Июнь выдался жарким во всех смыслах. После того, как правительство перестало разгонять стачки, оставив их разрешение внутри фабрично-заводских территорий, случился своеобразный бунт промышленников — на Путиловском заводе объявили локаут, массовое и полное увольнение всех рабочих[5].

Формально владельцы завода, среди которых, к слову сказать, был и французские инвесторы, были в своём праве. Ведь я сам неоднократно заявлял о том, что взаимоотношения хозяев и наёмных работников — вопросы сугубо экономические и частные и в их решении государство не должно вмешиваться.

Но жизнь меня тут же поправила: одномоментно в столице империи без средств к существованию, и без жилья оказалось более двадцати тысяч озлобленных человек.

«Как бы они мне Зимний дворец штурмовать не принялись…»

Иными словами, нарождающиеся акулы местного капитализма с ходу постарались поставить мне пат! Но обдумав вопрос, я не стал пороть горячку и телеграфировал Витте поручение, который к этому времени уже вернулся в Петербург…

Из-за непредвиденной задержки выехать на фабрики удалось ближе ко второй половине дня. Визит получился сокращённый, но познавательный: посетили газовый завод[6], Трёхгорную мануфактуру[7], металлургический завод Гужона[8] и к вечеру были в правлении общества механических заводов братьев Бромлей[9], где собралась депутация хозяев крупных предприятий.

Промышленники снова принялись жаловаться на то, что «правительство», так они дипломатично имели в виду лично меня, потакает забастовщикам. Пришлось ещё раз объяснять свою позицию:

— Господа, вам придётся договариваться с работниками, а не уповать на военную силу государства, войска и полиция не будут воевать с моими же подданными. Но при этом вы уже наверняка осознали, что я отменяю все изжившие себя ограничения на ведение дел. Да, вам придётся потратиться, но и возможности при этом открываются неизмеримо больше. Отмена выкупных платежей создаст в ближайшие годы значительный прирост потребностей. Кроме того, правительство намерено реализовать несколько больших строек, и там для вас тоже найдётся доля… Кто-нибудь из вас думал, кому он будет продавать продукцию через два-три года? Я прямо сейчас создаю для вас огромный внутренний рынок, господа. Думайте господа! Кто успеет встроиться в новые условия, то и будет на коне! Думайте!

Ночь я провёл вместе с выведенной из операции Зоей, жизнь определённо стала налаживаться. Правда, рано утром, пришлось её скрытно проводить из спальни, но всё прошло почти благополучно.

— Ты меня только для этого и вытащил из тюрьмы? — Прошептала Зоя, собираясь в полутьме.

— Хотел бы я, чтобы было так. Но я знаю, что ты желаешь гораздо большего. Хочешь возглавить особый женский отдел тайных операций?

— Что? — Ошеломлённо переспросив, замерла она. — Это… Это весьма…

— Грязная и неприличная работа? Всё верно… Но именно поэтому здесь требуется человек долга, большой воли и готовности к самопожертвованию.

— Думаешь, я такая?

— Ты лучше…

— И как это будет?

— В моей имперской администрации уже несколько дней существует департамент статистики, личная секретная служба. Будет у тебя особый отдел, и ввиду деликатности вопроса создадим его тайно. Хочешь стать штабс-капитаном, точнее, титулярным советником ОКЖ?

— Я подумаю, — чувственным голосом ответила Зоя. — Проводи меня в моё тайное узилище…

— Ох, ну и скажешь…

— Буду там томиться до следующей ночи…

День прошёл за потоком документов и телеграмм. Витте не смог быстро договориться о прекращении локаута, и я даже заподозрил премьера в потакании этой фронде — ведь он с французами был «в доле». К вечеру, поняв, что дело не движется, а более двадцати тысяч рабочих, выкинутых вместе с семьями на улицу, начинают закипать, отправил телеграмму Мама́.

В которой по-сыновьи жаловался ей, что французы совершают полное безумие, ибо, восстав против царской власти, сами толкают меня к союзу с германцами! А между тем я провёл в России изменения, близкие по духу к французскому устройству — по крайней мере, настолько близкие, насколько это было возможно.

Далее, примерно то же самое я сообщил французскому послу уже лично, вызвав его в Александрининский дворец, благо что дипломаты до сих обретались в Москве.

