает и чем зарабатывает сейчас?

– По специальности она экономист – закончила колледж. Но экономистом никогда не работала. Немного работала продавцом, а сейчас выучилась на каких-то курсах и уже несколько лет делает ногти. Мой сын, разумеется, платит на девочек алименты. Сейчас они уже очень неплохие.

– Сын много общается с дочерями?

– Нет, совсем мало. И это моя боль.

– Почему не общается?

– Рая против, чтобы они приходили к ним домой. Якобы не хочет, чтобы они общались с его новой женой и даже с Валей. Настаивает, чтобы сын приходил к ним. Или встречался где-то на нейтральной территории. Сын не знает, о чем с ними говорить и что делать, говорит, что для него и, кажется, для самих девочек эти встречи очень тягостны. Часто они просто идут в кафе и там молча едят. В результате он свел эти встречи к минимуму. Иногда общаются по телефону: как дела? – нормально! Рая сказала девочкам: вот видите, не очень-то вы вашему отцу и нужны. И получается, что она права – что тут можно возразить по существу? Я ему говорю: получается, что ты устранился и ваших общих дочерей воспитывает одна Рая. Ты этого для них хотел? Он отвечает: а что я могу?

– Вы сама с девочками общаетесь?

– Да, регулярно. Мы с ними ходим в музеи, на выставки, в зоопарк, в планетарий, в филармонию, летом и осенью ездим в наши пригородные парки и дворцы. Рая не против посещения внучками нашей, то есть теперь уже моей, квартиры; когда они были поменьше и соглашались слушать, я им много читала, мы играли в развивающие игры…

– Ну вот, хоть вы… Какие у вас-то отношения с девочками?

– Хорошие. Но у меня уже давно есть очень странное ощущение, наверное, я с ним к вам и пришла.

– Что за ощущение?

– Все-таки наши встречи не очень частые, и я всегда на них составляла план: сначала мы будем делать вот это, потом то, потом я расскажу, потом покажу им и так далее. Иногда я даже набрасывала этот план на бумажке, чтобы не забыть или не упустить чего-нибудь. Девочки об этом всегда знали и даже иногда спрашивали, смеясь: бабушка, ну чего там у тебя теперь по плану?

– Пока все звучит нормально и конструктивно, – заметила я.

– И вот, понимаете, уже довольно давно мне кажется, что у них на наши встречи тоже есть план. Причем очень конкретный и расписанный по ролям. И все мои музеи, рассказы и показы они просто пережидают, с трудом сдерживая (или не сдерживая) зевоту.

– А что же входит в их план?

– Мне трудно и неприятно…

– Не жеманничайте.

– Карманные деньги, которые я им даю (плюс иногда передаю от отца). Кафе-мороженое и «Макдональдс», где они сами могут выбрать, что съесть. Бессмысленная для меня, но, кажется, важная для них мелочь, которую мы покупаем в качестве сувениров в музеях, цирке, зоопарке и т. д. Некие послания сыну, которые запланированы ими заранее и для которых они тщательно выбирают время и место (но они же все-таки дети, и я довольно легко читаю их расчеты, тем паче что они напоминают друг другу, подталкивают, подмигивают и прочее).

– Что за послания?

– «Бабушка, передай папе, что меня в классе троллят, потому что у меня телефон старый».

– Ага. Понятно.

– Они знают правила игры и пока соглашаются ходить по моим маршрутам, но никогда не задают уточняющих вопросов по тому, что видят, и, кажется, сразу же забывают все, что услышали (услышали ли? Ведь они чаще всего шепчутся между собой) на очередной экскурсии. И я понимаю, что уже осталось недолго, потому что старшая, Ира, то и дело «пробует лед» и спрашивает: «Бабушка, а может, вы с Любой вдвоем в Кунсткамеру сходите? Я же уже там была. А я пока тут у тебя дома посижу, в твоем компьютере уроки поделаю…» Они, кстати, в последнее время и Валю научились использовать. Она рисует для них рисунки по их заказу, присылает им, а они выдают их за свои и тем поднимают свой социальный статус в своих группах. Это мне намедни Рая рассказала со смехом – дескать, сами-то рисовать почти не умеют, а глядишь ты, как приспособились…

– Вас все это тревожит? Расстраивает? Раздражает?

