Одному Богу известно, как я докатился до такой жизни. Я никогда не хотел быть моряком и перепробовал все мыслимые способы, чтобы сбежать с флота, не гнушаясь ни убийством, ни мятежом. Я всего лишь хотел, чтобы меня оставили в покое и дали нажить состояние на торговле. И я бы его нажил, дай мне только шанс. Но вместо этого меня загреб флот, и, насколько я тогда понимал, попался я только из-за собачьих боев. Из-за собачьих боев и помеси-урода по кличке Кинг Бонзо.

Меня загребли на королевскую службу в 1793-м, когда мне было восемнадцать и я служил учеником клерка в конторе Пенденниса в Полмуте. В те дни Полмут был одним из крупнейших морских портов в Корнуолле, а я был царем и богом в своем маленьком мирке; славный дюжий малый, который всем нравился (или так мне казалось). Кинга Бонзо я купил годом раньше, хотя он и не был целиком моим. Я был лишь совладельцем, на паях с моими друзьями Енохом Брэдли и Дэвидом Ибботсоном. В те дни мы с Енохом и Дэвидом были закадычными друзьями, так как были тремя старшими учениками у Пенденниса. Но за Бонзо торговался я, потому что у меня это получалось лучше, чем у других. Пса мы взяли у цыгана-лудильщика, и этот хитрый плут запросил десять гиней — соль земли эти цыгане, если держаться от них с наветренной стороны и помнить, что все они лжецы, — так что я сбил цену до двух гиней, что все равно было чертовски много. Но я к тому времени уже подзаработал кое-какие деньги на паре собственных предприятий, остальные вложили все, что у них было, а недостающую сумму я позволил им выплачивать мне постепенно, на разумных условиях (в конце концов, они же были моими друзьями). Как бы то ни было, пес стоил каждого пенни.

Лично я воспринимал Бонзо исключительно как вложение капитала. А вот Енох любил его без памяти и страшно им гордился. И если Бонзо вообще признавал над собой чью-то власть, то «хозяином» его можно было назвать именно Еноха, хотя и тот едва ли мог с ним совладать. Дело в том, что у Бонзо было не все в порядке с головой, и у него было всего два настроения: покорный и кровожадный маньяк, и угадать, когда одно сменится другим, было невозможно. Но Енох пытался завоевать его любовь тремя способами. Во-первых, он следил, чтобы еду Бонзо приносил всегда он сам. Во-вторых, никогда не подходил к нему без тяжелой дубинки, чтобы в случае чего проломить ему череп. И в-третьих, он никогда, никогда, никогда не поворачивался к нему спиной. Сделай он это хоть раз, и Бонзо отхватил бы ему ногу, благослови Господь его собачье сердце.

Он держал Бонзо на цепи в старой бочке, положенной набок, за домом миссис Уилер, где мы жили с другими учениками Пенденниса. Но никто, кроме Еноха, к нему и близко не подходил, и вот почему. В одно из воскресений, вскоре после того, как мы купили пса, мы смотрели на него из окна во двор миссис Уилер. Он был мертвенно-белый и почти лысый, с грудью мастифа, крокодильей головой и толстыми кривыми лапами. Клянусь святым Георгом, до чего же уродлив был этот пес!

— Красавцем его не назовешь, а? — сказал я.

— Нет, — ответил Енох. — А ему и не надо. Не для того покупали.

— Постойте-ка! — сказал Дэвид. — Что это там делает старый котяра?

Мы все уставились на ободранного соседского кота, которого держали впроголодь и который обычно ходил домой через наш двор. Кот унюхал остатки еды, которые Бонзо оставил перед бочкой. Бонзо, казалось, спал, и голод кота пересилил страх. Затаив дыхание, мы втроем наблюдали, как бедолага-кот, распластавшись, бесшумно крался по булыжникам, пока не оказался у самой добычи. На мгновение он замер, хлеща хвостом и собираясь с силами, а затем…

Хрусть! Бонзо сцапал его так быстро, что мы и глазом моргнуть не успели, и кот погас, как свеча. Мы все трое подскочили, будто нас самих укусили, и разинув рты, смотрели, как Бонзо проглотил останки кота: мясо, шкуру, потроха и кости.

