Утром в субботу, 13 июля, рассвет наступил сразу после пяти часов и застал две наши шлюпки, гребущие в тусклом свете через архипелаг Ланс. Это был неспокойный опыт, этот короткий переход через острова, ибо было больше темно, чем светло, и мы видели не дальше чем на несколько длин шлюпки вперед, а море пенилось и билось вокруг нас о мрачные черные острова Ланса. Узкий канал, через который мы проходили, был не шире двадцати ярдов, а острова вздымались отвесно, как зубы. Это было похоже на норвежские фьорды, только короче и более изрезанные, и было много белой воды над глянцевыми скалами, едва пробивавшимися на поверхность.

Уключины были обмотаны тряпьем, чтобы заглушить лязг весел, но мерное шлепанье лопастей эхом отдавалось от стен, создавая жуткий, влажный звук. Одному Богу известно, как капитан Боллингтон находил дорогу, но он забрался на самый нос баркаса, который шел первым, и отдавал приказы рулевому знаками. Я часто задавался вопросом, не полагался ли он просто на удачу, на далекие воспоминания и на собственное мастерство, ведя нас мимо опасностей по мере их появления. Мы шли недостаточно быстро, чтобы шлюпки разбились, наткнись они на скрытую скалу, но водовороты и завихрения вокруг некоторых скал казались способными опрокинуть нас, попади мы в их тиски, так что опасности, по правде говоря, хватало, и вся команда молчала, думая об этом.

Но как бы капитан Боллингтон это ни сделал… он это сделал, и вскоре мы уже скользили прочь от архипелага Ланс на якорную стоянку. В Пассаж д'Арон. И одно было ясно. Ничто крупнее корабельной шлюпки не имело ни единого шанса пройти через Ланс, как это сделали мы. Единственный путь для нас с нашими призами лежал вниз по Пассажу к открытому морю.

Едва мы миновали скалы и острова, как увидели туманные очертания кораблей, стоящих на якоре по всему Пассажу. Волнение в шлюпках начало нарастать, когда, согласно плану, мы легли на весла, чтобы обдумать следующий ход. Носы шлюпок были направлены через Пассаж к берегу, примерно в трех милях впереди, и мы молча сидели в наших качающихся суденышках, пока свет становился ярче, а офицеры совещались, что лучше взять из того, что было предложено. По крайней мере, мы должны были сидеть тихо, но слышались шепот и толчки, а гребцы вертелись на своих банках, чтобы взглянуть через плечо на происходящее.

Капитан Боллингтон теперь вернулся на кормовое сиденье, и я сидел лицом к нему. Он тихо разговаривал с лейтенантом Сеймуром, указывая то на один корабль, то на другой. К этому времени было около половины седьмого, и небо наверху посветлело. Хотя солнце все еще было скрыто за утесами на востоке, мы в Пассаж д'Арон оставались в тени. Но мы могли видеть более пятидесяти торговых судов на якоре, большинство из которых находились глубже на стоянке, чем мы, укрывшись под защитой батарей у устья Арона.

И это заставило нас задуматься. Вид всех этих жирных гусей, готовых к ощипыванию, был одним, но было и осознание того, что мы находимся в очень замкнутом пространстве и полностью отрезаны от нашего быстрого и мощного корабля. Мы пересекли Ланс примерно на полпути, и позади нас острова тянулись вверх и вниз, как забор великана, а впереди берег вздымался утесами, уходящими на бесконечные мили на север. А на юге утесы сужались, встречаясь с Лансом у узкого пролива Бошар и реки Арон. Самым отрезвляющим был вид самих французских батарей, тихо спавших в лучах рассвета.

Девяносто человек в наших двух шлюпках были похожи на старую кошку, подкрадывающуюся, чтобы утащить еду Бонзо из-под его носа на заднем дворе миссис Уилер.

Не самая веселая мысль в тот момент, ибо теперь мы отчетливо видели форты: толстые, низкие стены и аккуратные ряды черных амбразур для орудий. Древний замок Сен-Дени тоже был виден, но он был слишком далеко, чтобы его пушки могли до нас достать. Но два форта, учитывая их идеальное расположение, с большими орудиями в пятидесяти футах над водой, могли бы обрушить на наши головы град ядер, как только бы они узнали, что мы делаем.

