Сезар знал, что на самом деле даже ему трудно убить человека, что на это надо решиться, собрать себя и повелеть или самому занести кинжал. Это было привычным для него, но все еще событием. Он помнил лица своих жертв, и, хотя они не терзали его сны, забывать о них – он не забывал. То было напряжение до убийства, а вот с тем, что было после него, он столкнулся в первый раз.

Плакали Санча и Лукреция, изорвали свои одежды, сняли все украшения, велели нашить себе скромных траурных платьев. Не слушали песен, не приходили на пиры – ходили, взявшись за руки, разговаривали только друг с другом.

Сезар искал взгляда своей сестры, Хуан – своей любовницы, но женщины на них не смотрели. Женщины смотрели на тело, в гроб, в землю.

Бдела над ним Лукреция. Стояла на молитве в комнате с покойным. Долго стояла. Свеча почти догорела, и ноги затекли, но Лукреция этого не ощущала, все смотрела на Мадонну с младенцем. У Мадонны были золотые волосы, у младенца – светлые.

Я не сберегла – ты тоже не сберегла.

Будем вместе горевать.

Подошла потом к Альфонсо – еще раз посмотреть. Глаза у него уже запали, а рот приоткрылся. Утром тело должны были забрать для приготовлений к отправке в Неаполь и к похоронам. Сегодня была последняя ночь.

Лукреция склонилась над ним и увидела что-то на его шее, чего не видела раньше: длинный злато-рыжий волос. Ее, Лукреции, волос. То покрывало, что она соткала из своих волос, – Альфонсо им удушили.

Ее волосами его удушили.

Она прижала пальцы ко рту, и выбежала прочь, и бежала до своих покоев, и заперлась там, и никого не пускала, кроме своей горничной. Прощаться она не пошла, и Санча одна провожала гроб брата, отправляющегося в последнее путешествие на корабле. Он должен быть похоронен в усыпальнице, как предыдущие поколения королей Неаполя. Незаконный сын, он не имел на это права, но папа римский – вдохновитель его убийства – даровал ему такую честь.

Санча поцеловала брата в лоб, погладила по волосам. Как-то странно они были обрезаны: криво – надо же! А при жизни казалось, что лежат ровной золотой волной. Неужели это ее брат? Он так изменился за эти часы, которые провел мертвым. Санча схватила его за руку. Хорошо бы ей отправиться с ним на этом корабле. Бежать из этого прокаженного Рима, от этих деверей. Брата не пощадили – ее, наверно, тоже не пощадят, что бы там Хуан ни шептал ей на ухо в минуты любовного томления.

Тих стал дом де Борха, тих и печален. Женщины, что жили в нем, затаились до поры. Из уважения к их скорби все стали говорить шепотом и переобувать обувь, надевать при входе в дом мягкие туфли, каблуки которых не стучали по полу.

Думали братья – Сезар, Хуан, Джоффре, – что все пройдет, время вылечит. Но они плохо знали своих сестру и невестку.

Однажды утром, встав с кровати, Джоффре не нашел Санчи.

Попробуй найди одну красавицу-брюнетку с острым профилем во всей Италии. Много в Италии брюнеток, много в Италии красавиц – Италия ими славна.

Вода сквозь пальцы, иголка в стоге, кольцо, брошенное в море с обрыва.

Ускользнула Санча, упорхнула птичкой к себе в Неаполь.

Не стали и ловить. Включились крючкотворые адвокаты и законники, стали думать, как их развести с Джоффре – теперь, когда она его оставила, это могло быть легче.

Смешное положение брошенного мужа задело бы гордого человека, но Джоффре, в отличие от старших братьев, не был горд. Думали, что это еще юношеское, а потом он вырастет, изменится, но Джоффре вырос, а гордым не стал.

Как подрос, Джоффре попросился с Сезаром в поход. Любовь его не интересовала, а вот бомбарды – да. Сезар взял. Смотрел на младшего брата придирчиво, внимательно: думал, когда же тот станет на него похож. Но Джоффре так никогда и не стал.

Процесс развода затянулся на годы. Санча, жадная до жизни Санча, вернувшись к радостному двору своего отца, стала жить, как вольная вдова. Веселый двор был у короля Неаполя, шумный и праздничный, жаркий и морской, в нем плавятся головы, и самые ледяные чувства за один только день становятся водой.

Он был похож на римский. Только убивали тут меньше.

Санча, пока ждала развода и нового мужа, три раза вышла замуж без венца, и каждого мужа любила – почти до гроба. Кричала отцу, что выйдет именно за первого, второго, третьего, а если он ее не выдаст, так она бросится в море с утеса!

Отец, за такую дикость и ярость некогда полюбивший ее недостаточно высокородную мать, только лениво млел на жарком солнце, обмахиваемый маленьким мавританским пажом. Угроз дочери он не боялся.

Последним, кого полюбила Санча, был великолепный испанский капитан по имени Гонсало Фернандес из Кордовы. Это был блестящий военачальник, уже пятидесятилетний, седой и мудрый; и он сидел у ног королевской дочери, которая чесала его за ухом, словно большого пса, и рассказывал ей о странах, в которых он побывал, о Гранадском эмирате – мусульманской державе, которую он разрушил, о битвах, которые он выиграл, – и о той единственной, которую он проиграл.

Он был щитом и надеждой Неаполя – от французов.

Ходили слухи, что он, дважды вдовец, осмелился просить у короля ее руки. Когда король призвал к себе дочь и спросил ее, хочет ли она пойти за Великого капитана, Санча побледнела и еле-еле выдавила тихое: «Да». По такому ответу отец понял, что любовь ее на этот раз действительно глубока, и будто бы обещал ее руку Гонсало.

Но первый брак Санчи не был расторгнут, а война не была выиграна: и Гонсало с многими отрядами принялся скрытно терзать французское войско, а Санча осталась ждать своего капитана на вершине башни.

Там ее настигла болезнь – болезнь, рождающаяся от водорослей и грязного духа моря. И там же она умерла через несколько лет ожидания.

Так говорит история. Но хватит уже смертей и несчастных концов. Быть может, умерла какая-то другая, а отважная Санча, переодевшись мальчиком-оруженосцем, скакала во главе войска со своим капитаном – а потом просто не захотела возвращаться домой.

Можно поверить в это.