С Бонзо можно было бесконечно развлекаться. Отличной забавой для молодых парней летним вечером было расхаживать по нижней гавани, рука об руку, с Бонзо на поводке. Мы выискивали местных задир и соревновались, кто их лучше обложит бранью. Одного взгляда на Бонзо обычно хватало, чтобы они вели себя смирно, но при малейшем намеке на драку мы спускали на них пса, позволяя ему разок-другой цапнуть. Он при этом впадал в бешеную ярость, а мы до колик хохотали, глядя, как жертва улепетывает с разорванными в клочья штанами. Поводок мы, конечно, никогда не отпускали — на это ума хватало.

Да, травля задир была отменным развлечением, но не для этого я выложил за Бонзо монеты королевства. Меня в основном интересовали деньги, которые он мог заработать на собачьих боях. Я родился бедняком и сиротой, а в ученики к Пенденнису попал из милости местного священника (о чем преподобный доктор Вудс не давал мне забыть ни на минуту!), так что моей целью в жизни всегда было делать деньги.

Собачьи бои, конечно, нынче не в почете, и почтенные люди содрогаются при одной мысли о них, да и, если на то пошло, это не совсем то, как я представляю себе приятный вечер. Я бы предпочел шикарный ужин с музыкой, вином и хорошей компанией, а после — сочную девку (по крайней мере, не испачкаешь сапоги в грязи). Но когда я был мальчишкой, на эти вещи смотрели иначе. Собачьи бои тогда были обычным делом, а кому они не нравились, тот просто не ходил на них смотреть.

Так что это Енох искал бойцового пса, и это Енох выбрал Кинга Бонзо. Но это я увидел, какие азартные игры разворачивались вокруг боев, и углядел возможность. Сам я, разумеется, ставок не делал. Все игроки — дураки. Но собачьи бои давали серьезные способы заработать, и именно это для меня имело значение.

Дело в том, что этот спорт был так популярен, что если у тебя был хороший пес, известный победитель, то хозяева некоторых заведений платили тебе за то, чтобы ты приводил его на бои. А Кинг Бонзо был победителем, приносившим стабильный доход. К январю 1793 года он стал так знаменит, что мы могли требовать по гинее за каждый его выход на ринг. Плюс бесплатная выпивка для всей нашей компании на весь вечер. Как вы можете догадаться, именно я обо всем договаривался и получал деньги от имени моих партнеров. После мы делили выручку по-честному. И всегда по-честному. Я легко мог бы оставлять себе больше положенного, но уже тогда понимал всю глупость такой жадности и не могу не предостеречь вас, молодежь, от нее со всей строгостью. Жадность порождает злобу и месть и является врагом торговли. Мир полон возможностей для наживы, если ты расторопен и ведешь дела честно, в то время как жадность погубила больше славных маленьких сделок, чем все законы и все стражи порядка на свете.

Как бы то ни было, лучшим местом для собачьих боев в те дни была нелегальная таверна Матушки Бейли. [1] Она находилась на холмах за Полмутом, милях в пяти от города. Там устраивали развлечения на любой вкус: от петушиных боев до травли быков. По субботним вечерам она была полна матросов, цыган, браконьеров и тех из местных джентри, кому нравились подобные зрелища.

Словом, это было как раз то место, где юноша мог завершить свое образование, а потому ученикам туда ходить было строжайше запрещено. Мистер Пенденнис считал, что двух церковных служб в воскресенье нам вполне достаточно в качестве развлечения, а миссис Уилер было приказано оберегать нас от прочих соблазнов. Будучи толстой и старой, она исполняла свой долг, просто запирая нас на ночь. На младших мальчишек это действовало, но мы с друзьями уже вышли из-под такой опеки и уходили и приходили, когда нам вздумается, — главное, быть достаточно осторожными, чтобы миссис Уилер могла делать вид, будто ничего не знает.