Но игра была на скрытность и скорость, так что батареи не должны были вмешаться. Через полчаса начнется отлив, и если мы сделаем свое дело достаточно хорошо, мы окажемся вне досягаемости французских орудий, прежде чем они узнают о нашем присутствии. Даже дул легкий ветерок в сторону моря, который должен был помочь нам в пути, как только у нас появится приз. Тем временем капитан принял решение.

— Вот ваш приз, мистер Сеймур, — сказал капитан, указывая, а затем, — Тишина! — прошипел он с яростью, когда по рядам с нетерпением ожидавших матросов пробежал ропот предвкушения. — Никаких разговоров, если только кто-то из вас не умеет говорить по-французски! Помните, мы французы до той самой минуты, пока не окажемся у них на борту.

Шум утих, капитан Боллингтон обменялся еще парой слов с лейтенантом Сеймуром, и затем шлюпки двинулись в путь, а наши гребцы налегли на весла.

Оглянувшись через плечо, я увидел, на какие корабли мы нацелились — пара больших трехмачтовых судов, около трехсот тонн каждое. Насколько я мог судить, капитан просто выбрал два самых ближних к морю корабля, чтобы нам было ближе их уводить, но, возможно, он учел и факторы, недоступные моему неопытному взгляду. В любом случае, не прошло и десяти минут, как мы подошли к нашей жертве.

Капитан Боллингтон махнул катеру, когда мы замедлились, и тот проскользнул мимо к своей цели. К этому времени я уже мог разглядеть название на корме нашего корабля: «Бон Фам Иветт», так он назывался, и он просыпался, как и большинство других судов, стоявших там на якоре.

Вверх и вниз по Пассажу разносился тихий хор звуков, говоривший о том, что собравшиеся суда пробуждаются: бормотание голосов, скрип блоков и лязг кастрюль и сковородок к завтраку. Все эти приятные утренние звуки отчетливо неслись над тихими водами. Все было спокойно. Не было ни единого признака французского флота, и все казалось таким легким. Я подумал, что наверняка кто-то из лягушатников выставил дозорных на марсах, несмотря на то, что они должны были быть здесь в безопасности. Ибо теперь было достаточно светло, чтобы весь мир мог видеть наши две снующие шлюпки. Но никто не обращал на нас ни малейшего внимания, и я понял мудрость решения переодеть наших морпехов из их алых мундиров. Любой мог бы увидеть, что это солдаты, сидящие рядами со своими перевязями и мушкетами между колен. Но в их темно-синих куртках было загадкой, чьи это люди. А что до наших офицеров, то потребовался бы на редкость острый глаз и знание формы, чтобы отличить британский мундир от французского, пока не представится возможность рассмотреть пуговицы и галуны.

Затем, когда мы стукнулись о борт «Бон Фам Иветт», я чуть не выпрыгнул из кожи, когда кто-то на борту корабля крикнул нам вызов. Все-таки один дозорный не спал, и он задавал какой-то вопрос.

— Спокойно, парни! — сказал капитан Боллингтон и что-то крикнул в ответ на беглом французском, когда над бортом корабля появилась вереница голов и с любопытством уставилась на нас. Один был толстый, лысый человечек, который оказался капитаном. Капитан Боллингтон сосредоточился на нем. У меня нет ни дара, ни малейшего желания понимать языки иностранцев, так что Бог знает, что говорил капитан Боллингтон. Но, клянусь Георгом, это было хорошо!

— Поли-вог-поли-вог-поли-вог! — твердо сказал капитан.

— Поли-вог? — переспросил лягушатник, и его брови удивленно поползли вверх.

— Поли-вог! — резко сказал капитан и, совсем как какой-нибудь чиновник, достал из кармана бумагу и помахал ею, чтобы француз увидел. Это было письмо от миссис Боллингтон. Я это видел, но лягушатник был слишком далеко и щурился, пытаясь что-то разобрать.

— А, — сказал он наконец, — поли-вог, — и сделал то странное пожатие плечами с опущенными уголками рта, которое французы используют для выражения недоумения. Но он прекратил свои вопросы, и один из его людей бросил нам канат, чтобы мы пришвартовались.

