Казалось бы - где устроить засаду в облетевшем лесу? Да на самом виду, почти под ногами.

Какие-то люди выпрыгнули прямо из-под земли, словно рыбины из воды, взметнув бурые и жёлтые листья. И вот уже чьи-то руки хватают коней и стаскивают седоков, накидывают мешки и волокут неведомо куда.

Сопротивляясь, Энтреа и получил по шапке. Потом всю дорогу мучительно пытался понять - как ему удалось проморгать засаду?

Нападавшие прятались в ямах, вырытых вдоль дороги. Натянутые сверху сетки, засыпанные листьями, скрывали всё от самого зоркого глаза. Однако Энтреа был маг. Эти люди владели какой-то защитой, искажающей восприятие. Но поголовно? Что-то в этом лесу происходит ужасно странное.

Теперь их вели в лагерь. Магический компас Энтреа сбился, и теперь оставалось полагаться только на слух и немного на обоняние. Впрочем, нет - лагерь оказался немаленьким и большую часть народу составляли простые люди, не невидимки. Когда пленникам велели остановиться, вокруг собралось плотное человеческое кольцо.

Раздавались голоса: "Рваное Ухо, позовите Рваное Ухо!". Наконец, все притихли и с пленников сняли мешки.

Щурясь от яркого света, Энтреа оглядывал просторную поляну. Вокруг собрались не воины - по виду больше селяне и даже селянки. На общем фоне заметно выделялись несколько мужчин, похожих на бойцов. Один из них, крепкий седой человек, левая мочка которого и впрямь оказалась надорвана, пристально разглядывал чужаков. Но обратился не к ним:

- С чего вы взяли, что это варвары?

- Сам смотри. На хороших конях да в этих краях. Может, сам Император послал гонцов сказать, что спешит нам на помощь? Я бы больше поставил на Тёмного Одо. Мальчишка-то явно колдун.

И вождю передали отобранный у Энтреа клинок.

Когда нож достали из ножен, раздался гул голосов - собравшиеся узнали священный обсидиан. Откуда такая осведомлённость у оборванцев?

- Что ж, это кстати, - сказал вожак, - как и лошади - но что будем делать с хозяевами? Возьмём в отряд?

- Ещё чего!

Им явно тут были не рады.

- Зачем нам предатели.

- Ты на рожи их посмотри - какие кочевники. Сброд, прибившийся к Роксахору - со своими же воевать.

- Тряпки больно дорогие, знать награбленные.

- Да ещё и колдун!

Кольцо вокруг пленников сжималось, лица явно ожесточались.

Энтреа мотнул головой:

- Мы не можем остаться.

И сейчас же получил болезненный тычок в бок. Впрочем, говорить с ним больше, похоже, не собирались.

- Удавить колдуна!

- Удавить, это дело!

Лицо человека с рваным ухом было спокойным и жёстким. Казалось, он обдумывает предложение.

Кром откашлялся. А потом громко и отчётливо начал читать стихи. Точнее, слова из песни, - но в своём пении он, видимо, не был вполне уверен.

И пока он читал, вокруг постепенно смолкал шум. А когда он закончил, кто-то стащил с Энтреа шапку, и голоса ахнули:

- Белая ведьма?

- Фран?

- Не совсем, - ответил Энтреа, - но у нас есть общий знакомый. Тот, который пел эту песню. И верните, пожалуйста, нож.

- Он про Эмора говорит, - сказал юноша с круглым лицом, - Фран водила знакомство с бессмертным.

- Так, - отозвался вожак, - нож получишь потом, лошади останутся у нас. Любимец богов и без них не пропадёт, нам нужнее. А теперь говори. Почему ты с ней на одно лицо?