– Обескураживает. Это же мои родные внучки. Они родились и выросли все-таки у меня на глазах. А иногда кажется, что это какие-то совсем чужие и непонятные мне, да и неприятные частенько, чего греха таить, существа. И из их глаз смотрит на меня что-то такое… ну совершенно для меня инопланетянское. И главное – я совсем не понимаю, что мне делать дальше. Отступиться, отстать от них со своими заморочками, и пусть дальше живут как хотят и умеют? Как-то перестроиться на марше? Но как? И сын. У него нет и скорее всего не будет других детей. Когда я его иногда по этому поводу шпыняю в сердцах – время-то уходит! – он спрашивает: «Мама, ну хорошо, скажи конкретно – что именно я должен сделать? Вот я с ними встретился. И дальше? Рассказать им – что? Сводить их – куда? Побывать с ними – где?» А я, сами понимаете, и не знаю, что ему ответить. Вы в своей лекции сказали: «Детеныши млекопитающих эволюционно приспособлены следовать за родителями». Сын, как и я, любит художественные выставки, лекции в планетарии, органную музыку. Представьте, что еще и он их туда поведет… И в результате – только взаимное раздражение, уже у нас с сыном.

Вашу вышеупомянутую лекцию я недавно услышала, практически случайно, и вот, к вам пришла. Вы практик. Может быть, вы уже сталкивались с таким и у вас есть какие-то наработки? Я буду счастлива узнать и попробовать.

– У меня нет наработок по этому поводу, – честно призналась я. – Поэтому будем искать прямо на марше.

* * *

И искать я решила не одна, а обратилась к «общественному мнению», попросив читателей поделиться своим практическим опытом в разрешении подобных ситуаций.

Во-первых, конечно, огромное спасибо всем, кто откликнулся: реально дельных и вполне конкретных советов Лидии и в меньшей степени ее сыну в комментариях дали очень много. Если попытаться обобщить, то можно выделить три направления:

• перестать навязывать свое. Выяснить, чем интересуются внучки. Из любви к внучкам заинтересоваться тем же, и из этого и исходить в коммуникациях;

• проявить креатив, привлечь девочек (вместе или по отдельности) к какой-то деятельности, в процессе которой можно будет аккуратно передавать «бабушкины интересы и идеалы»;

• оставаться собой и спокойно, пока это возможно, продолжать делать то, что Лидия и делала, – «что-нибудь у них да отложится, а потом, глядишь, и пригодится».

Очень приятно, что практически никто не посоветовал «бросить это безнадежное занятие» и предоставить «практичных и приземленных» дочерей Раи их собственной безрадостной судьбе, начисто лишенной органных концертов и посещения Кунсткамеры.

На что еще я обратила внимание? Были комментарии от бабушек, которые сами сталкивались с этой проблемой и как-то ее решали. Наличествовали, по счастью, и комментарии от противоположной стороны – от выросших внучек, которые сами были объектами этой культурной благотворительности.

Но, кажется, не встретилось ни одного комментария «от сына». Что это значит? У нас мало мужчин, которые в разводе и встречаются со своими родными детьми лишь время от времени? Или никто из них не сталкивается при этом ни с какими проблемами вообще? Но почему тогда, с высоты своего удачного опыта, не посоветовать что-нибудь неловкому сыну Лидии? Вот здесь я не очень поняла и, как мне кажется, нащупала какую-то еще проблему. Даже опросила быстренько подвернувшихся людей: а что вообще делают «папы-разведенки», когда встречаются со своими детьми? Ответы:

• ну, мы как-то разговариваем (отвечает сам отец), иногда по «Скайпу». О чем? – да я не помню;

• привозит ко мне (отвечает бабушка), сам садится за компьютер, а детям мультики включает;

• я с ним сначала во дворе в мяч играю, потом в кафе кормлю, а потом он дома телевизор смотрит или в планшет играет. Надо бы еще чего-нибудь, наверное, да я не знаю что (опять отец);

• он их в два кружка возит, три раза в неделю (отвечает мать), сам за рулем, дети на заднем сиденье, в креслах, перед ними – планшет с мультиками. На обратном пути в кафе-мороженое заезжают, традиция у них такая.

Оставлю пока без комментариев.

* * *

Вернемся, однако, к Лидии и ее родственникам.

Когда женщина закончила свой литературно оформленный рассказ о меркантильных внучках, я неожиданно для себя почувствовала, что злюсь.

На кого? Почему? Лидия была близка мне по возрасту, в какой-то степени по интересам, мне нравилось, как она выглядит и говорит. Вроде бы у меня нет никаких оснований злиться на настолько «классово близкого» человека. Может быть, я злюсь на Раю или на девочек, которых никогда не видела? Но с какой же стати? Ответа не находилось.

Из каких-то полузабытых юношеских околойогических практик всплыл вопрос: кто злится?

И сразу же вслед за ним явился ответ, который все объяснил.

– А вы сможете привести девочек, чтобы я с ними поговорила? – спросила я.

– Да, конечно, – кивнула Лидия. – Вряд ли они будут против. Спасибо. Может быть, вы их увидите и потом что-нибудь дельное мне подскажете.

* * *

– Кто будет первой?