А затем этот жалкий маленький червяк, мичман Персиваль-Клайв, вставил свои пять копеек. Он отвечал за гребцов и внезапно вспомнил о своих обязанностях. Громко и четко, на чистейшем королевском английском, он взвизгнул:

— Суши весла, вы, и живо!

На корабле это услышали, и на нас обрушился поток французской речи, но было уже поздно. «Бон Фам Иветт» накренилась, когда шестьдесят человек ринулись на борт по грот-вантам. Я, как мне и было велено, держался рядом с капитаном, и в одно мгновение мы уже стояли лицом к лицу с французским капитаном и парой его людей на квартердеке, в то время как остальная часть нашей команды быстро разбежалась по всему кораблю, чтобы захватить его, как и было запланировано. Все было сделано хорошо и тихо. Самым громким шумом был грохот сапог морпехов по сходным трапам, когда они спускались вниз, чтобы выкурить французскую команду.

Сопротивляться они не могли. Нас было втрое больше, мы были вооружены и готовы, а они — нет. Но капитан-лягушатник, преисполненный достоинства, начал бузить. Думаю, дело было в том, что отбирали его корабль и его собственность. Его разбудило наше появление, и он стоял перед нами в одной рубашке, с голыми ногами, но что-то лопотал, бормотал и имел наглость грозить кулаком капитану Боллингтону. Капитан рявкнул на него по-французски, четко отдавая приказ, но тот не желал слушать и начал кричать. Капитан Боллингтон повернулся ко мне.

— Уйми его! — сказал он, и я тронул лягушатника за руку, чтобы привлечь его внимание.

— Мосье? — вежливо, как только мог, спросил я, и он смерил меня взглядом с головы до ног, словно я пустил ветрà в церкви.

Ну, я и уложил этого мелкого ублюдка одним ударом. (И поделом ему. Иностранцы должны уважать моряка британского военного корабля. Особенно лягушатники.) После этого дела пошли гладко.

Не прошло и десяти минут с тех пор, как мы перелезли через борт, а мистер Персиваль-Клайв уже докладывал капитану.

— Все в порядке, сэр. Канат перерублен, марсели поставлены, пленные заперты на баке.

— Отлично! — сказал капитан и огляделся.

И впрямь, все выглядело как надо: наши люди у штурвала и на такелаже, а над головой распущены паруса.

— Скоро начнется отлив, и у нас есть немного ветра, чтобы выйти. Через пару часов должны соединиться с «Фиандрой»… А теперь, мистер Персиваль-Клайв, не посмотрите ли вы, не найдутся ли капитанские бумаги, чтобы мы могли узнать, какой на борту груз.

И в этот самый миг наши планы столкнулись с непредвиденным. Возможно, капитан Боллингтон был слишком самонадеян, решив взять два приза. Возможно, ему следовало держать все предприятие в своих руках, чтобы максимально использовать свои познания во французском, ибо внезапно мы все вспомнили о лейтенанте Сеймуре и катере.

Бах! Тишину Пассаж д’Арон нарушил грохот корабельного орудия. Эхо отразилось от утесов, и чайки с криком взмыли в воздух. К ним присоединились отчаянные крики людей и мушкетный залп.

На борту «Бон Фам Иветт» мы бросились к кормовым перилам, чтобы посмотреть в ту сторону Пассажа, откуда доносились звуки боя. В полумиле от нас катер вел бой с французским торговым судном. Пиф-паф! Раздалось еще несколько мушкетных выстрелов, затем с борта судна вырвался клуб дыма побольше, и — бах! — раздался звук еще одного орудия. Затем еще и еще, точно такие же. Далеко, вне пределов нашей помощи, маленькие черные фигурки наших товарищей вскидывали руки и умирали, а тонкие крики раненых доносились до нас по воде. Катер отдрейфовал от судна со скрещенными и спутанными веслами. Меньше половины гребцов двигались. Бах! Выстрелило еще одно орудие, и весло подпрыгнуло и разлетелось в щепки, когда заряд попал в цель.