И, наконец, привлёк к решению вопроса Трепова, дав поручения жандармам проехаться по местам работы и домам владельцев и администрации и позадавать разные наводящие, а местами и душеспасительные вопросы…

На следующий день в Петербурге начались конструктивные переговоры между администрацией Общества Путиловских Заводов и внезапно созданным профсоюзом фабрично-заводских рабочих Петербурга.

И всё же июнь выдался жарким во всех смыслах: Россия ещё не бурлила, но уже побулькивала, а мне, кроме решения вопросов жизни и смерти, пришлось ещё скрывать некую связь… Понятно, что многие знали, но после некоторых настойчивых советов старались молчать. Практически сразу выяснилось, что конспирация не сильно-то и помогла — от Аликс стали приходить панические письма, более того, она выезжала обратно в Москву, чтобы участвовать в наших похоронах очередных убитых «родственников».

Пришлось мне переводить новый засекреченный отдел из Александрининского дворца в одно неприметное место и тщательно зачищать все иные следы.

Несколько дней траурных мероприятий прошли непросто, кроме Аликс, мне активно выедали мозг Мама́ и прочие родственники с иными приближёнными к «семье» аристократами. Но в целом перетерпел я это достаточно просто, ибо, во-первых, уже вжился «в местность» и на фоне всех событий не парился про разоблачение, а, во-вторых, все эти люди были мне чужими и не могли чувствительно залезть в душу грязными сапогами. Однако, чтобы решить вопрос окончательно, пришлось устроить небольшой «семейный скандал» и силой отправить Аликс в Петербург:

— Дорогая, к сожалению, ты пока не поняла, что на мне теперь огромный, неподъёмный долг перед державой. Я этого не ожидал и не хотел, но так случилось и теперь всё изменилось!

— Поэтому ты завёл себе девицу прямо во дворце?

— Это поклёп, сто раз уже говорил! Успокойся! Ты с дочерью едешь в Петербург, а мне придётся сделать небольшой вояж по России, поеду в Тулу, а затем в Нижний Новгород… Далее посмотрим, возможно, будет Новороссия.

— Тогда уж отправь нас в Ливадию и добирайся туда после деловых поездок.

— Возможно, мы так и поступим, но решим это позже, солнышко…

Жаркий июнь близился к концу, когда Аликс выехала в Петербург, а мой поезд отправился в Тулу, хотелось лично ознакомиться с тамошними заводами.

Комфортабельный императорский вагон-салон стучал на стыках, лёгкий ветерок врывался в открытые окна и хоть и немного, но разгонял летнюю жару. А я «наслаждался» ворохом мутных документов — работа царя оказалась сродни кропотливым научным изысканиям, помноженным на бухгалтерское дело. Витте снабдил меня в дорогу справками и выписками по финансовым, торговым и биржевым вопросам, вдобавок от Трепова я получил всякое-разное про подпольные революционные кружки и сейчас пытался свести к одному знаменателю обрывки своих знаний и «местную базу данных».

Дело шло, но до каких-либо вменяемых выводов было ещё далековато… Через пару часов закрыл все папки и встал из-за стола — захотелось сменить обстановку. Выбравшись в салон, немного погулял по вагону, а затем устроился на диване. После сухих отчётов хотелось живого общения и каких-то «великих дел».

— Владимир Дмитриевич, давеча вы рассказывали о своём прожекте по строительству плотины через Керченский пролив? — спросил я дежурного секретаря Менделеева-младшего.

— Да, государь. Это очень полезное дело. Можно поднять уровень Азовского моря, затопить болотистые низменности…

— Звучит интересно, да… Но меня терзает иная задумка, хоть и сходная, но мнится более полезная.

— Какая же, государь?

— Дамба через Татарский пролив. Сахалин может дать нам несколько удобных незамерзающих портов на Тихом Океане, да и прочих богатств в том крае изрядно. Но сейчас русский Дальний Восток — это тупик.

— Интересная задумка, но ведь она гораздо более сложная. Там почти нет населения, кто будет производить работы? И наверное будет лучше строить дамбу в проливе Невельского?

— Вот и изучите вопрос подробнее, Владимир Дмитриевич. Очевидно, что сложностей много, но выгоды весьма существенны. Возьмётесь проработать проект?

— Конечно, государь.

