14 января 1966 года черный «мерседес» остановился около замка Святого Духа в час сиесты; день был ветреный и холодный, подобно скалам, как потом вспоминала женщина, которую уже тогда не пощадили годы. Она вышла из машины с помощью двоих мужчин в униформе и фуражках, они усадили ее в инвалидное кресло и довезли до главных дверей в замок, в которые она стала стучать слабеющими руками.

Никто не был предупрежден ни о ее визите, ни о путешествии, так что служанки какое-то время сомневались, открывать ли дверь или подождать разрешения хозяев.

Они только что закончили обедать и сидели в гостиной у камина, думая каждая о своем и почти не глядя друг на друга, поскольку устали видеть одно и то же и так близко.

После разговора с Каталиной Клару не оставляла мысль о том, чтобы поехать к ней и распутать наконец клубок жизненных нитей их обеих. Но никаких новостей не было, и она находилась в постоянном тревожном ожидании, не звонил ли телефон и не приносил ли почтальон конверт с аргентинской маркой. Единственное, что произошло необычного за эти более чем два года, пришло письмо из Мадрида. То, что написал Пласидо, Клара несколько недель не могла прочитать целиком, потому что как только она брала в руки этот листок бумаги, то начинала плакать и не могла продолжать. В письме не было признания в любви или прощания: красивым слогом он писал, как уверен в том, что дела у нее обстоят наилучшим образом, как она и хотела, в соответствии со своими убеждениями и намерениями обрести правду, единственное, как снова написал Пласидо, из-за чего стоит переносить жизненные невзгоды.

Клара не забыла его, но с тех пор, как она вернулась из столицы, старалась не слишком волновать свою душу: она достаточно настрадалась. Хватит и того, что она узнала его, и не стоит взращивать в памяти ожидание перемен.

Мария Элена заторопилась к хозяевам, не зная толком, что им сказать и о ком докладывать, и потому решила обойтись двумя словами, которые наиболее точно описывали ситуацию.

– Прибыла Каталина.

Клара вскочила с дивана, где уютно дремала, положила очки для чтения на столик и вышла ей навстречу, оставив Хайме наедине с его мыслями, чуждого всему, что происходило в стародавние времена.

Когда она появилась в вестибюле, на обеих сестер напала непонятная дрожь, как будто увидеть друг друга здесь было завершением их жизни.

Сестры обнялись, и Клара почувствовала, как больна Каталина: объятия были слабые, а взгляд настолько изменился, что ее трудно было узнать.

– А ты не изменилась, плутовка. Красавица, как и была, – сказала та в аргентинской манере, которую приобрела сразу же после того, как ступила на землю Буэнос-Айреса: это был лучший способ отстраниться от Пунта до Бико.

Каталина увидела Клару-подростка и почувствовала облегчение, убедившись, что от тех времен ничего не осталось – ни былого неприятия, ни шипов ненависти, обуревавшей ее в детстве.

– Нам нужно о многом поговорить…

Клара вытерла слезы и покатила инвалидное кресло в гостиную с камином, где Хайме решил их подождать. Он не до конца поверил в сообщение служанки. Когда он увидел жену и Каталину, то подошел к ним и смог выговорить только:

– Ты вернулась.

Она поманила его к себе, чтобы обняться, как обнялась с Кларой.

– Сколько лет прошло? – спросил он.

– Сорок два года, – ответила Каталина, выдержав его взгляд.

– Вечность, – услышали они, как прошептала Клара.

То был вечер, когда дочери дона Густаво вместе гуляли по аллеям своего детства.

Клара с усилием толкала кресло по влажному песку и грязным лужам, но Каталина попросила ее снова проехать по этим дорожкам, которые никогда не забывала и всегда хранила в памяти, несмотря на то что покинула их по доброй воле и в приступе безумия, в чем, впрочем, она не раскаивалась: тогда нужно было отдалиться, убежать как можно дальше, чтобы не пересекаться ни с одним обитателем замка Святого Духа.

Там, в городе Генерал де Мадарьяга, она стала возрождать себя из пепла, сшивая лоскутки истории, которую Рената решила поведать на смертном одре, где она и почила в одиночестве, но с миром в душе.

– Я не думала, что вернусь, Клара.

– Ты была счастлива?

– Временами.