— Ад и проклятие! — сказал капитан Боллингтон, колотя кулаками по перилам. — Черт! Черт! Черт! Смотрите, Персиваль-Клайв. Видите? Вдоль борта того судна ряд вертлюжных пушек, и они палят из них по нашим ребятам!

По крайней мере, один француз принял меры предосторожности, прежде чем лечь спать, и держал свои орудия заряженными и с заполненными запалами. Как только враг был замечен, поджечь их было проще простого. Один человек с фитилем мог это сделать.

Всего-то у них было пять двухфунтовых вертлюжных пушек для бортового залпа, но они были набиты пистолетными пулями, и для шлюпки, набитой людьми, каждый выстрел был сокрушительным.

— Лейтенант Кларк! — крикнул капитан. — Возьмите команду шлюпки и половину своих морпехов и окажите лейтенанту Сеймуру всю возможную помощь. Отбуксируйте их, если понадобится… Живее!

Лейтенант морской пехоты тут же бросился исполнять приказ, выкрикивая команды на бегу. Его отряд перевалился через борт в баркас и взялся за весла. Морпехи гребли в две руки вместе со «смоляными», и шлюпка рванула вперед, а мистер Кларк подгонял своих людей.

— Навались! — кричал он. — Вложите в это свои чертовы спины!

Но пока баркас греб на выручку нашим товарищам, стрельба и крики окончательно разбудили другие корабли на якорной стоянке. Был уже полный рассвет, и с каждого судна доносилась какофония звуков. Раздавались крики, люди прыгали на такелаж, чтобы посмотреть, что происходит, и, что хуже всего, стреляли сигнальные пушки, а на топах мачт некоторых кораблей взвивались флажные сигналы.

— Проклятие! — снова сказал капитан и впился взглядом во французские сигналы. — Флетчер! Приведи мне того французишку, которого ты сбил с ног. Я должен знать, что означают эти флаги.

Я развернулся и побежал на бак, где наши морпехи усадили французскую команду на палубу под охраной. На бегу я услышал со стороны нашего баркаса еще один треск мушкетов — это наши люди открыли огонь по дерзкому «купцу». Затем: бах! Снова рявкнула одна из вертлюжных пушек. Но я уже проталкивался сквозь наших морпехов и хватал французского капитана.

— Встать! — сказал я, таща его за воротник рубашки.

Если бы взгляды могли убивать, он бы уложил меня на месте, и он злобно меня обругал. Но у меня не было времени на его глупости, поэтому я влепил ему затрещину, чтобы он заткнулся, сгреб его с ног и потащил на квартердек. Когда мы подошли к капитану Боллингтону, тот был в крайнем беспокойстве за наши шлюпки и смотрел через перила назад, а компанию ему составлял мистер Персиваль-Клайв.

— Ну же! Ну же, парни! — говорил он.

Я увидел, как баркас буксирует катер, медленно приближаясь к нам. С баркаса доносился ровный треск мушкетов — наши стрелки не давали врагу снова подойти к вертлюжным пушкам. Вскоре это прекратилось, и обе шлюпки благополучно вышли из зоны обстрела.

Капитан Боллингтон резко развернулся и обратил свое внимание на маленького француза. Он впился взглядом в глаза этого человека и указал на флажный сигнал, висевший на грот-мачте соседнего корабля. Он выпалил поток слов, очевидно, задавая вопрос. Мне не нужен был французский, чтобы понять, что ему нужно. У лягушатников был заранее оговоренный сигнал опасности, чтобы предупредить свои батареи о присутствии незваных гостей, и капитан Боллингтон хотел получить объяснение. Но у французского капитана хватило мужества, и он встретил его как мужчина, выпрямившись и скрестив руки на груди.

— Non! — сказал он. Всего одно слово.

Капитан Боллингтон бушевал и ревел, но француз лишь выше задирал голову и повторял:

— Non!

Не знаю, что капитан Боллингтону мог бы с ним сделать, если бы это продолжалось, но внезапно вопросы стали неактуальны. Менее чем в миле от нас, у сужения Пассажа, раздался слабый звук горна и барабанная дробь. Звук доносился с одного из грозных фортов на вершине утеса. Мы все повернулись посмотреть, и очень скоро из одной из амбразур вырвался большой клуб белого дыма, за которым последовал раскатистый грохот орудия. Это был холостой выстрел, предупредительный. Вместе со звуком на флагштоке над фортом затрепетали сигнальные флаги. Зловеще начали просыпаться и другие форты, и раздались новые звуки горнов и барабанов.