– Мы вместе! – сказала старшая, Ира, со странной, какими-то несимметричными ступеньками, стрижкой. Я решила, что это, наверное, что-то супермодное, или наоборот – выстриженное самостоятельно, ножницами, перед зеркалом.

– Я бы хотела с тобой отдельно…

– У меня от Любаши секретов нет. И у нее от меня. Правда, Любаша?

У девятилетней Любаши были косички, с разноцветными бомбошками на концах. Она опустила голову и молчала.

– Любка, ну! – легонько пнула ее старшая. – Скажи!

– У меня есть от тебя секрет, Ира, – наконец едва слышно сказала она.

– Вау! – Ира даже подпрыгнула от возбуждения. – Колись тогда!

– Это не мой секрет. Поэтому я не могу рассказать.

– Девочки, заходите, обе! – быстро сказала я. – А вы, Лидия, посидите здесь.

Любаша молчала и переживала.

Ира с любопытством оглядывалась и легко, но сначала односложно отвечала на мои вопросы. Потом постепенно, видя, что ее ответы мне интересны, разговорилась.

– Что тебе нравится?

– Музыку слушать, общаться с подружками, в соцсетях и так, и есть. Лучше сладкое и солененькое.

– А что нравится Любаше?

– Рисовать. Только у нее не получается.

– Откуда ты знаешь? Ты эксперт в живописи?

– Да у меня свои глаза есть.

– Твоя прическа?..

– Я сама, а мама потом поправила. Прикольно получилось, правда?

– Мама не ругалась?

– С чего это? Она только за двойки ругается.

– У тебя много двоек?

– Да как у всех. Бывают.

– Валя могла бы учить Любашу рисовать.

– У нее дара нет.

– Да с чего ты берешься всех судить?!

– Не злитесь. Это не я, это она сама так говорит.

– Валя так говорит сама про себя?

– Да. Жалко ее.

– Тебе жалко Валю?

– Нам обеим жалко. И маме.

– Но почему?!

– Никому она не нужна. Ейная мать ее, как щенка, отцу скинула, а отец в Германии на итальянке женился, у них там еще два сына народилось. И скандалы все время – орут как резаные. Но не разводятся и не собираются, мама говорит, у них, итальянцев, просто так принято. А Валька, когда громко, не любит и как мышь под веником за свои рисунки и прячется. Но дара – нет.

– Почему ваша мама не хочет, чтобы вы к отцу в семью ходили?

– Да нашей матери все равно. Это отец сам не хочет.

– Почему? Ты знаешь?

– У евонной жены от нас голова болит – мы ж не Валька, по углам не сидим. У них еще пианино есть – Любаша побренчать любит. Но когда Валька там, нас пускают – «Валечке нужно общаться». Кстати, вот на пианино она Любашу учит, когда матери дома нет. И получается у обеих.

– А ты?

– Мне неинтересно, у меня слуха нет. Я, может, парикмахером буду. Или визажистом.

Любаша, по-прежнему молча, вдруг странно задвигала пальцами. Я надела очки, пригляделась и даже вздрогнула от неожиданности. У девятилетней девочки были довольно длинные зеленые ногти. Восемь закругленных ногтей довольно реалистично изображали какие-то листочки, на одном, предельно заостренном ногте большого пальца была изображена морда крокодила с рубиновыми глазками. На втором тоже что-то с чешуей и зубами, но непонятное.

– Что это такое?!

– Да это к ней в классе мальчик один прикапывался, и дружки его – дразнились тоже. Вот мама ей ногти и сделала. Любка, покажи!

Любаша свела вместе большие пальцы один над другим, и я явственно увидела на их концах разевающего зубастую пасть крокодила. Девочка изогнула кисти и крокодил пополз, пополз из шевелящейся тропической листвы. Любаша тихо, но угрожающе зашипела.

– Потрясающе! – искренне сказала я. – И что те мальчики?

– Им, конечно, понравилось. Больше не лезут, уважают теперь, – ответила за молчаливую сестру Ира.

– А с папой у вас как?

– Да никак. Деньги дает, и ладно, – вздохнула Ира.

– Но почему так?

– Да мне-то откуда знать. Уж такой он. Сначала был при бабушке – как она хотела. Теперь при своей жене – как она хочет. Он сам бы, наверное, хотел как наша мама – да это вот не получилось у него. Если б можно было, он бы Вальку удочерил, он так, кажется, и хотел вначале – но жена его убедила, что у нее в Германии будущее.

– Когда я была маленькой, меня водили в музеи, в планетарий и в оранжерею еще, – сказала я. – В планетарии мне нравилось. В Эрмитаже я смотрела разные полы и слушала, как они скрипят. А в оранжерее мы с подружкой отставали от группы, собирали и прятали в карманы опавшие листья и цветочки и потом, сидя на скамейке, мерялись, у кого больше всего. И у кого красивее. У меня всегда было больше – я была ловчее. Но у подружки красивее – у нее был вкус. Когда ваша бабушка пришла ко мне, я вспомнила ту девочку, которой была когда-то.