Ветреный день уступил место сияющему солнцем вечеру, что бывало нечасто в это время года. Клара рассказала Каталине о переменах, произошедших в Пунта до Бико, о своем желании познакомить ее со «Светочем», о преуспевании фабрики, о китах и кашалотах, о прогрессе, достигнутом работницами, «которые умеют читать и писать, как мы», – сказала она. Она так и не нашла времени спросить ее, почему Каталина говорила сыну о бабушке Ренате, и раскрыть все, что той было известно, потому что не хотела разрушить ощущение счастья, до той поры ей неизвестного.

– Отвези меня в порт, Клара. Посидим на моле, я хочу видеть море.

– Тебе не важно, если тебя увидят?

– После стольких лет вряд ли меня кто-нибудь узнает.

Поместье «Генерал де Мадарьяга» было не более, чем просто земля, бесконечные горизонты огромных угодий, принадлежавших Грасси, земля, где паслись коровы, тысячи черных, коричневых и рыжих коров.

– Чтобы увидеть море, нужно было ехать в Пинамар, а Эктор не любил выезжать куда-то из своих владений.

– Твой сын сказал, что он умер…

– Умер от болезни печени. Кожа пожелтела, глаза потускнели. Мы объездили все больницы в Буэнос-Айресе. Но никто ничего не мог поделать. Не хочется об этом говорить…

Клара докатила кресло с Каталиной до входа на территорию порта, где они увидели незанятую скамейку. Каталина поднялась с огромным трудом и с помощью сестры, которая поддерживала ее, тяжело опустилась на каменную скамью.

– А он как-то полинял, – сказала Каталина, окинув взглядом порт, откуда она снялась с якоря без всяких объяснений и не оставив ни малейшей надежды для матери, которая, как она уже знала, ею не была.

Клара улыбнулась на это замечание, поскольку до сих пор ей не приходило в голову думать о том, как невзрачны рыбацкие хижины. Она указала на трубы «Светоча», видневшиеся вдали.

– Это твое наследство, Каталина. Не я должна тебе об этом говорить, поскольку я тут никто, – сказала она, садясь рядом с ней. – Но дело в том, что Хайме даже не знает, что я тебе звонила и что поэтому ты здесь.

– Я приехала не за деньгами. Они мне не нужны, Клара. У нас хватит денег на два поколения вперед. Моим детям очень повезло. Они получили прекрасное воспитание, а главное – у них есть семья. Я приехала не из-за наследства, – повторила она. – Я приехала из-за тебя.

У Клариты затуманился взор.

– Расскажи мне о себе.

И она начала с начала, с того времени, когда донья Инес устроила ее брак с Хайме почти сразу после отъезда Каталины в Аргентину. Разумеется, Каталина знала о свадьбе от Эктора, но промолчала. Пусть говорит Клара.

– Мы были более или менее счастливы до тех пор, пока я не забеременела Инеситой. Ей так не хотелось приходить в это мир, что она родилась мертвая.

Каталину взволновал рассказ сестры, но она сдерживалась, никак не обнаруживая того, что чувствовала. Они обе были сдержанны, словно не хотели, чтобы слова прорвались наружу раньше времени. Возможно, каждая думала про себя: «Что ей известно?», имея в виду другую.

И, однако.

Обе знали, что с возрастом каждая завоевала себе свободу и больше не связана ни церемониями, ни предрассудками, ни страхом узнать правду.

– С тех пор столько воды утекло, – сказала Клара. – Почему ты приехала, Каталина? Действительно из-за меня?

– Все решил твой звонок.

Обе женщины молчали несколько минут. Клара накрыла ладонью руку Каталины.

– Разговор у нас не состоялся. Кто подсказал мне, чтобы я тебе позвонила? И как я хотела тебя увидеть! Несмотря на все зло, которое ты мне причинила!

– Я знаю, – согласилась Каталина. – И прошу у тебя прощения.

Они стали вспоминать то время, когда обе жили в замке Святого Духа. Каталина сожалела о том, что плохо обращалась с Кларой. Долгие годы она думала об этом и нашла только одно объяснение.