И это подводит меня к ночи субботы, 9 февраля 1793 года. К тому времени мы уже воевали с французами, что, по моему глубокому убеждению, и есть естественное состояние дел между нами и нашими дорогими соседями, — лишь бы только меня в это не впутывали. Все наши порты были забиты кораблями Королевского флота, а по всему побережью орудовал пресс-ганг. Но трем отважным ученикам Пенденниса до этого не было дела, когда мы отправились в путь той ночью, поскольку по закону учеников вербовать не могли. Таков был закон.

Итак, мы выбрались со двора миссис Уилер, презрев калитку и в нетерпении перемахнув через низкую стену. Бонзо рвался с поводка. Енох надел на него намордник, чтобы пес вел себя прилично, а мы плотно закутались от холода. Ночь была черна как сапог дьявола, но, выбравшись из города на холмы, мы принялись болтать и петь. Была суббота, вечер свободы от конторы, где мы вкалывали по двенадцать часов в день, шесть дней в неделю.

До Матушки Бейли было больше часа ходу, все время в гору. Но ее заведение было видно и слышно задолго до того, как мы до него добрались. В окнах горели огни, и над холодными полями неслась музыка. Чем ближе мы подходили, тем ярче и громче все становилось, и на дороге нам стали попадаться другие путники. У некоторых были собаки, и Бонзо начал злобно рычать. Ночка обещала быть оживленной, и вот мы уже переступили порог, окунувшись в грохот и свет.

В тот вечер у Матушки Бейли было битком набито народу, а шум стоял невообразимый. Когда мы протискивались сквозь толпу, взвился дикий взрыв музыки — бренчащей, завывающей, под двойной ритм ирландского барабанщика с двусторонней палочкой. Играли «Лиллибулеро», темп был бешеный, и два оборванных ряда танцоров, мужчины с одной стороны, женщины — с другой, выстроились и носились туда-сюда, топая ногами и высоко вскидывая колени. Женщины задирали юбки, а мужчины ревели от восторга. Никто из них не был прирожденным танцором, но от такой музыки и рядок репы запрыгал бы в такт, и я сам, не замечая того, уже притопывал ногой.

Нас, как завсегдатаев, приняли словно господ. По крайней мере, Бонзо. Он рвался с поводка и рычал направо и налево, а завсегдатаи приветствовали его по имени и клялись всеми чертями, что это тот самый пес! Самые смелые хлопали его по спине, отчего он еще больше взвивался, вызывая взрывы одобрительного хохота. Какой-то дурень даже попытался напоить его джином через прутья намордника, но все пролилось на пол. Бонзо это не понравилось: он замотал головой с леденящим душу стоном, а с оскаленных клыков закапала пена. Я решил, что самое время оставить его с Енохом. Мне в любом случае нужно было уладить формальности, так что я протиснулся сквозь толпу к музыкантам.

С полдюжины скрипачей, волынщиков, трубачей и барабанщиков самозабвенно дудели в углу, а перед ними на полу лежала засаленная шляпа. Я ухмыльнулся их главарю и бросил в шляпу шестипенсовик.

— Благослови вас господь, сэр! — сказал тот, не сбившись с ноты, и остальные кивнули в мою сторону. Моя монета была единственным серебром в шляпе, но завоевать расположение заведения было частью моего плана. Следующая же сделка была главной целью всего вечера. Сама Матушка Бейли восседала за высоким столом, откуда ей было удобно обозревать происходящее. Вокруг стояли ее вышибалы, готовые по первому знаку сорваться с места и вышвырнуть любого смутьяна за дверь пинком под зад.