Ответ Энтреа был в целом правдив - разлучённые близнецы, таинственные предчувствия, зовущие в столицу, ранение в пути и приют в обители Энаны, где выздоравливающему явился Эмор, спел песню и подарил стеклянный клинок (ради краткости рассказчик позволил себе некоторую неточность). Но о главном он, разумеется, умолчал. Да вожак таомерцев и не ждал от него откровенности. Энтреа уже догадался, что именно в Таомере он вселился в голову Фран. Возможно, он уже видел эти лица. Если бы маленькая дрянь не накачивалась тогда вином - он помнил бы всё намного лучше.

- А вы - защитники взорванной башни? Как вы здесь оказались?

- Это долгая история, - глаза собеседника не потеплели, но из голоса почти ушла враждебность, - я расскажу её вечером, когда соберутся новенькие - им тоже полезно послушать. А пока оставайтесь, как гости. Если спросят, скажите, что так велел Морус. А ты, гитарист, пригляди.

Юноша с круглым лицом и впрямь не спускал с них глаз. В остальном им теперь не чинили препятствий, хоть и косились недружелюбно. Даже дали перекусить до ужина - по куску холодного мяса на чистых жёлтых листьях.

Оборванцы, живущие в жалких палатках и наскоро срубленных шалашах, похоже, не отказывали себе в праве поохотиться в лесу. Да и то - кто тут уследит?

Гитариста звали Сонни. Очевидно, гитара осталась далеко в прошлом - сейчас руки юноши загрубели от походной жизни. Энтреа заметил мозоли и ссадины, когда тот принёс ковшик с водой. Самодельный, из древесной коры. Похоже, в лагере многое приходилось делать своими руками.

Неужели они серьёзно готовятся воевать? На что же они надеются?

- Ты не похож на неё, - внезапно сказал гитарист, - лицом похож, а смотришь совсем по-другому.

- Почему? - в душе у мага впервые шевельнулось любопытство.

- Она хотела что-то про нас понять. А тебе и так всё про всех понятно.

- Вы герои, - улыбнулся Энтреа, - а значит, пока что не мертвецы просто по недоразумению.

- Нет, отозвался Сонни, - это чудо.

- Продолжай, не томи.

- Вечером. Морус расскажет вечером.

К вечеру на поляну пришло втрое больше народу. Горели костры, на которых жарилось мясо. Вместо лавок рассаживались на брёвнах, передавали друг другу еду и питьё. Новичков окружали заботой ненавязчиво, по-простому, стараясь никого не смущать. Когда суета немного утихла, заговорил Морус.

Для него было сделано грубое кресло на возвышении, у подножия сидело несколько человек, все - таомерцы. Свою историю вожак рассказывал уже не раз: повторения отшлифовали её до блеска и добавили выразительности. Ещё внушительнее она, должно быть, звучала в пересказах, расходившихся среди простонародья. И свою задачу она выполняла - поток людей в лагерь рос. Приходили беженцы, бродяги, жители окрестных деревень - с косами и вилами, с мотыгами и хлебными ножами.

И сейчас все внимали.

"Когда в наш город пришла белая ведьма и сказала, что через месяц его захватят варвары - над ней смеялись. Когда городскому совету пришлось убедиться, что ей открыто прошлое и будущее - разумные люди покинули город. Но не мы.

Никто тогда не знал, что варвары - это армия, и армия, у которой есть пушки. И сколько угодно магаридского пороха.

Мой отряд защищал последнюю башню над воротами города. Перед тем, как башня взлетела на воздух, я увёл его в потайной ход, в подземелье. Лаз подсказал сын строителя башни - он остался. С ним ещё трое - ведьма, кузнец и еретик. С теми не знаю, что стало. А Тони...

Когда, обдирая бока, последний из нас выбрался в полость под башней, раздался взрыв. Оглушённые, мы нашарили друг друга в темноте, взялись за руки. И в какой-то момент почувствовали - нас стало на одного больше. И знакомый голос еле слышно сказал:

- Огоньку бы, ребят.

- Тони! Ты ведь остался!

- Да, теперь уж совсем. Но знаете, братцы - я решил поделиться своим наследством.

- Башня взорвана, Тони, - тихо промолвил кто-то.