– Я чувствовала себя одинокой и недолюбленной. Я будто знала, что я не из этой семьи. И болезненно ревновала к тебе, Клара. Я не могла этого выносить. Это было сильнее меня. Я ненавидела тебя и желала тебе смерти. Хотела, чтобы с тобой случилось какое-нибудь несчастье. Я исходила ядом.

– А я никогда не понимала, почему так. Я ничего такого не делала, чтобы завоевать внимание доньи Инес. Наоборот. Она всегда старалась поступать так, чтобы ты получала всю ее заботу. Она любила тебя всей душой. Если бы ты знала…

– Остановись. Сила природы могущественна и непобедима.

Клару будто огнем обожгли эти слова: «Сила природы могущественна».

– Ни ты, ни донья Инес не заслуживали стольких лет страданий, – продолжала Клара. – По крайней мере, позволь мне рассказать тебе о том, как страдала твоя мать.

В этот момент Каталина взглянула прямо в глаза Кларе.

– Она никогда не была моей матерью.

Клару охватила дрожь.

– Что ты такое говоришь?

– Я дочь служанки, – ответила Каталина с такой ненавистью, что Клара испугалась.

Каталина устремила взгляд на горизонты своего детства, как делала это много раз и выплакала столько слез в поисках ответа, почему ее не покидает вечная тревога, почему ей всегда плохо на душе.

– Ты дочь доньи Инес и дона Густаво Вальдеса. Моя мать, Рената, поменяла нас сразу после рождения. Она забеременела от нашего отца, и он просил ее сделать аборт, чтобы не обнаружился его грех и его позор – сделать ребенка служанке. В обмен он предложил ей в собственность кусок земли.

Клара обхватила колени Каталины и безутешно разрыдалась, уткнувшись в плед, которым накрыла ей ноги, чтобы защитить от влажного холода Пунта до Бико. Все, что та сказала, теперь уже было неважно.

– Что ты такое говоришь… – повторяла она.

– Правду, – ответила Каталина. – Мне рассказала ее моя мать перед смертью, она больная лежала в доме, где я родилась, пока твоя мать, донья Инес, рожала тебя в комнате с террасой Сиес. Правду, – повторила она.

– Но почему же ты так долго не рассказывала ее мне?

– Потому что только сейчас мы можем ее вынести.

– Каталина! – вскричала Клара, продолжая плакать.

– Мы всю жизнь платили за это, но знаешь что? «Светоч» всегда был твоим детищем так же, как аргентинское мясо моим. На шкурах коров красуется клеймо, которое мой муж составил из двух наших инициалов, которые можно прочитать как «дочь служанки», и это всегда было правдой. А теперь я передаю эту правду тебе.

Клара вытерла слезы и поняла, что считать судьбу прокля́той – это слишком мало, чтобы объяснить столько лет страданий, и что никакое состояние, нажитое на сером янтаре кашалотов, эти страдания не компенсирует.

– Что нам теперь делать, Клара?

– Я не знаю.

В полночь в Пунта до Бико разразилась сильная гроза, и молнии сверкали над замком Святого Духа. Клара истолковала раскаты грома как заклинание окружавших ее духов, чтобы ответить за то молчание, которое сопровождало ее всю жизнь.

Она закрылась в храме книг, то есть в библиотеке замка, и села в кресло; когда-то здесь она и донья Инес искоса поглядывали друг на друга, не зная, что за сила их соединяет. Тогда ни одна даже не подозревала, что Рената вырвала с корнем судьбу той, кого произвела на свет в родовых муках в феврале 1900 года.

С невозмутимым спокойствием донья Инес заговорила.

Там, в ином мире, не существует ни лжи, ни полуправды, ни желания раскрыть тайну.

Нет там и горестей.

Клара почувствовала, как прошлое накрывает ее огромной волной. Такой же огромной, как та, что поглотила Сельсо на корабле «Санта-Исабель».

Донья Инес что-то прошептала и вздохнула.

И, чтобы ничего не забыть, Клара все записала в дневнике и оставила его, как есть.

Это были последние строчки.

И тут, улыбаясь, появился Пласидо, положил руку ей на плечо и сказал: «Ты этого добилась, Кларита. Пусть правда доделает остальное».

Пунта до Бико, октябрь 1985 г.

Гарпунщик «Светоча» выловил последнего кита в Галисии.

– Вот докуда мы дошли.