— Отменно…

Дорога продолжалась, а я, сидя в салоне, думал о Зое, и что-то машинально черкал на листах бумаги. Постепенно там стали появляться похожие на виденные мной в Москве казармы наброски. Надо сказать, что посещение Трёхгорной мануфактуры, где я заглянул в жилища рабочих, произвело впечатление…

Добротные многоэтажные кирпичные дома на стальном каркасе, коридорная система, отдельные комнаты для семейных, большие залы для нанятых подённо разнорабочих, общие кухни с огромными дровяными печами, продуктовые комнаты, объекты, как их будут звать в моё время, соцкультбыта. Тогда я иронично подумал:

«И эти люди запрещали мне ковыряться в носу… Хе-хе».

Помнится, и я сам долгое время разделял глупое мнение о злобных и тупых большевиках, которые сначала загнали всех в коммуналки, а потом переселяли в хрущёвки. Затем, конечно, поумнел, а, посмотрев на заграничное житьё-бытьё, поумнел ещё больше, но в казармах у меня буквально заново открылись глаза.

Для простого фабрично-заводского населения царской России порицаемый в будущем коммунальный быт привычен, да и вообще являлся естественной формой обитания. А казармы, несмотря на этакое военно-мобилизационное название, оказались вполне комфортными. Да, комнаты могли быть чуть больше, да и на кухнях не помешали бы примусы вместо печей, не было ещё электрического освещения. Но зато были вода и канализация… В коридорах даже стояли баки с кипячёной водой!

Ясно, что так далеко не везде, а кое-где так и вообще днище! Но ведь фактически это заданный уровень, планка для подражания!

Хмыкнув по поводу неожиданных воспоминаний, я собрал исчёрканные листы в аккуратную стопочку, поставил условную пометку и отдал секретарю для помещения в архив. В отсутствие компьютеров пришлось завести особую систему сохранения внезапных идей и прочих записей.

До Тулы добрались за пять часов, и к вечеру я остался на ночь в доме местного губернатора.

А следующие несколько дней прошли в поездках по разнообразным производствам — посмотреть, конечно, было на что! Наипервейшем из всех был Императорский Тульский оружейный завод, где уже несколько лет как освоили выпуск новейших винтовок Мосина и револьверов Нагана. Руководил заводом генерал-майор Александр Владимирович Кун[10], а его помощником по технической части числился полковник Николай Николаевич Фёдоров[11].

Услышав последнюю фамилию, я сразу сделал стойку, заподозрив, что познакомился с автором автомата Фёдорова[12]. Уже в процессе экскурсии по заводу, мне стало ясно, что об автоматическом оружии здесь пока не думают.

«А пора бы и поставить вопрос…»

— Господа, а что вы считаете насчёт выпуска автоматического оружия? Я говорю про пулемёт.

— Сложное изделие, ваше величество, — быстро ответил Фёдоров.

— Да и насколько я знаю, ГАУ пока не имеет таких планов и ведёт некоторые закупки у господина Хайрема Максима, — добавил Кун.

— Всё верно, господа. И патронов изрядно потребляет, но я полагаю его необходимым оружием для русской армии.

Далее у нас состоялся долгий предметный разговор о путях создания пулемёта. Первоначально оба моих собеседника были сдержанны, напоминая о неизбежных проблемах с боеприпасами, в случае массового применения этого вида вооружений, но постепенно втянулись в обсуждение деталей.

— Создайте для России новое оружие, господа. В этом вы будете иметь мою полную поддержку…

На осмотр завода ушёл целый день. Кроме цехов, мне показали арсенал со старинными фузеями, бережно опекаемую Куном школу мастеров и новейшую химическую лабораторию, где занимались материаловедением — я немедленно выделил специальный грант на закупку дополнительного оборудования и наём лаборантов сверхштатно.

Расставались довольные друг-другом, я предвкушал появление через пару лет собственного пулемёта, а мои визави были чрезвычайно польщены вниманием императора и категорическим разрешением обращаться напрямую в секретариат С. Е. И. В ИА в случае каких-либо вопросов.

Ночью не спалось, я смотрел в открытое по жаркому летнему времени окно и думал…

«Казалось бы, всё просто: вокруг, несмотря на разного рода проблемы, мощнейшая империя! У нас весьма неплохой золотой запас в 848 тонн, завершается денежная реформа по привязке рубля к золоту, развитая биржевая торговля, русские бумаги в Европе считаются „голубыми фишками“! Бери и создавай оружие, строй заводы, готовься к будущим войнам… Так какого хрена всё это просрали?..»

