Все свободные места на берегу возле порта Саламин занимали галеры самых разных размеров. Было их не меньше сотни. Преобладали триеры. Пирса или пристани в торговой гавани пока нет. Галеры разгружаются, вытянутыми частично на берег. Я встал на якорь неподалеку от берега, приказал спустить шлюпку. Пока матросы развязывали крепления, от берега к нам направилась местная четырехвесельная. Гребли два раба, судя по выбритым наполовину головам, а на рулевом сидел мужчина средней комплекции в головном уборе, похожем на соломенную шляпу, на которую прыгнули обеими ногами пару раз, но добить не сумели, и подпоясанный шерстяной хитон из красной ткани, малость полинявшей ниже подмышек. Босыми ногами с длинными ногтями он отбивал ритм, не совпадающий с действиями гребцов.

Поприветствовав меня, он представился налоговым чиновником и спросил:

— Кто ты и что и откуда привез?

— Купец из Вавилона, — представился я, зная, что обитатели острова сейчас дружат с персами. — Прибыл из Канобоса с грузом писчего папируса, шкур диковинных животных и льняных тканей.

— О, это все нам надо! — обрадовался чиновник, будто товары привез ему в подарок. — Сам будешь продавать на базаре или продашь оптом нашим купцам?

— Лучше, конечно, все сразу, — ответил и предупредил: — Только пусть не тянут, а то поплыву дальше.

Через пролив находится знакомый мне город Угарит, потерявший былое значение, потому что добыча меди на Кипре сильно снизилась, и большую часть этого металла отправляют в многочисленные греческие полисы на южном и западном берегах полуострова Малая Азия.

— Не спеши! Лучшие покупатели в этих краях живут на нашем острове, — весело посоветовал он.

Насчет лучших, не знаю, но те три типа, которые прибыли, явно решили развести залетного вавилонянина. Они были разными по возрасту, росту, телосложению и цветовой гамме одежды, но при этом казались мне близнецами. Может быть, из-за одинакового пофигизма на лицах. Типа как мы устали торговать со всякими идиотами! Кстати, этим словом сейчас греки обозначают человека, который не участвует в общественной жизни, держится особняком. Через двадцать три века таковыми будут считать его противоположностей, добавляя прилагательное «полезные». Посмотрев образцы товаров, они так правдоподобно скривили физиономии, что я подумал, что мои матросы достали самые худшие образцы и даже проверил, не так ли это? Оказалось, что лучшие, поэтому дальше наблюдал театральное представление с интересом.

— И сколько ты хочешь за это барахло? — спросил как бы без делового интереса, а любопытства ради, один из них.

Я перечислил цены, довольно божеские.

— Нет, что ты! — пренебрежительно махнул рукой второй. — Так дорого никто здесь не купит.

— А ты теперь скажи, что надо сбавить цену наполовину — и вчетвером засмеемся, — подсказал я третьему купцу, самому старому из них.

Он захохотал сразу, причем так искренне и задорно, что заулыбались все.

— Я же говорил, что халдея не проведешь! Они учатся торговать с колыбели! — произнес, вытирая выступившие от смеха слезы, третий купец.

Допустим, торговать я научился, когда начал путешествия по эпохам. На собственных ошибках. Теорию пополнил только во второй половине двадцать первого века и чисто от скуки. Оказалось, что все тогдашние новомодные приемы были хорошо забытыми старыми. Правда, были и новинки, но для торговли с искусственным интеллектом. При введении нескольких противоречивых условий он порой выбирал самый худший вариант в надежде на продолжение партнерских отношений или по каким-то другим причинам, известным только ему.

Дальше мы обговорили, кто, что и сколько купит, после чего купцы переправились на берег и прислали грузовые лодки, на которые мои матросы перегружали товары. Рядом вертелись другие мелкие плавсредства, с которых любопытные рассматривали тендер. Ничего подобного раньше не видели. Наверное, никак не могут понять, почему это кораблестроительное недоразумение до сих пор не утонуло?