Зрелище было не для брезгливых: старуха лет за шестьдесят, в одной руке кружка, в другой — трубка, в грязном старом платье-сак, моды двадцатилетней давности. Корсет под ним вздымал ее жиры до самого подбородка, и все это сооружение дрожало при каждом движении. А поверх всего этого были размазаны белила и налеплены мушки, скрывавшие остатки былой красоты.

Заметив мой взгляд, она грохнула кружкой об стол, раскинула руки и издала пронзительный визг, будто курица, снесшая раскаленное яйцо.

— А вот и он, мальчики! Вот мой красавчик! Иди-ка, поцелуй меня!

С Матушкой Бейли спорить было бесполезно — оставалось лишь стиснуть зубы, подойти и приложиться прямо в губы. Все равно что целовать свиное вымя. Но дело есть дело, и после того, как она ущипнула меня за щеку, спросила, в боевой ли форме Бонзо, и я заставил себя присоединиться к общему хохоту над старой как мир шуткой, когда она запустила руку мне под штанину, я получил из ее ларца золотую гинею.

— Это больше, чем твой пес стоит, — заявила она, — но как гляну в твои карие глаза да на кудри эти, так ни в чем отказать не могу!

Исполнив долг, я отправился на поиски друзей. Они втиснулись в самую жаркую и тесную часть зала, перед рядом бочек и кувшинов. Здесь, за перилами, отгораживавшими их от публики, с полдюжины девок разливали крепкое пиво, терпкий сидр и дешевый спирт так быстро, как только гости успевали заливать его в глотки. Девки были частью развлечения — молодые и смазливые, скажем так, изрядно потрепанные. На них были свободные, мешковатые рубахи с широченным вырезом. Из-за этого, а также из-за полного отсутствия чего-либо под ними, когда они наклонялись, чтобы откупорить бочку, взору открывался вид до самой талии, через колышущиеся предгорья меж ними.

Я сглотнул, а мои приятели облизывались и перешептывались. Затем Дэвид что-то сказал Еноху, и тот, набравшись храбрости, ринулся вперед, чтобы схватить то, что, казалось, само шло в руки. Но получил лишь жестокий тычок коленом, да так ловко, что девка, нанося удар, не пролила ни капли. К выходкам посетителей у Матушки Бейли привыкли, и все, кроме Еноха, завыли от смеха. Девка ухмыльнулась ему через плечо и показала язык.

— На это еще будет время, голубчик… если денежки найдутся! — бросила она.

Все снова захохотали, а мы похлопали Еноха по плечу. Он скорчился и вспотел, согнувшись пополам от боли. Глаз с девки он не сводил, но на время его отвадили, и он решил вместо этого напиться. Надо отдать должное заведению Матушки Бейли: выпивки там хватило бы, чтобы парализовать все живое в его стенах, и наливали ее не скупясь. А в те дни люди не отказывали себе в удовольствиях из-за хороших манер, как сегодня. Так что в том конце зала творилось то же, что у свиней у корыта. За исключением меня, разумеется. Я люблю выпить, но пьяным не бываю.

Однако в тот вечер мы пробыли там недолго, как вдруг музыканты смолкли, раздался рев голосов, и толпа хлынула к двери. Начиналась главная часть вечера, и мы вместе со всеми вывалились наружу. От холода у всех перехватило дух, от разгоряченных тел валил густой пар. На заднем дворе мы протиснулись к рингу — кольцу из столбов, между которыми были привязаны доски, так что получалось нечто вроде огромной кадки, футов тридцати в поперечнике и четырех в глубину. На столбах горели факелы, ярко освещая все вокруг. Толпа напирала на доски, пьяная и счастливая, и поносила вышибал внутри ринга, которые хлестали кнутами всякого, кто перегибался слишком далеко. Девки визжали, джентльмены ревели, а букмекерские кричали ставки. В воздухе мелькали руки, палки, шляпы и дубинки.

