К полудню пригнал пастух стадо на ровный выпас. Коровы разбрелись, а сам он уселся под высоким колючим ченгелем.

С голого, мрачного утеса горы Бурул донесся резкий крик голодного орленка. Пастух лениво подумал, что надо бы залезть да поймать птенца, но тут же сказал себе с тоскливым безразличием, что охотник он никудышный даже и без беркута.

У ченгеля редкие узкие листья и колючки, светлые и злые. Пастух знал людей, похожих на ченгель. Сухие коробочки с семенами позванивают под ветром, оттого ченгель называют поющим тростником. Он совсем не дает тени.

Чтобы хоть как-то укрыться от палящего солнца, пастух скинул с плеч старенький бешмет и набросил на ченгель. Тень получилась скудной. Она едва прикрыла его темя с редкой порослью ломких старческих волос. Вся его жизнь была скудной на ласку. Пастух не заметил, как из-под ченгеля скользнула изумрудная ящерица и перебежала в заросли устели-поле. Шея ее быстро-быстро раздувалась и опадала. Хозяйка здешних мест была раздражена.

Ее при желании можно было легко представить не маленькой ящерицей, прячущейся в жухлой траве, а гигантским ящером, опасным и уродливым, родившимся среди других грозных чудовищ в густых папоротниковых лесах на заре жизни. Ящеру пришлось стать мелким пресмыкающимся, чтобы выжить.

— Выжить! — кричало все его дремучее существо.

— Выжить! — требовал неумолимый закон природы.

Что ж… и таких людей встречал пастух, тех, которые из людей превращались в пресмыкающихся, потому что все их студенистое нутро вопило от страха и было полно единственного и отчаянного желания — выжить!

А сейчас за пастухом следили века, и были у них глаза холодные, без век. Само время следило за человеком глазами ящерицы.

Скотник достал из холщовой торбы полбуханки хлеба и две посудины. Потом он расстелил мешок и разложил на нем свою провизию.

Ящерица не мигая смотрела на бутылки, которые сверкали острым отраженным светом. В одной был айран, в другой — водка.

Пастух вчера должен был получить деньги за свой нелегкий труд. За каждую корову ему платили в месяц по рублю. Конечно, сумма могла бы оказаться порядочной, если бы все платили аккуратно. Нет, он не станет возводить напраслину и зря чернить людей, большинство отдавали деньги вовремя. Люди понимали его трудную жизнь и не лишали его честного заработка.

Но были и забывшие аллаха, такие, как Катша. Даже если и были деньги в ее кармане, она говорила:

— Эй, трясучка! Потерпи до следующего базара, пока я не продам что-нибудь, лишь бы от тебя избавиться. Надоел!

После таких бесед пастух всегда с обидой решает бросить пасти частный скот и со следующей зимы взять колхозное стадо.

Он ловко сдернул с бутылки блестящую крышечку и до половины наполнил граненый стакан. Посидел.

Раньше горлышко этой самой заливали сургучом.

Рука его тряслась, словно лежала на рычаге заведенного трактора. Водка в стакане плескалась, как вода, растревоженная студеным осенним ветром. Заметив это, пастух прикрыл веки, запрокинул голову и влил в себя зелье.

Ящерица под устели-поле оперлась на передние лапы и вытянула шею, чтобы лучше видеть.

Вскоре стали забываться обиды на таких, как Катша.

Стадо, наевшееся по утреннему холодку, сейчас отдыхало. Пастух сидел размягченный, готовый простить весь мир, воспоминания ласково вели его по приятным тропам пережитого. Сладкое воспоминание коснулось его сердца. Было оно коротким, как и все сладостное в жизни. Казалось, давно сгорел в сердце тот миг беспечной юности, но нет, оказывается. Тлеет горячим угольком в чуть теплой золе. Настает момент, и разгорается уголек тем жарче, чем сильнее дохнет на него ветер прошлого.

Да-а-а, с тех пор прошло уж сорок лет. Одни покинули этот мир, другие пришли. Джигит, который некогда осмелился подсесть к дочери раскулаченного бая и спеть ей озорной куплет, стал теперь стариком с трясущимися руками. Но руки у него тряслись и в ту пору. Всю жизнь он помнит об этом, а если и забудет, то ему услужливо напомнят.

На одном из веселых, пьяных сборищ любителей бузы подошел он ко взрослой дочери раскулаченного бая и пропел:

Но девушка и не подумала остаться в долгу. Не из тех оказалась, что ищут нужное слово в кармане, словно нищий медную полушку. Со своей женге спела она ответ молодцу. Не запомнил ее песни пастух, только последняя строчка врезалась в память. «Юноша, ты лучше не трясись, не то всех своих вшей порастеряешь. А это тебе убыток», — жестоко спела она.