Падре фра Мартин Сармьенто посетил Галисию в XVII веке и уже тогда видел китов в устье реки Понтеведра. Они дошли до острова Тамбо, где река несла свои мирные и прекрасные воды. Через триста лет человек научился добывать китов с помощью заостренного гарпуна, после чего на моле консервной фабрики оставались потоки крови.

Кровь привлекала сардин.

– Досюда.

Мой голос – это шепот, его слышат работницы, которых я научила читать и писать. Их дочери наследуют занятие матерей, как в средневековых королевствах, и они могут подтвердить мои слова.

Я проиграла битву.

Такую же, какая была на Канелиньясе[101].

И все остальные.

Теперь мне остается только потерпеть кораблекрушение в моем море.

Я отправлюсь к островам Сиес и Сальвора. И там на мысу стоит дом, в который я привела Пласидо.

– Это сила моей земли, – сказала я ему.

Хайме Вальдес Ласарьего, вдовой которого я являюсь, скончался весной 1978 года, охваченный дрожью, которую я заметила у него, когда вернулась из Мадрида, не имея ни сил, ни смелости признаться ему, что влюблена в другого мужчину.

Мой муж показал мне, что можно прожить всю жизнь с дрожащими руками.

Как и его мать, он попросил, чтобы ему постелили в спальне с террасой Сиес. Я укутала его и взяла за руку. Он так и не узнал правду о своей семье. Мы с сестрой решили, что так будет лучше.

– Мне будет тебя очень не хватать, – прошептал он.

– Ты бы мог сказать мне об этом раньше.

Я иду на кладбище с букетом свежих цветов, которые сама срезала в розарии замка. Никто не удивляется, видя меня каждый день в одно и то же время и на той же дороге.

– Вон идет Кларита. Она всегда в печали.

– Это не печаль. У нее глаза, как у сумасшедшей, – говорят мужчины.

– Много ты понимаешь! – отвечают им женщины.

Я слышу их и мысленно соглашаюсь: глаза, как у сумасшедшей, ошибки нет. Эти женщины всегда заботились обо мне с тех пор, как умерли мои братья.

Леопольдо мы похоронили в июле этого, 1985 года, в возрасте семидесяти восьми лет. Он уже знал, что со «Светочем» покончено.

Запрет правительства на китовую охоту поставил на нас точку.

Торговля иссякла.

И смотри-ка, мы продолжаем существовать.

И смотри-ка, мы торгуем с рабочими.

И смотри-ка, мы говорим с политиками.

Но все это ни к чему.

Моя сестра по отцу, Каталина Вальдес Комесанья, все еще живет в поместье «Генерал де Мадарьяга».

Но она ничего не помнит.

Даже не знает, кто она такая.

И кем она была.

– Это к счастью, – говорю я тем, кто знал ее юной, видел, как она уезжала, и иногда спрашивает о ней.

Так что я осталась одна.

Клара. Без титула донья и без почтительного «сеньора де Вальдес».

Я последняя в замке Святого Духа.

Я пережила бури и невзгоды.

И много лжи.

Только Пласидо Карвахаль и женщина, потерявшая память, знают правду.

– Единственное надежное место… – сказал он мне в Мадриде.

– Которое стоит труда, чтобы жить, – отвечаю я, пока иду по дороге с розами в руках.

Я слишком припозднилась.

Я унаследовала характер доньи Инес даже в том, что так долго не умираю.

Не хочу присутствовать на закрытии «Светоча».

Я исписала от руки двадцать девять тетрадей, озаглавленных «Любовный дневник». Они пронумерованы и датированы.

Если кто-то найдет их в замке Святого Духа, когда меня уже не будет, прочтите их и вы узнаете мою историю, рассказанную моими словами.

А также историю доньи Инес и дона Густаво.

Историю Хайме, Леопольдо и Каталины.

Историю Сельсо.

Историю Инеситы, которая не умерла, так как родилась мертвой.

Историю Ренаты, Доминго, Лимиты, Марии Элены.

А также историю Исабелы, удостоенной нашей фамильной мраморной доски.

И историю Пласидо, единственного мужчины, сделавшего меня счастливой, когда я поняла, что такое счастье.

Не надо увековечивать ни мое имя в камне.

Ни мою фамилию.

Чтобы никому не лгать.

За неимением правды.