— Я слышала, ты раньше много курил? — Зоя обняла меня со спины, а её руки легли поверх моих ладоней, попусту разминавших папиросу.

— Это было в прошлой жизни, как и многое другое.

— Другое?.. Мне страшно, я чувствую, что заняла чужое место.

— Брось. Мой брак — это дань традиции и долг, который я выполнил перед родителями.

— А как же наследники? Ты не можешь вот так с ней порвать, я всё понимаю и буду в тени. Но мне страшно…

— Сейчас ты узнаешь ещё одну государственную тайну, — хмыкнул я и повернулся к Зое.

Возможно, не стоило этого делать, но невозможно держать в себе всё… Иногда требуется хоть как-то выговориться. Таковы уж привычки человека из будущего.

— Готова? Хотя ты и так уже знаешь много секретов, любимая. У моих с Аликс детей нет будущего, она больна королевским недугом, который передался от её проклятой бабки. Ты слышала о гемофилии? У всех её потомков мужского пола, сыновей, внуков и правнуков не будет свёртываться кровь и они смогут прожить не более двадцати-тридцати лет[13]. Она прокляла мою ветвь Романовых.

— Какой кошмар, но зачем ты женился?

— Дураком был… Да и не знал об этом никто тогда, а вот сейчас я знаю. Нужны ли мне дети от Аликс? Думаю, ты понимаешь какой ответ…

— Бедный Ники, — рука Зои потянулась к моей щеке.

Утро раскрасило спальню в розовый цвет, а я лежал в постели, слушая мерное дыхание Зои. Внезапно дверь распахнулась и в комнату зашла Аликс, за её спиной маячили Бимбо со злобно улыбающимся Ник Ником.

Всё случилось довольно стремительно: пока я пытался сообразить, что происходит, Аликс рывком приблизилась, и оказалось, она уже сидит на Зое сверху.

— Что ты здесь делаешь? — прошептал я.

Аликс улыбнулась, и я увидел длинные сверкающие вампирские клыки.

— Мне нужна её кровь, солнышко. И у нас тогда всё будет хорошо!

За её спиной гнусно улыбался Бимбо.

— Стой!.. — закричал я, пытаясь нащупать под подушкой револьвер…

И проснулся.

Зоя уже одевалась, чтобы затемно уйти к себе.

— Извини, я не хотела тебя будить. Отдохни ещё, у тебя будет трудный день.

— Хорошо, люблю тебя, — прошептал я, поворачиваясь на другой бок и закрывая глаза.

В Туле мы пробыли ещё три дня. Я осмотрел изрядное количество заводов и заводиков, а также посетил приём, который устроил местный губернатор.

А затем комфортный императорский поезд отправился обратно в Москву с тем, чтобы потом от неё повернуть к Нижнему Новгороду. Я смотрел в окно на проплывающие мимо городские предместья и думал о другом поезде, на котором следом ехала дополнительная охрана и вспомогательные службы, включая полевое отделение департамента статистики.

— Познавательное путешествие господа, — сказал я спутникам, держа в руках стакан с крепким чаем. — Познавательное и полезное, именно в Туле куётся значимая доля нашей имперской силы.

— Отлично сказано, ваше величество! — Закивали сопровождающие меня секретари, адъютанты и прочие генералы.

— А вы обратили внимание, на огромную разницу в положении рабочих на тамошних заводах?

— А как иначе, государь? — Ответил Танеев, который, несмотря на наличие дежурных секретарей, постоянно старался крутиться рядом и давать множество советов. — Ведь на Императорском оружейном заводе лучшие мастеровые с золотыми руками. Левши! Труд оружейников сродни искусству художников и музыкантов. Они работают так, словно их пальцы извлекают из металла сокрытую музыку.

— Изрядно, — кивнул я. — Сразу видно, Александр Сергеевич, что вы человек не чуждый прекрасному. Но по-вашему выходит, что какие-нибудь литейщики или жестянщики на фабрике Баташёвых не имеют таких высоких талантов?

— Быть может, кто-то из них и имеет, но таланты эти не огранены и не известны, государь. Так случается сплошь и рядом.

— И снова вы правы, Александр Сергеевич, но всё же… — Я надолго замолчал и опять принялся черкаться на чистых листах бумаги.