– А мы с бабушкой в оранжерею пойдем? – спросила Любаша.

– Только свистни! – усмехнулась Ира.

– Я больше тебя цветков соберу.

– Еще посмотрим.

* * *

– Вам честно, как я думаю, или политкорректно? – спросила я у Лидии.

– Честно, конечно, – почти не колеблясь, ответила женщина.

– Целостный, придуманный для удобства мир. Клетка с канарейками, вроде той, которая досталась вам в наследство от мужа. Сначала сын, который послушно рос таким, как вам нравится. Он рванулся один раз за яркостью и семью ветрами, но не справился, не сумел научиться и отступил, фактически бросив (не материально, но психологически) родившихся в браке с Раей детей. Второй раз женился на женщине, которая так перенапряглась, несколько лет растя болезненного ребенка, что с облегчением сплавила его отцу в благополучную Германию и больше не хочет иметь детей. Она приняла от вас бразды правления, и теперь они с вашим сыном облегченно выдохнули после страшных жизненных испытаний и вдвоем едят сладкие плюшки и живут для себя. Тихая девочка Валя, которая старается всем угодить и во всем и всегда чувствует себя неслучившейся и виноватой… Практически идеальная внучка, которая, увы, вам не досталась… Вы случайно не знаете, что за чужой секрет у Любаши? Такой, что она даже Ире не может сказать?

– Случайно знаю. Рая мне рассказала, не без злорадства, конечно, что вроде бы подумывает снова выйти замуж – за совладельца сети каких-то салонов. И вот девочкам она пока ничего не сказала, пока все окончательно не определилось, но Любаша ее как-то, полгода назад, с ним в недвусмысленном положении застукала, когда еще вовсе ничего было не решено. Любаша очень тихо двигается, это и я могу подтвердить, я сама иногда пугаюсь. И Рая попросила ее хранить тайну. Вероятно, ее-то Люба и хранит. Насчет же остального… В принципе, вы правы, я, конечно, и сама не раз думала о чем-то подобном. Но что же из всего этого получается? Мне тоже, как сыну, следует отступиться от того мира и до конца жизни уйти в свой, с плюшками, музеями и канарейками? Или (из интереса?) рвануться и попытаться стать не собой? Играть с ними в компьютерные игры и научиться без головной боли слушать ту музыку, которая нравится Ире?

– Как вы захотите. Но если вы все-таки решите не уходить, попытайтесь увидеть девочек и их мать по отдельности и не как персонажей картонного театра, а как объемные фигуры. Вы видели ногти Любы?

– Да, конечно. Кошмар и безвкусица. Ребенку всего девять лет! Рая им и краситься разрешает едва ли не с рождения, специальную косметику купила и зеркало повесила. Присылала мне фотографии с их экспериментами, это было настолько чудовищно, что я потом извинилась и попросила, чтобы не присылала.

– Купите подержанное пианино, – вздохнула я. – Или, если решитесь, синтезатор.

– Зачем?!

– Кажется, у Любы есть слух и даже желание играть на фортепиано. И вообще, она больше, чем Ира, пошла в «вашу породу». Впрочем, в сочетании с упорством и грубоватой честностью «той стороны». Но она сейчас полностью под влиянием Иры, которую бесконечно любит и уважает. Кстати, такие гармоничные отношения между девочками – это, скорее всего, заслуга Раи, и еще я хотела бы обратить ваше внимание на…

Тут я заметила, что Лидия меня, по всей видимости, больше не слушает.

Я еще немного поговорила в пустоту, а потом выжидательно замолчала.

– Да-да-да, – скороговоркой согласилась Лидия, догадавшись, что я уже некоторое время молчу. – Вы совершенно правы, спасибо вам большое. Я и сама замечала, что Ира уже совершенно сформировалась, ушла по своему пути, похожему на материнский, и в какой-то мере Любу не столько подавляет, сколько заслоняет. А сама Люба другая. Теперь, после ваших слов, мне это стало окончательно ясно. Я ничего не делала, потому что привыкла, что они всегда вместе. Теперь я все изменю. Ирочка чудесная девочка, чистый экстраверт, и будет получать только то, что ей действительно надо, а вот с Любочкой… А вот Любочкой я теперь займусь отдельно. Пианино… Конечно, как же я не подумала, а ведь я когда-то и сама закончила музыкальную школу, и наш сын четыре года учился играть на блок-флейте…

Я тяжело вздохнула, признавая свое поражение, но воодушевленная новыми перспективами Лидия, кажется, этого не заметила.