Рядом с рингом для Матушки Бейли был устроен еще один помост, откуда она могла наблюдать за потехой, не рискуя быть раздавленной простонародьем. Мне была оказана честь стоять рядом с ней, чего не скажешь о моих приятелях, а Бонзо пришлось привязать в сарае, чтобы он не обезумел от вида крови… По крайней мере, пока.

Затем вышибалы вышли, и первые два хозяина уже бросали своих псов на ринг. Те были злы как черти и тут же кинулись друг на друга к великому восторгу толпы. Из-под лап полетели камни, они с глухим стуком столкнулись и, сцепившись челюстями, покатились по земле. Пыль, шерсть и кровь летели во все стороны — псы дрались как одержимые. Это была яростная схватка на уничтожение, и долго она длиться не могла. Один из псов вцепился другому под челюсть, вонзил зубы и яростно дернул головой, вырвав клок мяса. Кровь захлестала, и раненый пошатнулся. Хозяева прыгнули на ринг, чтобы разнять собак дубинками, и победителя с триумфом провели по кругу. Проигравшего выволокли с ринга и утащили — умирать или выживать, на что уж силенок хватит.

С меня было довольно. Я исполнил свой долг, задобрил Матушку Бейли, и деньги были у меня в кармане. После этого я мог предоставить веселье тем, кому оно по нраву, так что я улизнул обратно в дом и сел с кружкой пива наблюдать, как пара прожженных пьянчуг пытается упиться до смерти из бочонка с бренди. Все девки Матушки Бейли были на улице, так что им никто не мешал, и они были счастливы, как святые в раю.

Судя по шуму, вечер удался на славу: боев было с дюжину или больше. Все они, казалось, проходили примерно так же, как тот, что я видел, за исключением одной пары, которая драться отказалась, и их вместе с жалкими хозяевами с позором прогнали. По словам Еноха, Бонзо расправился со своим противником в два счета, пустив того на кошачий корм.

К полуночи мы уже снова шагали по полмутской дороге, весьма довольные оглушительно веселым вечером, проведенным в наилучшей компании. Мы шли вразвалочку, смеялись и во все горло орали песни. Но на подходе к городу веселье кончилось. Мы завернули за поворот и столкнулись лицом к лицу с чем-то очень неприятным. Ярдах в двадцати впереди наша дорога пересекала реку Пол по старому каменному мосту, стоявшему там еще со времен королевы Елизаветы. В ту ночь мост перегораживала темная гряда людей. В свете их фонарей мы разглядели блеск абордажных сабель и начищенных форменных пуговиц. Это был пресс-ганг.

На полмутской дороге на мили вокруг не было ничего, кроме заведения Матушки Бейли, и было очевидно, что они явились сюда собрать урожай из мужиков, возвращавшихся с собачьих боев.

— Глядите, парни, — сказал Енох. — Пресс-ганг.

— Нам-то что, — ответил Дэвид. — Учеников они забирать не могут.

Мы обдумали это и вгляделись друг в друга в лунном свете, делая вид, что нам не страшно. Но все мы как вкопанные замерли на месте и размышляли, что делать. Я подумал о Бонзо.

— Снимай намордник, Енох! — скомандовал я.

— Зачем? — спросил он.

— Живее, они уже идут! — бросил я, и Енох, нагнувшись, принялся возиться с ремнями.

Пока мы мешкали, вербовщики уже быстро приближались, переваливаясь с боку на бок, как и положено морякам.

— Э-ге-гей! — прогремел один из них. — А ну-ка, пойдете с нами!

Дело принимало дурной оборот, и сердце у меня заколотилось.

— Но мы ученики, — сказал я.

— Ну, черт побери! — рявкнул главарь шайки, оглушительно расхохотавшись. — Слыхали, парни? Да это ж ученики!

Он вырос из темноты и ткнул мне в лицо свою пропитую рожу.

— Слушай сюда, петушок, я в этой шайке боцман, и мне глубоко насрать, кто ты такой. Флоту нужны люди, и на этом точка.

Пока он говорил, его дружки окружили нас, и чьи-то руки крепко схватили меня сзади.