Капитан Боллингтон щелкнул своей подзорной трубой и посмотрел на флаги.

— Черт его знает, что это значит, — сказал он.

Затем он еще раз попытался допросить маленького француза, и на этот раз тот даже улыбнулся. Он указал на ближайший форт и что-то выпалил капитану Боллингтону с явным удовлетворением.

— Ба! — сказал капитан. — Отправь его снова на бак. Он нам ничего не скажет. — Он повернулся к Персиваль-Клайву. — Ты, мальчишка! Посмотри, не найдешь ли сигнальный ящик, и скопируй то, что показывают эти. — Он указал на другие французские корабли, на каждом из которых теперь была поднята вереница сигналов. — Копируй их флаг за флагом, слышишь? И я хочу, чтобы были поставлены все паруса. Чем скорее мы отсюда уберемся, тем лучше!

Так мы и сделали, как он велел. Персиваль-Клайв скопировал французский опознавательный сигнал и пытался убедить канониров в фортах, вопреки очевидному, что мы не призовая команда, в то время как матросы ставили каждый дюйм парусины, который могла нести «Бон Фам Иветт».

Это была гонка. С одной стороны, был слабый ветер, едва шевеливший наши паруса, и был отлив, который медленно уносил нас за пределы досягаемости батарей. С другой стороны, был вопрос, сколько времени понадобится какому-нибудь французскому офицеру, чтобы решиться открыть по нам огонь, учитывая, что якорная стоянка была перед ним как на ладони, как пруд с игрушечными корабликами, а наш был единственным, кто пытался уйти. Мы уже были достаточно далеко от других кораблей, чтобы дать канонирам чистое поле для стрельбы.

Еще одним элементом в этой гонке был прогресс наших шлюпок. На борту «Бон Фам Иветт» мы свесились за борт, подбадривая товарищей. Паруса едва тянули, и мы шли не быстрее, чем течение, которое несло нас и шлюпки с одинаковой скоростью. Так что баркас, даже буксируя катер, быстро нас догонял. Лейтенант Сеймур и те из его людей, кто еще был в силах, тоже взялись за весла, пытаясь помочь. Но в остальном картина на катере была мрачной: мертвые и раненые бултыхались в трюмной воде под банками.

Затем раздался радостный крик, когда они стукнулись о наш борт. Команда катера сильно пострадала. Из тридцати пяти человек, отправившихся в путь здоровыми и невредимыми, девять были мертвы, а пятнадцать — тяжело ранены. Лейтенант Сеймур был среди тех немногих счастливчиков, кто остался невредим. У нас не было времени на нежности, поэтому мертвых оставили там, где они упали, а раненых втащили на «Бон Фам Иветт», как мешки с тряпьем. Они лежали на шкафуте, дергаясь и стеная. Мичман Уилкинс, бледный как полотно, дрожал, его рука была рассечена от запястья до плеча, и кровь брызгала во все стороны. Ему нужна была игла и нить хирурга, чтобы как следует зашить рану, но все, что он получил, — это кусок каната, перетянутый вокруг плеча, чтобы остановить кровотечение. Это сделал я. Хирург Джонс показал всей команде, как накладывать жгут, и я, вероятно, спас парню жизнь, но бедный маленький дьявол страшно визжал, когда я затягивал шнур.

Когда я выпрямился после своих врачебных трудов, вид Персиваля-Клайва, поднимавшего флажный сигнал, напомнил мне о нашей опасности. Я надеялся, что он не ошибся с выбором флагов, но это было напрасно. Наши действия, на виду у фортов, говорили сами за себя. Наконец, около семи утра, в пределах легкой досягаемости ближайшего форта, раздался глубокий раскат грома, когда пять огромных орудий взревели в быстрой последовательности. По сравнению с этим, стрельба, слышанная ранее, была лишь треском сучьев в костре. Облако дыма временно скрыло форт, когда их первый залп с визгом обрушился на нас.