- Папаня считал - башня будет стоять вечно, поелику возведена на святыне. Выходит, он ошибался.

Голос замолк. Но потом продолжил:

- Может, суть-то в том, что святыня краденая? Батюшка по молодости спёр её в монастыре, куда его упекли родители вместо того, чтоб учить ремеслу. Лампа святого Тони - слышали про такую? Тёзку отец всю жизнь почитал - ну, как умел.

- Тони, - сказали мы в темноту, - почему ты здесь?

- Я ненадолго. Просто хотел убедиться. И потом - здесь так много магии, больше, чем магии. Гляньте сами.

Словно выдох промчался по подземелью - и всё стихло. Но в нише на уровне наших глаз разгорался свет. Там действительно стояла лампа - небольшая, совсем простая, похожая на лодочку. Вот она".

И Морус достал из-за пазухи блеснувшую в свете костров вещицу. Энтреа мог бы поклясться, что сделана она из священного обсидиана. Вот тебе и оборванцы.

А рассказ продолжался:

"Тут кто-то вспомнил эту историю. Говорили, что лампу подарила святому сама Дева Амерто. Все знают, что карлики от природы весьма похотливы - а он уродился карликом. Однако боролся с собой и хранил невинность, вот богиня и снизошла. И ещё он просил о мудрости, это такая редкость. Парень с детства мечтал строить соборы, а наука никак не давалась. Потом-то у него до смерти был ясный ум, хоть и в хилом теле. А в начале - дурак дураком.

Так вот, в этой лампе - свет истины. Не так-то легко объяснить. Он светит - и ты сразу всё понимаешь. Самое главное. По слухам, ещё этот свет - защита от колдовства. Всякая магия ложь, искажение замысла, - вот это не знаю. Но в тот момент знал, наверное. Свет прошёл нас насквозь и остался внутри, навсегда.

Мы протянули было руки, но засомневались, не будет ли это святотатством. Конечно, Тони как бы отдал нам своё наследство. Но оно ведь попало к его отцу не по праву. И пока мы топтались, один из нас решил за всех:

- Вот вы смеялись, что я нецелованный, а вон оно как. Думаю, Дева Амерто будет не против, - и взял лампу.

А она только ярче горит. Он покрутил её в руках, наклонил в одну сторону, в другую, а потом говорит:

- Масло не льётся. Нет там никакого масла. Что же горит?

Но мы уже не нуждались в ответе.

Свет истины вывел нас из подземелья - и погас. Но не совсем. Я чувствую его вот здесь (Морус приложил руку к груди), и другие тоже. С нами святой Тони и Дева Амерто.

И вы, братья, вы теперь тоже с нами".

Эта нехитрая речь словно зачаровала слушателей.

Даже Энтреа почти проникся - он действительно не ощущал таомерцев при помощи магии, и реликвия в их руках по-видимому была настоящей.

По разным причинам Морус умолчал в своём рассказе о двух вещах: во-первых, до выхода дошли не все. Белобрысый лучник заявил, что, спасибо Деве Амерто, теперь-то он точно знает, где найти Гаса Полуду - и отправился на желанную встречу в здание городского совета. Что с ним случилось дальше, Морус не ведал.

Во-вторых, во время долгого перехода по подземелью при свете лампы, странное произошло с ним самим. Его серьга - он носил её без малого десять лет - стала медленно нагреваться. Серьга была знаком столичного цеха наёмных убийц, малочисленного и секретного. Лучший из мастеров, Морус оказался на краю пустыни неспроста, но всё обернулось не так, как задумывалось. Может, оно и не хуже вышло - впрочем, смотря для кого. Ближе к выходу серебро раскалилось до нестерпимого жара. И Морус решился:

- Ну, раз уж мы теперь праведники - к бесам, - и потянул серьгу из уха.

Застёжка никак не желала поддаваться, а боль становилась оглушающей. Морус рванул серьгу что есть силы, отбросил прочь и шагнул на волю из подземелья.