— А ну, соберитесь, ребята, — сказал боцман, — и подумайте о старой доброй Англии! — Он картинно указал в сторону моря. — Вон там лягушатники со своей армией, которая в десять раз больше нашей. И только наш флот стоит между ними и тотальным насилием и пожарами от одного конца Англии до другого… Но флоту нужны люди! Так что кончайте этот балаган, взбодритесь и гордитесь, ибо вы идете на благородную службу!

И он, похоже, говорил это всерьез. Он хлопнул меня по плечу и улыбнулся. Я видел, как Енох и Дэвид с опаской поглядывали то на него, то на меня, то друг на друга. Полагаю, они ждали, что я возьму командование на себя, так что я глубоко задумался над патриотическим призывом боцмана. Внутренности у меня трепетали от сильных чувств, когда я вспоминал все, что когда-либо слышал о службе на флоте: отчаянные битвы в ревущем океане, грохот пушек и блеск клинков. Я подумал еще немного, а затем сделал то, что на моем месте сделал бы любой здравомыслящий человек. Я со всей дури врезал боцману ногой в пах и разбил кулаком нос тому, кто держал меня за руку.

— У-у-ух! — выдохнул боцман.

— Гр-р-р! — взревел Бонзо.

— Бегите, парни! — крикнул я, огрев еще одного из вербовщиков.

Начался сущий ад: боцман рухнул на землю, двое вцепились в меня, Бонзо кусал все, что движется, фонари погасли, и вся компания, качаясь из стороны в сторону, с ревом молотила друг друга по головам в темноте. Затем боцман (а он был мужик могучий) поднялся, готовый к бою и перекрывая ревом весь этот гвалт.

— Где он? — в ярости прохрипел он, с пеной у рта. — Где он?

Я попытался увернуться, но он схватил меня за воротник. Его рука с дубинкой взметнулась вверх, и я съежился в ожидании удара… но лишь разинул рот от изумления, когда он дико взвизгнул и подпрыгнул в воздух. За его задницу мертвой хваткой вцепился наш верный Бонзо, вонзив клыки в самую мякоть и, казалось, пытаясь прогрызть до кости.

Все переменилось. Беда боцмана заставила вербовочную шайку сплотиться, и они бросились его спасать. Сначала они схватили Бонзо и попытались его оттащить — худшее, что можно было придумать, когда он уже вцепился. От этого он лишь сжал челюсти еще сильнее, о чем им вскоре поведал новый, еще более пронзительный вопль боцмана. Тогда они выхватили абордажные сабли и принялись тыкать в пса. Но и это не помогло, поскольку ни пес, ни человек не стояли на месте, так что попасть в кого нужно было невозможно. Наконец, один из них сунул Бонзо в ухо пистолет и умудрился вышибить ему мозги, не прикончив при этом боцмана. Так погиб Благородный Британский Пес. Но, клянусь святым Георгом, ушел он как надо!

Когда челюсти Бонзо наконец разжали и оторвали от боцмана, настало время расплаты. Дэвид и Енох, как я им и велел, бежали и были уже далеко. А я попался, и мне предстояло принять свою порцию лекарства.

Полагаю, если бы Бонзо его не ослабил, боцман мог бы меня и убить. А так он просто вымещал на мне злость, пока его же люди его не оттащили. Мне повезло — я остался со всеми зубами и без переломов. Дальнейшее той ночью я помню смутно, сквозь боль. Я ковылял, а боцман пинал меня всякий раз, когда считал нужным. Я несколько раз падал, и меня снова поднимали. Помню, как взбирался по какой-то лестнице, и как за мной с грохотом захлопнулась тяжелая дверь. А потом я пытался уснуть на полу черной, вонючей, набитой телами комнаты, и кто-то всю ночь кашлял и харкал мне прямо в ухо.

Вот так, мальчики мои, славные мои мальчики, вступали в Королевский флот во дни моей юности.