Ах, как тогда над ним смеялись! Багровые рожи! Козлиные бороды! Хохочущие рты!..

Этого не забыть. Если бы на глаза ему попалась щель, он сумел бы юркнуть в нее. Если бы черный казан с мутной бузой был глубоким, как колодец, он бы прыгнул туда. Не нашлось тогда человека, кто посочувствовал бы ему, поддержал, утешил. И он напился допьяна.

Покойная мать говаривала:

— Джумали, эй, Джумали, мой единственный, у аллаха выпрошенный! У тебя руки трясутся оттого, что в детстве ты часто колотил своего племянника Садыркула. А племянника бить нельзя. Так кого же ты винишь?

Клочок тени от бешмета давно передвинулся, открыв голову хозяина палящим лучам солнца. Струйки пота бежали по щекам.

— Прошу вас, кудаша, — сказал пастух, стоя на коленях и почтительно протягивая перед собой стакан водки. Горько, смешно и больно было ему.

Ящерица в траве встревожилась.

Глаза пастуха в мутной пленке опьянения закрывались сами собой. Он раскачивался из стороны в сторону, как при чтении Корана. Дрожь его рук стала незаметной.

— Ах, кудаша, не отказывайтесь!

Молчит девушка. Сейчас ей не хочется позорить его, как сорок лет назад. Незачем, и не хочется. Она смущенно улыбается, лукаво косится бархатными глазами. Белогорлая кудаша! Гибкий стан ее изогнулся. Тонкой рукой поймала она тяжелую косу, туго заплела ее конец и снова перебросила за спину. Улыбается. Ему улыбается.

Пастух снова вогнал в глотку горькое зелье и вылил в стакан остатки из бутылки.

— Прошу вас, ненаглядная кудаша!

Он пытается встать на ноги. Замерла ящерица. Настороже. Проползла устели-поле, вильнула хвостом, обернулась. Нет, она не боялась этого человека, стоявшего на коленях со стаканом в руке.

— Ох, сердце мое, кудаша! — пробормотал пастух и тяжело сел, словно упал.

Опасность была с другой стороны. Ящерица неслышно скользнула в заросли козлобородника. Подъехал колхозный объездчик.

— Человек это или джинн? — подивился он, привязал коня и присел на корточки перед пастухом.

— Прошу вас, кудаша! — пригласил тот.

— Извольте, кум!

Глаза пастуха широко раскрылись. Что это? Кажется, человек перед ним сидит? Платок на голове или… А усы откуда у девушки?

— Апырай, да ведь кудаша совсем не так выглядела! — громко простонал он.

— Вот еще мне бабник! Эй, где коровы?

— А-а, это ты, Абди, охранник… То-то вижу… Коровы… здесь.

— Черт бы тебя побрал! Все стадо давно в кукурузе жирует, а ты здесь с духами да шайтанами беседы ведешь! Какой бес в тебя вселился?

На старом месте остался один племенной бычок. Стадо исчезло.

Пастух быстро трезвел.

— Проклятая животина! — взревел пастух и с размаху швырнул толстую палку в узкомордую белую корову.

Та замерла, даже глаза зажмурила. Палка со стуком ударила ее по рогам. Мотнув головой, корова двинулась по кукурузе, ломая и круша хрупкие стебли, жадно хватая зубами целые пучки лакомого растения.

Визгливо кричит Катша на краю поля:

— Чертов трясун, псих вонючий! Чтоб ты рассыпался, припадочник! Такую кукурузу сгубил, проклятый!

Нет, это не она. Не хочет верить пастух, что гибкая кудаша на его глазах превратилась в злющую, безобразную старуху. «Эх, Катша! И в то время ядком сочился твой язычок, а сейчас далеко до него и змеиному жалу. Все изменилось, кроме твоего языка…»

Проклятые коровы!

Старуха его Жупар стояла возле ишака, зло поджав губы, не зная еще толком, верить или не верить рассказу охранника Абды.

— О несчастный дулалей! И откуда взял только пливычку водку на лаботе хлестать! Длуг тебе водка? Еще о девках думает, сталый хлен! Я тебе покажу девок! — наконец завопила и она.

Джумали-пастух с трудом выгнал стадо из кукурузы и погнал по колхозной улице, подняв густую пыль. И в этой густой пыли он снова видел свою белогорлую кудашу. Бедное старое сердце, оно снова ноет, живуча золотая заноза, проникшая туда в далекой юности.